"Богема" Джакомо Пуччини в Центре оперного пения Галины Вишневской. Постановка Ивана Поповски
lj_paslen
28-09-2018 17:27
В опере, созданной итальянцем о французах, разумеется, невозможно обойтись без стилизации.
Нынешняя «Богема» стилизована известным постановщиком Иваном Поповски под традиционное оперное представление с преувеличенными эмоциями, постоянным обыгрыванием бытовых реалий и подчёркнуто подробными взаимоотношениями персонажей между собой – тем более, что гипнотическая музыка Пуччини, подаваемая оркестром (дирижёр-постановщик Марко Боэми, дирижер представления Александр Соловьев) как словно бы омут, постепенно затягивающий в свои лепестки да складки не только героев, но и наблюдающих за всем этим зрителей, даёт для этого массу предпосылок.
Сценограф Андрей Климов сооружает на небольшой сцене оперного центра двухэтажную конструкцию, которую певцы обживают всем миром, особенно в «атмосферных» действиях первого акта – сначала «мансарду», высоко приподнятую над сценой, в которой обитают нищие друзья, та самая типичная богема, которую Пуччини воспевает на материале романа Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы», отыгрывают поэт Рудольф (Алексей Татаринцев из «Новой оперы»), художник Марсель (Андрей Дудин), музыкант Шанар (Василий Михутин) и философ Колен (Давид Целаури), к которым присоединяются то домохозяин Бенуа (Сергей Тиленков), а то и чахоточная золотошвейка Мими (Нестан Мебония) с изящным, кукольным совершенно личиком.
Канун Рождества и вся честная компания спускается вниз, где, после снятия накидок на мебели, возникает кафе «Момю», подаваемое точно также подробно, но не реалистично – так как опера же, всё-таки…
Но уже между сценами возникают вневременные условные сцены, в которых поют и говорят одно, а делают совершенно другое, для того, чтобы внутри постановки открылось какое-то иное, дополнительное изменение, а суета и наигрыш обернулись тщательно контролируемой постановочной краской.
Зачем это сделано станет понятнее после антракта, когда большая часть второго акта пройдет на фоне полузакрытого занавеса с эффектно падающими складками.
Хлопочущие лицами подробности схлопываются для того, чтобы в этой «Богеме» возник сквозняк некоторой инфернальности, занесённой сюда, видимо, рождественским снегом, падающим из-под колосников.
Поповски сталкивает два разных способа существования, чтобы снять несообразности либретто и превратить разные части спектакля в блуждающие воспоминания, словно бы показывая окончательно законченное прошлое из ещё ненаступившего будущего.
Необязательно, кстати, именно нашего – из будущего вообще, в котором обитают победители ситуации, сумевшие выбраться из бедности и разбогатеть, может быть, поскольку речь идёт о творческих личностях, добиться признания.
Чахоточная Мими обречена остаться там – в промозглой мансарде, тогда как все остальные, пережив её смерть и похоронив мученицу, идут жить дальше: всё проходит и это время, изображённое в спектакле, тоже пройдёт, став легендарным и самым что ни на есть наполненным, полноценным.
Показательно, что все хитовые арии, известные нам по многочисленным записям великих теноров, вываливаются на зрителя в первой половине спектакля.
Дальше опера не становится хуже, Пуччини постарался о её изысканном разнообразии, но все хиты остаются в прошлом уже на территории самого спектакля.
Дальше "оперная жизнь" начинает меняться, словно бы истончаясь по мере приближения к "нашему времени", наступающему уже после финала.
Вместо избыточных оперных складок здесь возникает что-то вроде условной «правды жизни», изображённой с помощью схематичной условности.
История Мими, то есть любовь двух нищих, обречённая на трагедь – это же как есть бытовуха, расцветшая в анклаве креативного класса, внутри тусовки бедных, но дико талантливых переростков.
Постановщик пользуется этим двоемирием, чтобы создать собственную игру, одновременно изощрённую и наивную. Надмирную.
Поповски ставит оперную вампуку с вторым дном, спектакль одновременно старомодный (заранее обжитой, уютный, понятный, словно бы провинциальный) и дико продвинутый, поскольку современный зритель много чего видел, повидал, знает и постоянно сравнивает всё со всем.
Ему нужно помочь задать внутри постановки несколько противоречивых потоков, пару разных агрегатных состояний проживания сюжета, с тем, чтобы герменевтическая машинка заработала на полную мощь.
Я понял столкновение разных манер таким образом, кто-то – совершенно иначе, так как, в общем-то, неважно, что у этой машинки внутри.
ВполнеЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В опере, созданной итальянцем о французах, разумеется, невозможно обойтись без стилизации.
Нынешняя «Богема» стилизована известным постановщиком Иваном Поповски под традиционное оперное представление с преувеличенными эмоциями, постоянным обыгрыванием бытовых реалий и подчёркнуто подробными взаимоотношениями персонажей между собой – тем более, что гипнотическая музыка Пуччини, подаваемая оркестром (дирижёр-постановщик Марко Боэми, дирижер представления Александр Соловьев) как словно бы омут, постепенно затягивающий в свои лепестки да складки не только героев, но и наблюдающих за всем этим зрителей, даёт для этого массу предпосылок.
Сценограф Андрей Климов сооружает на небольшой сцене оперного центра двухэтажную конструкцию, которую певцы обживают всем миром, особенно в «атмосферных» действиях первого акта – сначала «мансарду», высоко приподнятую над сценой, в которой обитают нищие друзья, та самая типичная богема, которую Пуччини воспевает на материале романа Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы», отыгрывают поэт Рудольф (Алексей Татаринцев из «Новой оперы»), художник Марсель (Андрей Дудин), музыкант Шанар (Василий Михутин) и философ Колен (Давид Целаури), к которым присоединяются то домохозяин Бенуа (Сергей Тиленков), а то и чахоточная золотошвейка Мими (Нестан Мебония) с изящным, кукольным совершенно личиком.
Канун Рождества и вся честная компания спускается вниз, где, после снятия накидок на мебели, возникает кафе «Момю», подаваемое точно также подробно, но не реалистично – так как опера же, всё-таки…
Но уже между сценами возникают вневременные условные сцены, в которых поют и говорят одно, а делают совершенно другое, для того, чтобы внутри постановки открылось какое-то иное, дополнительное изменение, а суета и наигрыш обернулись тщательно контролируемой постановочной краской.
Зачем это сделано станет понятнее после антракта, когда большая часть второго акта пройдет на фоне полузакрытого занавеса с эффектно падающими складками.
Хлопочущие лицами подробности схлопываются для того, чтобы в этой «Богеме» возник сквозняк некоторой инфернальности, занесённой сюда, видимо, рождественским снегом, падающим из-под колосников.
Поповски сталкивает два разных способа существования, чтобы снять несообразности либретто и превратить разные части спектакля в блуждающие воспоминания, словно бы показывая окончательно законченное прошлое из ещё ненаступившего будущего.
Необязательно, кстати, именно нашего – из будущего вообще, в котором обитают победители ситуации, сумевшие выбраться из бедности и разбогатеть, может быть, поскольку речь идёт о творческих личностях, добиться признания.
Чахоточная Мими обречена остаться там – в промозглой мансарде, тогда как все остальные, пережив её смерть и похоронив мученицу, идут жить дальше: всё проходит и это время, изображённое в спектакле, тоже пройдёт, став легендарным и самым что ни на есть наполненным, полноценным.
Показательно, что все хитовые арии, известные нам по многочисленным записям великих теноров, вываливаются на зрителя в первой половине спектакля.
Дальше опера не становится хуже, Пуччини постарался о её изысканном разнообразии, но все хиты остаются в прошлом уже на территории самого спектакля.
Дальше "оперная жизнь" начинает меняться, словно бы истончаясь по мере приближения к "нашему времени", наступающему уже после финала.
Вместо избыточных оперных складок здесь возникает что-то вроде условной «правды жизни», изображённой с помощью схематичной условности.
История Мими, то есть любовь двух нищих, обречённая на трагедь – это же как есть бытовуха, расцветшая в анклаве креативного класса, внутри тусовки бедных, но дико талантливых переростков.
Постановщик пользуется этим двоемирием, чтобы создать собственную игру, одновременно изощрённую и наивную. Надмирную.
Поповски ставит оперную вампуку с вторым дном, спектакль одновременно старомодный (заранее обжитой, уютный, понятный, словно бы провинциальный) и дико продвинутый, поскольку современный зритель много чего видел, повидал, знает и постоянно сравнивает всё со всем.
Ему нужно помочь задать внутри постановки несколько противоречивых потоков, пару разных агрегатных состояний проживания сюжета, с тем, чтобы герменевтическая машинка заработала на полную мощь.
Я понял столкновение разных манер таким образом, кто-то – совершенно иначе, так как, в общем-то, неважно, что у этой машинки внутри.
Вполне
Мои твиты
lj_paslen
27-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 17:44: Эту кавказскую, остроносую бабулю с больными, распухшими ногами в инвалидной коляске помню с самого начала жизни на… https://t.co/3Wndvsidvf
- Ср, 21:04: Удлинение ночи мирволит большей погружённости в себя. Воздух стал плотным, видимым даже днём. Солнце теперь похоже… https://t.co/KVR9ZgYIKY
Живая история Сокола. Бабушка у "Биллы"
lj_paslen
27-09-2018 12:00
Эту кавказскую, остроносую бабулю с больными, распухшими ногами в инвалидной коляске помню с самого начала жизни на Соколе, когда "Билла" была в самом начале XXI века ещё даже не "Рамстором", а "Ситистором".
(Помнит ли хоть кто-нибудь что в этом здании было до Ситистора?)
Но бабушка эта уже тогда торговала пожухлыми букетами, явно пользуясь каким-то привилегированным отношением, ибо торговля неликвидными цветами выглядела лишь как необязательный повод чувствовать себя занятой, нужной незримому семейству (обязательно большому) и проводить день на свежем воздухе.
За бабушкой явно ходят, уж точно присматривают и не гоняют с насиженного места, хотя она и не без странностей, но никому не мешает, а если задуматься, то вполне и исполняет роль гения места - по крайней мере, каждый раз, возвращаясь на Сокол после длительного отсутствия, я иду к "Билле" не без некоторого страха - вдруг сегодня бабулька того... пропала...
Раньше такого колорита было много, теперь почти не осталось, хотя на Усиевича ещё встречаются... персонажи.
В соседнем дворе живёт один такой любитель Софии Ротару в котелке, бабочке, с тростью и магнитофоном, который он таскает на плече - однажды я писал о нём.
В последний раз я видел его у кондитерской Караваевых и он, пританцовывая на ходу, объяснял двум девочкам про строение и тайны Вселенной...
В обед бабулю снимала группа габриляновского канала "Life" и бабка ловко косила под бездомную и беспамятную.
Хотя, кто его знает, вдруг она такая и есть.
По крайней мере, на звёздный час это никак не походило.
Но тогда интересно - где же она берёт цветы, которые сердобольные всехсвятцы и гости района у Амбулаторного пруда выкупают у торговки из одной только жалости?
Придется ждать ролик, заходить для этого на богомерзкий сайт.
Кажется, это называется "не трогай лихо": теперь с бабулькой может что-то такое случиться, словно бы непривычные обстоятельства способны выбить её "судьбу из седла..."
Вот что такое угнетённое сознание: только бы бояться...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Эту кавказскую, остроносую бабулю с больными, распухшими ногами в инвалидной коляске помню с самого начала жизни на Соколе, когда "Билла" была в самом начале XXI века ещё даже не "Рамстором", а "Ситистором".
Но бабушка эта уже тогда торговала пожухлыми букетами, явно пользуясь каким-то привилегированным отношением, ибо торговля неликвидными цветами выглядела лишь как необязательный повод чувствовать себя занятой, нужной незримому семейству (обязательно большому) и проводить день на свежем воздухе.
За бабушкой явно ходят, уж точно присматривают и не гоняют с насиженного места, хотя она и не без странностей, но никому не мешает, а если задуматься, то вполне и исполняет роль гения места - по крайней мере, каждый раз, возвращаясь на Сокол после длительного отсутствия, я иду к "Билле" не без некоторого страха - вдруг сегодня бабулька того... пропала...
Раньше такого колорита было много, теперь почти не осталось, хотя на Усиевича ещё встречаются... персонажи.
В соседнем дворе живёт один такой любитель Софии Ротару в котелке, бабочке, с тростью и магнитофоном, который он таскает на плече - однажды я писал о нём.
В последний раз я видел его у кондитерской Караваевых и он, пританцовывая на ходу, объяснял двум девочкам про строение и тайны Вселенной...
В обед бабулю снимала группа габриляновского канала "Life" и бабка ловко косила под бездомную и беспамятную.
Хотя, кто его знает, вдруг она такая и есть.
По крайней мере, на звёздный час это никак не походило.
Но тогда интересно - где же она берёт цветы, которые сердобольные всехсвятцы и гости района у Амбулаторного пруда выкупают у торговки из одной только жалости?
Придется ждать ролик, заходить для этого на богомерзкий сайт.
Кажется, это называется "не трогай лихо": теперь с бабулькой может что-то такое случиться, словно бы непривычные обстоятельства способны выбить её "судьбу из седла..."
Вот что такое угнетённое сознание: только бы бояться...
Мои твиты
lj_paslen
26-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 09:54: Для своей персональной рубрики на "Горьком" написал эссе о двух книгах выдающегося исследователя Гоголя, с Гоголем,… https://t.co/WLk7u5v2jV
- Ср, 10:13: Написал эссе о двух книгах выдающегося исследователя Гоголя. В "Гнезда русской культуры" Юрий Манн пишет о кружке С… https://t.co/4Zwl8AhYkO
Мои твиты
lj_paslen
26-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 09:54: Для своей персональной рубрики на "Горьком" написал эссе о двух книгах выдающегося исследователя Гоголя, с Гоголем,… https://t.co/WLk7u5v2jV
- Ср, 10:13: Написал эссе о двух книгах выдающегося исследователя Гоголя. В "Гнезда русской культуры" Юрий Манн пишет о кружке С… https://t.co/4Zwl8AhYkO
Мои твиты
lj_paslen
26-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 09:54: Для своей персональной рубрики на "Горьком" написал эссе о двух книгах выдающегося исследователя Гоголя, с Гоголем, правда связанных опосредованно. В одной из них ("Гнезда русской культуры") Юрий Манн пишет о кружке Николая Станкевича и семье Аксаковых, в другой ("Карпо Соленик. "Решительно комический талант") об устройстве и особенностях провинциального театра, в основном, в Харькове и в Одессе середины XIX века, идеально встраивающихся в модную тенденцию монографий о том, что нельзя увидеть или хотя бы пощупать.
- Ср, 21:04: Удлинение ночи мирволит большей погружённости в себя. Как Гоголь писал, "на всю насосную завёртку". Воздух стал плотным, видимым даже днём. Солнце теперь похоже на текстуру мать-и-мачехи - с шелковым, прохладным исподом.
Долго не мог понять, что мне напоминают падшие листья на мокром асфальте, пока не вспомнил о рокайльных картушах, украшающих залы Екатерининского дворца и покрытых позолотой. Обожаю, когда природа подражает искусству - в такие мгновенья чувствуешь себя практически всевластным.
Мои твиты
lj_paslen
25-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 21:55: Богема» Дж. Пуччини. Центр оперного пения Галины Вишневской, партер, 7 ряд, 10 место https://t.co/k5xcUZCIJ0
- Пн, 23:56: Театр особенно хорош во время дождя. Особенно для слезливой оперы о лишениях, вроде «Богемы», внутри которой идёт с… https://t.co/577a0oSWIB
Мои твиты
lj_paslen
23-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 15:06: Написал в ЖЖ зачем нынешний концерт Большого фестиваля РНО объединил ударные номера из двух опер по повести Гоголя… https://t.co/L2guo0dhzF
- Вс, 06:11: Проснулся в темноте от отдалённого грома за окном, запаха свежести и совершенно летнего сна - душного и постапокали… https://t.co/Jwro157LYn
Мои твиты
lj_paslen
23-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 15:06: Написал в ЖЖ зачем нынешний концерт Большого фестиваля РНО объединил ударные номера из двух опер по повести Гоголя… https://t.co/L2guo0dhzF
- Вс, 06:11: Проснулся в темноте от отдалённого грома за окном, запаха свежести и совершенно летнего сна - душного и постапокали… https://t.co/Jwro157LYn
Позвоночник флейты. Гоголевские оперы Чайковского и Римского-Корсакова на 10-м Фестивале РНО в КЗЧ
lj_paslen
22-09-2018 03:19
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Позвоночник флейты. Гоголевские оперы Чайковского и Римского-Корсакова на 10-м Фестивале РНО в КЗЧ
lj_paslen
22-09-2018 03:19
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
21-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 05:40: Это и есть Бабье лето? В этом году оно накрыло без перерыва, точно август тянет резину и можно понять как выглядит… https://t.co/3UikV0cEZ4
Мои твиты
lj_paslen
19-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 02:17: В комнатах начинается традиционная подмерзайка с ломотой суставов, а во дворах - особенно темные вечера, остро пахн… https://t.co/xLWq97ndNa
Мои твиты
lj_paslen
19-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 02:17: В комнатах начинается традиционная подмерзайка с ломотой суставов, а во дворах - особенно темные вечера, остро пахн… https://t.co/xLWq97ndNa
Мои твиты
lj_paslen
18-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 10:03: Последние книжные приобретения (причём, даже не все): и вот как быть со всем этим? https://t.co/yWEcoAqynW
Мои твиты
lj_paslen
17-09-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 22:59: Из-за воспоминаний и ассоциаций текст получился длиннее обычной рецензии, поэтому пришлось пропустить некоторые важ… https://t.co/jFc72NhpMa
10-й Большой фестиваль РНО. Россини, Брух, Шостакович. Солист - Вадим Репин, дирижёр Михаил Плетнё
lj_paslen
16-09-2018 22:55
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённыйЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённый
10-й Большой фестиваль РНО. Россини, Брух, Шостакович. Солист - Вадим Репин, дирижёр Михаил Плетнё
lj_paslen
16-09-2018 22:55
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённыйЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённый
10-й Большой фестиваль РНО. Россини, Брух, Шостакович. Солист - Вадим Репин, дирижёр Михаил Плетнё
lj_paslen
16-09-2018 22:55
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённыйЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённый
10-й Большой фестиваль РНО. Россини, Брух, Шостакович. Солист - Вадим Репин, дирижёр Михаил Плетнё
lj_paslen
16-09-2018 22:55
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённыйЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».
Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.
В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.
Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.
Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.
Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.
Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.
Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.
Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.
В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.
Схожие чувства, к примеру, у меня вызывают телетрансляции из Букингемского дворца, максимально заостряющего разницу между тем, что окружает нас в жизни – и тем, что можно увидеть «с той стороны зеркального стекла».
Недавно у меня даже была мысль заглянуть в дневники Есина за сентябрь 2010-ого и прочесть, что он там написал про тот давнишний концерт, но, честно говоря, я не могу перечитывать даже собственные свои записи того времени, очень уж стыдно.
Ссылки втыкаю вслепую.
Тем более, когда увертюра к «Вильгельму Теллю» возвращает старый обжиг.
Тем более, что, избрав однажды направление с «заглядыванием в бездну», десять лет спустя, Михаил Плетнёв продвинулся по нему до каких-то запредельных величин.
Вот и Россини сегодня звучал сегодня, через паузы и замедления, точно Плетнёв заглядывал за интерфейс, вскрывал коробочку, чтобы изнутри показать как эта машинерия фунциклирует.
И Россини звучал без привычного тепла (так бывает, если в Инстаграме выбрать фильтр, лишающий снимок «солнечности»), хотя и задушевно, совсем по-русски, словно бы какой-нибудь композитор «Могучей кучки», обобщённый