Национальная галерея Умбрии в Перудже. Дворец приоров. Перуджино
lj_paslen
07-04-2018 17:42
Пиком развития «умбрийской школы» оказывается творчество Перуджино и его учеников, самым известным из которых стал Рафаэль (хотя Пинтуриккьо мне гораздо милей), но для того, чтобы добраться до залов с Ваннуччи нужно пройти лабиринты третьего уровня с иконами на золотом фоне, спуститься на второй, плавно переходящий из художественной галереи в совсем уже этнографическое учреждение.
То есть, к вершинному явлению местной школы следует не подниматься, но, напротив, спускаться, что может показаться странным в каком-то другом городе, но только не здесь – Перуджа и сама по себе путана-перепутана, разбросана по холмам и урочищам, обжитым и заново обжитым да застроенным.
Тем более, что за анфиладой с загибом в шесть комнат с работами Перуджино и Пинтуриккьо наступает почти мгновенный упадок, если не сказать определённее: обрыв «живописной культуры», точно Перуджино пожрал в Перудже всё.
Ну, или она, выдав, наконец, протуберанец главных своих гениев, выдохлась и уснула. Духовно навеки почив.
Впрочем, начинается Национальная пинакотека Умбрии крайне эффектно, «с заступом»: чредой громадных залов, явно парадно-официального назначения.
Возле входа в первый из них, где, помимо островерхих полиптихов, залитых золотом, эффектно экспонируются деревянные распятья, скульптурные группы и витражи, стоит громадная декоративная рама – билеты проверяют как раз возле неё.
Входишь во внутренний двор палаццо с эффектными сводами и скульптурами, снятыми с обветренных фасадов дворца Приоров, поднимаешься по широкой лестнице (захватанные стены, вытертые ступени, угловатые, металлические перила) и попадаешь в тусклый, из-за обилия солнца, коридор, точно ты в замке.
Впрочем, палаццо Приори такой замок и есть. Вступая в музейный зал, посетитель как бы вступает во внутреннее пространство картины, скорее всего, написанной темперой по дереву, так как масло и холст появятся в Умбрии значительно позже.
Внутри картины
Из официальных покоев во всю длину дворца, вытекают два выставочных лабиринта, в которых «Византия» сплетается с готикой, сначала до полного единения, затем, окончательно расплетаясь в конце кватроченто, раздваиваясь на разные, но, тем не менее, параллельные процессы.
Известно же, что Сиена сильно опаздывала вслед за Флоренцией, самостийно вырабатывавшей ветры новейших течений, века за веками оставаясь центром итальянской готики. Что же тогда ждать от Перуджи, ощутимо чувствовавшей свою провинциальность даже по отношению к Сиене и до сих пор так до конца и не преодолевшей комплекса умбрийской неполноценности?
И когда Флоренция переживала внутри Возрождения «вторую готику», Перуджа ещё только-только справлялась с «первой».
Именно этой динамике внутри обездвиженности и посвящена десятка начальных залов, сходящихся в комнате с большим полиптихом Пьеро делла Франческа (видимо, чтобы рифма с Урбино выходила ещё более точной).
Умбрийская школа как раз и интересна как компромисс между готическим мейнстримом Сиены и продвинутыми исканиями Флоренции, идеально выраженный меланхолическим свечением Перуджино (явно подхваченным им у Франческа).
Сиена до последнего упорствовала в своей олдскульности, Флоренция забегала далеко вперёд, а Перуджа струилась между.
Внутри канона
Кажется, ничто так не изощряет зрение, как византийские и проторенессансные примитивы: очень уж манко увидеть в каждой из узких, позолоченных, островерхих досках точки оттаивания и отступления от канона, расколдованного художником в едва заметном очеловечивании лиц, развоплощении фигур, усложнении складок и поз, истончении сукцессии, нарастающем реализме архитектурных кулис, между которыми, порой, возникает подобие узнаваемого умбрийского пейзажа.
Есть какая-то непонятная закономерность в том, как нащупывание и проявление перспективы, особенно после Уччелло и Франческа, начинает влиять на индивидуальность лиц и движений, становящихся не просто осмысленными, но по-человечески одухотворёнными.
В этих залах («Полиптих из Сант-Антонио» Пьеро делла Франческа находится в 11-м зале) разные авторитеты предлагают зафиксироваться на разных, узловых для Перуджи, живописцах.
Прежде чем перейти к Перуджино и к Пинтуриккьо, Виппер обращает внимание на подслеповато облезлую «Мадонну с младенцем и ангелами» Джентиле да Фабриано (6 зал), «искусство [которого] послужило не столько к образованию местной живописной школы, сколько выполняло роль посредника между различными направлениями эпохи» и «Благовещение»Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пиком развития «умбрийской школы» оказывается творчество Перуджино и его учеников, самым известным из которых стал Рафаэль (хотя Пинтуриккьо мне гораздо милей), но для того, чтобы добраться до залов с Ваннуччи нужно пройти лабиринты третьего уровня с иконами на золотом фоне, спуститься на второй, плавно переходящий из художественной галереи в совсем уже этнографическое учреждение.
То есть, к вершинному явлению местной школы следует не подниматься, но, напротив, спускаться, что может показаться странным в каком-то другом городе, но только не здесь – Перуджа и сама по себе путана-перепутана, разбросана по холмам и урочищам, обжитым и заново обжитым да застроенным.
Тем более, что за анфиладой с загибом в шесть комнат с работами Перуджино и Пинтуриккьо наступает почти мгновенный упадок, если не сказать определённее: обрыв «живописной культуры», точно Перуджино пожрал в Перудже всё.
Ну, или она, выдав, наконец, протуберанец главных своих гениев, выдохлась и уснула. Духовно навеки почив.
Впрочем, начинается Национальная пинакотека Умбрии крайне эффектно, «с заступом»: чредой громадных залов, явно парадно-официального назначения.
Возле входа в первый из них, где, помимо островерхих полиптихов, залитых золотом, эффектно экспонируются деревянные распятья, скульптурные группы и витражи, стоит громадная декоративная рама – билеты проверяют как раз возле неё.
Входишь во внутренний двор палаццо с эффектными сводами и скульптурами, снятыми с обветренных фасадов дворца Приоров, поднимаешься по широкой лестнице (захватанные стены, вытертые ступени, угловатые, металлические перила) и попадаешь в тусклый, из-за обилия солнца, коридор, точно ты в замке.
Впрочем, палаццо Приори такой замок и есть. Вступая в музейный зал, посетитель как бы вступает во внутреннее пространство картины, скорее всего, написанной темперой по дереву, так как масло и холст появятся в Умбрии значительно позже.
Внутри картины
Из официальных покоев во всю длину дворца, вытекают два выставочных лабиринта, в которых «Византия» сплетается с готикой, сначала до полного единения, затем, окончательно расплетаясь в конце кватроченто, раздваиваясь на разные, но, тем не менее, параллельные процессы.
Известно же, что Сиена сильно опаздывала вслед за Флоренцией, самостийно вырабатывавшей ветры новейших течений, века за веками оставаясь центром итальянской готики. Что же тогда ждать от Перуджи, ощутимо чувствовавшей свою провинциальность даже по отношению к Сиене и до сих пор так до конца и не преодолевшей комплекса умбрийской неполноценности?
И когда Флоренция переживала внутри Возрождения «вторую готику», Перуджа ещё только-только справлялась с «первой».
Именно этой динамике внутри обездвиженности и посвящена десятка начальных залов, сходящихся в комнате с большим полиптихом Пьеро делла Франческа (видимо, чтобы рифма с Урбино выходила ещё более точной).
Умбрийская школа как раз и интересна как компромисс между готическим мейнстримом Сиены и продвинутыми исканиями Флоренции, идеально выраженный меланхолическим свечением Перуджино (явно подхваченным им у Франческа).
Сиена до последнего упорствовала в своей олдскульности, Флоренция забегала далеко вперёд, а Перуджа струилась между.
Внутри канона
Кажется, ничто так не изощряет зрение, как византийские и проторенессансные примитивы: очень уж манко увидеть в каждой из узких, позолоченных, островерхих досках точки оттаивания и отступления от канона, расколдованного художником в едва заметном очеловечивании лиц, развоплощении фигур, усложнении складок и поз, истончении сукцессии, нарастающем реализме архитектурных кулис, между которыми, порой, возникает подобие узнаваемого умбрийского пейзажа.
Есть какая-то непонятная закономерность в том, как нащупывание и проявление перспективы, особенно после Уччелло и Франческа, начинает влиять на индивидуальность лиц и движений, становящихся не просто осмысленными, но по-человечески одухотворёнными.
В этих залах («Полиптих из Сант-Антонио» Пьеро делла Франческа находится в 11-м зале) разные авторитеты предлагают зафиксироваться на разных, узловых для Перуджи, живописцах.
Прежде чем перейти к Перуджино и к Пинтуриккьо, Виппер обращает внимание на подслеповато облезлую «Мадонну с младенцем и ангелами» Джентиле да Фабриано (6 зал), «искусство [которого] послужило не столько к образованию местной живописной школы, сколько выполняло роль посредника между различными направлениями эпохи» и «Благовещение»
Фотографические комментарии к мартовской поездке на Северок
lj_paslen
06-04-2018 18:14
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Фотографические комментарии к мартовской поездке на Северок
lj_paslen
06-04-2018 18:14
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Фотографические комментарии к мартовской поездке на Северок
lj_paslen
06-04-2018 18:14
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Фотографические комментарии к мартовской поездке на Северок
lj_paslen
06-04-2018 18:14
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Фотографические комментарии к мартовской поездке на Северок
lj_paslen
06-04-2018 18:14
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В марте, как в апреле (иногда кажется, что это одно и то же) Северок особенно бесприютен - зима ещё не сошла окончательно, весна не наступила, и этот безымянный промежуток (зимняя весна? весенняя зима?), напоминающий то ли "Внутреннюю Монголию", то ли гармошку старого "Икаруса", которая может растягиваться бесконечно, нависает над районом в полном неглиже.
Кажется, такое состояние природы (грязь, слякоть, не пройти, не проехать, ни холодно, ни жарко, ни рыба, ни мясо, но ветрено и сыро) максимально соответствует внутренней сути безжалостного Комсомольского проспекта и его окрестностей (впрочем, теперь Северок разросся до стояния автономной Солнечной системы и измеряется совершенно другими единицами) - скудного, голодного, сухого.
Меня, конечно, продолжает сюда тянуть, как в своё законченное прошлое, но кажется только потому, что я окончательно отлепился от Северка и стал кем-то (чем-то) другим, окончательно чужим и пришлым.
Вполне возможно, что именно это непопадание внутрь так меня и привлекает - неглубина залегания моих визитов, скольжение, из которого так просто выскользнуть без следа и последствий.
Всё больше и больше мне кажется, что Северок - это остров, попасть на который можно попасть только по Дороге жизни, пока она не растаяла и не пошла к концу.
Таким мостом с Большой земли сюда для меня по-прежнему является "Красная точка", ради которой всё это совершается, ну, или наоборот - совершаясь, оно порождает следы в виде снимков, непонятных со стороны.
Описания мартовского хаджа, в который сделаны эти снимки тут: https://paslen.livejournal.com/2258889.html
Перуджа. Фотографии и описания из Сан-Пьетро и его окоёма
lj_paslen
05-04-2018 19:36
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похожЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похож
Перуджа. Фотографии и описания из Сан-Пьетро и его окоёма
lj_paslen
05-04-2018 19:36
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похожЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похож
Перуджа. Фотографии и описания из Сан-Пьетро и его окоёма
lj_paslen
05-04-2018 19:36
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похожЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похож
Перуджа. Фотографии и описания из Сан-Пьетро и его окоёма
lj_paslen
05-04-2018 19:36
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похожЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похож
Перуджа. Фотографии и описания из Сан-Пьетро и его окоёма
lj_paslen
05-04-2018 19:36
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похожЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Лайф-хак про церковь Сан-Петро, от пола до потолка забитой живописью - попросите открыть сакристию (это бесплатно): в ней Перуджино, если кому не хватило в Национальной галерее и в самой церкви) и роскошные взбитые сливки фресок в духе Вазари.
Пряничный интерьер не оставляет пустым ни единого свободного места - всюду или расписной, орнаментальный декор, или же тёмные, неподсвеченные маньеристские картины Антонио Василакиса (1592-1594), венецианского грека, участвовавшего в оформлении, например, Дворца Дожей и Сан-Джорджо Маджоре, ученика Веронезе, вмурованные во всестороннюю декоративность под завязку татуированных стен, напрочь сбивающих ориентировку на местности: центральный корабль главного нефа кажется (всё зависит от того, под каким углом посмотреть) то больше себя самого, то меньше, а, главное-то, что чем выше подымается темнота в нём, тем гуще становится воздух, под кессонными квадратными "облаками" Бенедетто ди Джованни Пьерантонио, загустевая там уже до полнейшей непроницаемости, несмотря на слуховые окна.
Однако, стоит оказаться в сакристии с большими окнами, и в ауре дневного света все эти росписи Сциллы Печеннини (1451), состоящие из прямоугольных сцен-картин Ветхого завета, обрамлены гротесками, утрачивают большую часть своей привлекательности. Сюда, однако, нужно идти за разрозненными фрагментами знаменитого полиптиха Сант-Агостино, созданного Перуджино
Однако, главный специалитет Сан-Петро, вошедший во все списки итальянских чудес света - диковинные подлокотники монашеских кресел (1525-1535) в алтарной части собора (туда пускают).
Стефано Дзамбелли из Бергамо украсил их фигурами и мордами сказочных и мистических существ, ни одно из них не повторяется, как и гротески, вырезанные на спинках.
В сочетании с разноцветными фресками, которые можно рассматривать в лоб, эффект поразительный: точно чередуешь крупные и панорамные планы.
Но главное в Сан-Петро для меня - место, в котором этот бывший бенедектинский монастырь находится. До него надо долго идти всё время вниз, постоянно удаляясь от центра, выходя за городские ворота и крепостные стены.
Постепенно людей на улицах становится меньше, тишины и покоя, осенней умиротворенности – всё больше и больше, а деревья по краям дороги – всё стройнее и выше.
Издали комплекс похож
Сборник рассказов Юрия Мамлеева "Утопи мою голову" (1990)
lj_paslen
04-04-2018 21:13
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кроликиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
«Потянулись скучные дни. Кошмар вошёл даже в суп, который они ели. Пелагея точно совсем онемела, и слёзы заменили ей слова. Целыми днями она плакала и исчезала из одного пространства в другое...»Мамлеевское посмертие не имеет метафизики – оно, подобно фильмам ленинградских некрореалистов, сугубо функционально и необходимо для того, чтобы даже тот свет, поверх всех невозможных барьеров, превратить в советскую коммуналку.
(«Жених»)
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кролики
Сборник рассказов Юрия Мамлеева "Утопи мою голову" (1990)
lj_paslen
04-04-2018 21:13
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кроликиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
«Потянулись скучные дни. Кошмар вошёл даже в суп, который они ели. Пелагея точно совсем онемела, и слёзы заменили ей слова. Целыми днями она плакала и исчезала из одного пространства в другое...»Мамлеевское посмертие не имеет метафизики – оно, подобно фильмам ленинградских некрореалистов, сугубо функционально и необходимо для того, чтобы даже тот свет, поверх всех невозможных барьеров, превратить в советскую коммуналку.
(«Жених»)
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кролики
Сборник рассказов Юрия Мамлеева "Утопи мою голову" (1990)
lj_paslen
04-04-2018 21:13
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кроликиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
«Потянулись скучные дни. Кошмар вошёл даже в суп, который они ели. Пелагея точно совсем онемела, и слёзы заменили ей слова. Целыми днями она плакала и исчезала из одного пространства в другое...»Мамлеевское посмертие не имеет метафизики – оно, подобно фильмам ленинградских некрореалистов, сугубо функционально и необходимо для того, чтобы даже тот свет, поверх всех невозможных барьеров, превратить в советскую коммуналку.
(«Жених»)
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кролики
Сборник рассказов Юрия Мамлеева "Утопи мою голову" (1990)
lj_paslen
04-04-2018 21:13
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кроликиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
«Потянулись скучные дни. Кошмар вошёл даже в суп, который они ели. Пелагея точно совсем онемела, и слёзы заменили ей слова. Целыми днями она плакала и исчезала из одного пространства в другое...»Мамлеевское посмертие не имеет метафизики – оно, подобно фильмам ленинградских некрореалистов, сугубо функционально и необходимо для того, чтобы даже тот свет, поверх всех невозможных барьеров, превратить в советскую коммуналку.
(«Жених»)
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кролики
Сборник рассказов Юрия Мамлеева "Утопи мою голову" (1990)
lj_paslen
04-04-2018 21:13
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кроликиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почему-то активно не хочется называть Мамлеева сюрреалистом, как это делает Юрий Нагибин в совершенно бестолковом вступительном эссе к этой первой мамлеевской книжке, вышедшей на его родине после возвращения из эмиграции.
30 его текстов, выпущенных в 1990 году книжной редакцией «Стиль» объединения «Всесоюзный молодёжный книжный центр» тиражом сто тысяч экземпляров по цене три рубля, были написаны ещё до отъезда в США, то есть, до 1975-го года, хотя в два предпоследних рассказа сборника, всё-таки, врываются «американские реалии» с упоминанием Манхеттена и Брайтон-бич.
Причём самая жирная нежить, упыри и вурдалаки, начинаются примерно с середины сборника, постепенно нарастая к финалу, в текстах которых автор уже не маскирует своей увлечённости разложёнкой избыточным абсурдом и «социальными мотивами»: эмиграция, видимо, помогла Мамлееву расслабиться и отпустить вожжи.
Но что значит «видимо»?
Так оно и есть: вторая половина сборника наполнена смакованием некроэстетики и авторским чавканьем, поэтизирующим самое для себя важное.
Из-за этой «любви к труположеству» Мамлеева, сплошь и рядом, называют сюрреалистом (видимо, скидывая в непонятную дефиницию всё подряд), а также прямым наследником Достоевского, имея ввиду его вдохновенный «Бобок».
У Достоевского, впрочем, вполне конкретная метафора и аллегория, тогда как метод Мамлеева ближе к открытиям Владимира Сорокина.
И если, как говорил Владимир Георгиевич, у него «буквы ебутся», то у Мамлеева буквы распадаются, продолжая являться, тем не менее, чистым концептуальным жестом и языковой игрой.
Язык у Мамлеева сочный, точный и яркий – он словно бы мыслит словесными формулами, являющимися явлением природы, форма и подача которых гораздо важнее смысла.
Все они словно бы предзаданы тексту, в котором и проявляются, проступают, как драгоценности в пустой руде.
«Гнилое бридо» Сорокина, кажется, именно из этой высокой мамлеевской поэзии и вырастает (интересно было бы проверить эту свою догадку о влиянии Мамлеева у самого Владимира Георгиевича, который тоже ведь не из пустоты взялся). Вырастает да распускается.
При том, что, например, рассказ «Письма к Кате» можно вполне посчитать прообразом переписки Мартина Алексеевича с профессором из «Нормы», которую Сорокин нормально так довёл до логического завершения.
Вступительное эссе Нагибина халтурно, во-первых, оттого, что ничего не объясняет, во-вторых, так как идёт на поводу у того, что попугайски повторяют другие, не привнося ничего нового и от себя лично.
Так, впрочем, почти всегда и поступает местная критика, особенно в трудных случаях, нуждающихся в определениях, принимая натоптыши чужих стереотипов за пируэты собственных рисковых открытий, но Нагибин, вроде бы, профессиональный писатель и должен гарантировать особый, ни на кого не похожий, взгляд.
Однако, вот же, не пронимает его мамлеевская Гекуба с отрезанной головой, похищенной прямо из уже захороненного гроба, не пронимает, даже ради космического, по нынешним меркам, тиража.
Между тем, типология Мамлеева, если не отвлекаться на эффектную и непривычную фактуру (у Сорокина-то она ещё непривычнее будет, ибо практически бессюжетна), поглаживающую и забалтывающую главные человеческие страхи, легко выводима из «языковых» подходов: некроэротика и некроэстетика этих рассказов Мамлеева фиксирует ментальность туповатого обывателя, привыкшего прямолинейно визуализировать любые, даже самые запредельные, сложности
«Потянулись скучные дни. Кошмар вошёл даже в суп, который они ели. Пелагея точно совсем онемела, и слёзы заменили ей слова. Целыми днями она плакала и исчезала из одного пространства в другое...»Мамлеевское посмертие не имеет метафизики – оно, подобно фильмам ленинградских некрореалистов, сугубо функционально и необходимо для того, чтобы даже тот свет, поверх всех невозможных барьеров, превратить в советскую коммуналку.
(«Жених»)
Мамлеева можно назвать как наследником Достоевского, так и продолжателем Зощенко, запечатлевающего тектонические бытовые сдвиги.
Вот и Мамлеев фиксирует для нас «карту мира» советского человека, запертого в совке, как в могиле; причём, в отличие от предшественников, Мамлееву совершенно не интересен подпольный «советский человек», как таковой – все мы нужны ему как подопытные кролики
Натюрморты умственной жизни. Март
lj_paslen
04-04-2018 17:27
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Натюрморты умственной жизни. Март
lj_paslen
04-04-2018 17:27
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Натюрморты умственной жизни. Март
lj_paslen
04-04-2018 17:27
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Натюрморты умственной жизни. Март
lj_paslen
04-04-2018 17:27
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.