2. Пизанский триптих. Воспоминание о Кампосанто на "Поле чудес"
lj_paslen
06-03-2019 12:13
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
2. Пизанский триптих. Воспоминание о Кампосанто на "Поле чудес"
lj_paslen
06-03-2019 12:13
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Безобразный Ренессанс: Секс, жесткость, разврат в век красоты" Александра Ли. "Кучково поле", 2016
lj_paslen
05-03-2019 20:32
“Безобразный Ренессанс” не совсем верный перевод названия «Ugly Renaissance», поскольку Александр Ли даёт именно что законченный образ определённой исторической эпохи, по крупицам (по косточкам, по самым разным проявлениям общественной, культурной, политической и религиозной жизни) рассматривая то, из чего она состояла – эпилог книги называется «Окно и зеркало», что тянет и на образ, и на обобщение уровня «Топор и икона».
Это такое междисциплинарное обобщение и эссенция целой библиотеки проштудированных книг, которые вряд ли открывают что-то принципиально новое, однако, наводят порядок в том, что мы уже знаем, надёргав сведения об итальянской жизни и культуре разных веков из самых разных источников.
Причём, это не палимпсест и не дайджест, но огромная масса знаний, обработанных под соусом определённой концепции, для которой главное то, что высокое искусство рождается из низких материй.
Альберти говорил, что любая «правильная» картина должна быть, прежде всего, окном в реальность (возможно, и идеальную, так как лучшие художники обязаны быть исключительными иллюзионистами), а уже потом зеркалом, в котором отражается не только Возрождение, но и нынешние наши пост-травматические состояния.
Потому что Ли описывает материи, важные с точки зрения именно нынешнего состояния цивилизации, уделяя во второй половине «Безобразного Ренессанса» массу внимания, например, антисемитизму, антиисламизму и прочим неполиткорректным фанабериям средневековых людей, развитие которых диалектически шло в двух противоположных направлениях.
С одной стороны, эпоха географических открытий расширяла возможности интеллекта (а также терпимости, разнообразия знаний и искусств, не говоря уже о количестве товаров и специй), но, с другой, укрепляя ксенофобию и ограниченность. Свет знаний, рано или поздно, оборачивается своей теневой стороной, хотя следы этого света всё равно будут прекрасны.
Особенно с течением, проистечением времени.
Ну, то есть, добросовестный Александр Ли освоил огромную библиотеку, сжав каждый из источников до состояния абзаца (ну, или, отдельной небольшой главы) для того, чтобы показать из какого сора возникали главные шедевры мирового искусства.
Больше всего он уделает внимание жизни Флоренции, где правили Медичи, построившие почти идеальный (максимально продуктивный) механизм меценатства, поскольку, безродные и нелигитимные, они нуждались в упрочении и прославлении как никто другой, – и в Риме, чтобы на примере Ватикана и римских пап, вернувшихся из авиньонского заточения, показать, каким образом укреплялась и развращалась их власть – разумеется, через строительство неповторимых палаццо и храмов.
Особенно тщательно Ли проработал часть, посвящённую устройству флорентийской жизни, которая разложена им не только на важнейшие составляющие (от устройства парламента и вплоть до особенностей торговли сукном), но и олицетворена несколькими яркими историческими персонами.
Больше всего нам повезло здесь с Микеланджело, фрагменты биографии которого ловко увязаны с моментами флорентийской истории и искусства.
Во второй части «Безобразного Ренессанса» возникает Филиппо Липпи – для того, чтобы рассказать об эпохе великих географических открытий и о нравах, менявшихся под воздействием контактов с арабами и африканцами, Ли вспоминает историю пленения Липпи пиратами, позаимствованную им у Вазари и документально не подтверждённую, но, разумеется, эффектную.
Более того, апокриф о пиратах, продавших Липпи-старшего в рабство, нигде, кроме Вазари, кажется, не упоминается, тем не менее, Ли постоянно припоминает об арабских буквах, использованных Липпи в оформлении одеяний богородицы в луврском «Алтаре Барбадори».
Это ещё один красивый ход, облегчающий восприятие ренессансной политэкономии – показывать особенности политики и идеологии через конкретные произведения искусства.
Описывая процесс создания «Давида», Ли вспоминает самых заметных банкиров и священников Флоренции тех времён (а также друзей Микеланджело – славных гуманитарных и естественнонаучных интеллектуалов и идеологов гуманизма), хотя наиболее наглядные параллели у него выходят на основе фрески Беноццо Гоццоли «Поклонение волхвов» из Палаццо Медичи-Рикарди.
Особенности эротики, семейного кодекса и дружеских отношений Ли точно также рассматривает на примере жизни Микеланджело – его писем, свидетельств и даже стихов, рассказывая биографии не только известных философов, но и красивых юношей, которых Микеланджело одаривал не только своимЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
“Безобразный Ренессанс” не совсем верный перевод названия «Ugly Renaissance», поскольку Александр Ли даёт именно что законченный образ определённой исторической эпохи, по крупицам (по косточкам, по самым разным проявлениям общественной, культурной, политической и религиозной жизни) рассматривая то, из чего она состояла – эпилог книги называется «Окно и зеркало», что тянет и на образ, и на обобщение уровня «Топор и икона».
Это такое междисциплинарное обобщение и эссенция целой библиотеки проштудированных книг, которые вряд ли открывают что-то принципиально новое, однако, наводят порядок в том, что мы уже знаем, надёргав сведения об итальянской жизни и культуре разных веков из самых разных источников.
Причём, это не палимпсест и не дайджест, но огромная масса знаний, обработанных под соусом определённой концепции, для которой главное то, что высокое искусство рождается из низких материй.
Альберти говорил, что любая «правильная» картина должна быть, прежде всего, окном в реальность (возможно, и идеальную, так как лучшие художники обязаны быть исключительными иллюзионистами), а уже потом зеркалом, в котором отражается не только Возрождение, но и нынешние наши пост-травматические состояния.
Потому что Ли описывает материи, важные с точки зрения именно нынешнего состояния цивилизации, уделяя во второй половине «Безобразного Ренессанса» массу внимания, например, антисемитизму, антиисламизму и прочим неполиткорректным фанабериям средневековых людей, развитие которых диалектически шло в двух противоположных направлениях.
С одной стороны, эпоха географических открытий расширяла возможности интеллекта (а также терпимости, разнообразия знаний и искусств, не говоря уже о количестве товаров и специй), но, с другой, укрепляя ксенофобию и ограниченность. Свет знаний, рано или поздно, оборачивается своей теневой стороной, хотя следы этого света всё равно будут прекрасны.
Особенно с течением, проистечением времени.
Ну, то есть, добросовестный Александр Ли освоил огромную библиотеку, сжав каждый из источников до состояния абзаца (ну, или, отдельной небольшой главы) для того, чтобы показать из какого сора возникали главные шедевры мирового искусства.
Больше всего он уделает внимание жизни Флоренции, где правили Медичи, построившие почти идеальный (максимально продуктивный) механизм меценатства, поскольку, безродные и нелигитимные, они нуждались в упрочении и прославлении как никто другой, – и в Риме, чтобы на примере Ватикана и римских пап, вернувшихся из авиньонского заточения, показать, каким образом укреплялась и развращалась их власть – разумеется, через строительство неповторимых палаццо и храмов.
Особенно тщательно Ли проработал часть, посвящённую устройству флорентийской жизни, которая разложена им не только на важнейшие составляющие (от устройства парламента и вплоть до особенностей торговли сукном), но и олицетворена несколькими яркими историческими персонами.
Больше всего нам повезло здесь с Микеланджело, фрагменты биографии которого ловко увязаны с моментами флорентийской истории и искусства.
Во второй части «Безобразного Ренессанса» возникает Филиппо Липпи – для того, чтобы рассказать об эпохе великих географических открытий и о нравах, менявшихся под воздействием контактов с арабами и африканцами, Ли вспоминает историю пленения Липпи пиратами, позаимствованную им у Вазари и документально не подтверждённую, но, разумеется, эффектную.
Более того, апокриф о пиратах, продавших Липпи-старшего в рабство, нигде, кроме Вазари, кажется, не упоминается, тем не менее, Ли постоянно припоминает об арабских буквах, использованных Липпи в оформлении одеяний богородицы в луврском «Алтаре Барбадори».
Это ещё один красивый ход, облегчающий восприятие ренессансной политэкономии – показывать особенности политики и идеологии через конкретные произведения искусства.
Описывая процесс создания «Давида», Ли вспоминает самых заметных банкиров и священников Флоренции тех времён (а также друзей Микеланджело – славных гуманитарных и естественнонаучных интеллектуалов и идеологов гуманизма), хотя наиболее наглядные параллели у него выходят на основе фрески Беноццо Гоццоли «Поклонение волхвов» из Палаццо Медичи-Рикарди.
Особенности эротики, семейного кодекса и дружеских отношений Ли точно также рассматривает на примере жизни Микеланджело – его писем, свидетельств и даже стихов, рассказывая биографии не только известных философов, но и красивых юношей, которых Микеланджело одаривал не только своим
Посёлок АМЗ а феврале, который концом зимы не является. 74 фотографии
lj_paslen
05-03-2019 09:22
Иногда хочется, чтоб зима была вечной.
Подмораживала чтобы, и хранила в полураспахнутом виде.
Чтобы спалось хорошо и всё время хотелось бы спать.
Зима нам ближе и понятнее.
Уютнее - и с точки зрения прикрыть говно человеческое во много раз лучше весны и всего остального.
И с точки зрения сохранности-то уж точно.
Спать, спать и хранится. Хорониться.
Чем старее - тем труднее, конечно, это всё переживать
Как на горку корачиться
Любое время года даётся с трудом как поездка на окраины
Точнее, так: любое время года ок, за исключением лета (хотя возможны исключения), трудно даются переключения
Вот когда из одного агрегатного состояния в другое
То, что раньше называлось "отдыхом".
Теперь жить и означает трудиться.
Блин, опять не про посёлок.
Просто кажется, что февраль еще не кончился.
Зима закончилась, а мы с февралём еще нет.
Он же, если задуматься да приглядеться - самый длинный месяц в году.
С оттяжкой.
С добавлением ещё и 14-ти календарных
С добавлением ещё и таянья снега
С увеличением дня и ощущения продолжительности жизни
С сохранением статус кво внутри
Пока трава не появится.
У нас сегодня солнце и капель
День жестянщика и макрель
Парки бледной лепетанье
Девки гуляют и мне весело
Сугробы, которые я копил с прошлого года съёжились изнутри, сгорбились, высохли до состояния заветренного сухаря
Посёлок тоже немного съёжился, кажется
Словно он каждую зиму съёживается - и не расправляется обратно
Больше народу - меньше кислороду
Меньше кислороду - больше выходных.
Вот я делаю этот пост и он бесконечен, как этот февраль, монотонен, разница только в оттенках
В конфигурациях и сортах снега,
В людях, встреченных по дороге домой
И из дома
В феврале все такие отдельные, одинокие, атомированные
Даже телевизор смотреть не хочется или некогда
Хотя, если оглянуться назад, то и не скажешь, чем весь февраль занимался
Как всю зиму провёл.
Этот текст может закончиться на любом месте
Вот как жизнь.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Иногда хочется, чтоб зима была вечной.
Подмораживала чтобы, и хранила в полураспахнутом виде.
Чтобы спалось хорошо и всё время хотелось бы спать.
Зима нам ближе и понятнее.
Уютнее - и с точки зрения прикрыть говно человеческое во много раз лучше весны и всего остального.
И с точки зрения сохранности-то уж точно.
Спать, спать и хранится. Хорониться.
Чем старее - тем труднее, конечно, это всё переживать
Как на горку корачиться
Любое время года даётся с трудом как поездка на окраины
Точнее, так: любое время года ок, за исключением лета (хотя возможны исключения), трудно даются переключения
Вот когда из одного агрегатного состояния в другое
То, что раньше называлось "отдыхом".
Теперь жить и означает трудиться.
Блин, опять не про посёлок.
Просто кажется, что февраль еще не кончился.
Зима закончилась, а мы с февралём еще нет.
Он же, если задуматься да приглядеться - самый длинный месяц в году.
С оттяжкой.
С добавлением ещё и 14-ти календарных
С добавлением ещё и таянья снега
С увеличением дня и ощущения продолжительности жизни
С сохранением статус кво внутри
Пока трава не появится.
У нас сегодня солнце и капель
День жестянщика и макрель
Парки бледной лепетанье
Девки гуляют и мне весело
Сугробы, которые я копил с прошлого года съёжились изнутри, сгорбились, высохли до состояния заветренного сухаря
Посёлок тоже немного съёжился, кажется
Словно он каждую зиму съёживается - и не расправляется обратно
Больше народу - меньше кислороду
Меньше кислороду - больше выходных.
Вот я делаю этот пост и он бесконечен, как этот февраль, монотонен, разница только в оттенках
В конфигурациях и сортах снега,
В людях, встреченных по дороге домой
И из дома
В феврале все такие отдельные, одинокие, атомированные
Даже телевизор смотреть не хочется или некогда
Хотя, если оглянуться назад, то и не скажешь, чем весь февраль занимался
Как всю зиму провёл.
Этот текст может закончиться на любом месте
Вот как жизнь.
1. Пизанский триптих. Санта-Мария делла Спина. Площадь рыцарей. Башня голода. Поле чудес
lj_paslen
04-03-2019 22:32
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
1. Пизанский триптих. Санта-Мария делла Спина. Площадь рыцарей. Башня голода. Поле чудес
lj_paslen
04-03-2019 22:32
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
03-03-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 06:24: Много ли человеку той зимы надо? Два Рождества; сильные заморозки - но чтобы не дольше недели, так как иначе подкат… https://t.co/hIjGf6ivd3
- Вс, 11:03: 113. Окно в февраль. АМЗ, правила и исключения https://t.co/nB1ZHBNRAg
- Вс, 11:08: 36 очередных снимков из зимнего окна на закончившийся месяц - причём, в этот раз, исключением, решил сохранить и из… https://t.co/ySdlK6lhph
113. Окно в февраль. АМЗ, правила и исключения
lj_paslen
03-03-2019 11:03
Подробности собирал буквально по крохам, так как небо весь месяц было однообразным - из-за повышенной снежности, однако, переключалось одно сугубо из одного режима (отёчности ватных оттенков) в другой (незамутнённой чистоты) и обратно.
Зато вышли беспрецендентные холода, из-за чего на окне перед моим носом стали образовываться фигуристые каракатицы да ледяные инфузории в эстетике огуречных узоров.
Исключения ради, решил заснять и их тоже, тем более, что они такие же временные и нестойкие, как отсутствующие облака.
Итак, тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, январь, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2344475.html
Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за февраль 2018 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Фото за февраль 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2142207.html
Фото за февраль 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2027596.html
Фото за февраль 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1908605.html
февраль в 2013 году: http://paslen.livejournal.com/1629826.html
Февраль в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1034179.html
Февраль в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/825624.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Подробности собирал буквально по крохам, так как небо весь месяц было однообразным - из-за повышенной снежности, однако, переключалось одно сугубо из одного режима (отёчности ватных оттенков) в другой (незамутнённой чистоты) и обратно.
Зато вышли беспрецендентные холода, из-за чего на окне перед моим носом стали образовываться фигуристые каракатицы да ледяные инфузории в эстетике огуречных узоров.
Исключения ради, решил заснять и их тоже, тем более, что они такие же временные и нестойкие, как отсутствующие облака.
Итак, тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, январь, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2344475.html
Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за февраль 2018 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Фото за февраль 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2142207.html
Фото за февраль 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2027596.html
Фото за февраль 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1908605.html
февраль в 2013 году: http://paslen.livejournal.com/1629826.html
Февраль в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1034179.html
Февраль в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/825624.html
Воспоминания Анны Григорьевны Достоевской ("Литературные мемуары", М., 1987)
lj_paslen
28-02-2019 10:22
Ощущение, будто Достоевский был бедоносцем – притягивал к себе если не беду в чистом виде, то многократное усложнение обстоятельств, словно бы была в нём некая скважина (чтоб не говорить «бездна»), из которой постоянно сквозило нездешним устройством, победить которое можно было, видимо, лишь верой, а также многократно преодолённой виктимностью, принятием на себя чужих обстоятельств.
На бытовом уровне это приятие, если опять же верить Анне Григорьевне, состояло из кормления многочисленных родственников, а также многолетнего выплачивания долгов брата и векселей странного происхождения, которые Достоевский брал на себя с какой-то поразительной покорностью (иногда мне казалось, что я читаю книгу о Шостаковиче – рассеянном и близоруком болезненном гении на коленях)…
…с этим кормлением и содержанием семьи умершего брата, долги которого ФМ оплачивал также, как и задолженностью разорившегося журнала, связан первый заманок «сюжета», потому что «войдя в семью», молодая жена понимает, что может погибнуть со своей любовью-жалостью под давлением родственников-дармоедов.
Вот и начинаешь следить: выплывет из обстоятельств или же нет.
Выплывает, конечно, так как в писателе главное – не тексты (то, что остаётся на поверхности), но «мудрость» и «знание», получаемые во время напряжённой интеллектуальной работы и которые, на самом-то деле, и есть результат, основной и самый что ни на есть главный.
Продажей-то текстов (книжек) живут, в основном, торгаши да карьеристы, хотя такая точка зрения возникает уже в нынешней, постсоветской и цифровой ситуации, когда тексты обесценились и ими ничего не заработаешь.
Это значит, что на первый план у нынешних (в том числе и у меня, значит) выходит смута самоутверждения и изжоги самолюбия – мы свою нужность через красивости интеллектуальных высот демонстрировать приноровились.
Тогда как вся классика – это писание для денег.
За исключением, конечно, бар, которых Анна Григорьевна неоднократно перечисляет (Толстой, Гончаров и, особенно, Тургенев), а вот тот же Чехов бы точно долго без гонораров не протянул. Он и так вытянул мало, но без адекватной оплаты своего труда (особенно в театре) загнулся бы ещё раньше – до «Вишнёвого сада».
Тем более, Достоевский, только за год до смерти из пожизненной кабалы вылезший («Братья Карамазовы» помогли да жёнина сметливость, помощь её в книгоиздании и книгопродаже) – человек исключительного таланта и опыта, буквальное «наше всё», так как только с ним (а ещё, разве что, с Мандельштамом и Платоновым) непонятно как сделано.
Буквально «нечеловеческая музыка».
Без всякого «почти».
В моём умозрительном алтаре Достоевский занимает центральное место.
Главного нет, а центральное остаётся за ним, так как только с этим человеком и плодами его трудов удаётся выйти на просторы какого-то внутреннего пространства.
И, каждый раз открывая книгу, попадать не внутри неё, а куда-то в колодец или тоннель, с чужой помощью к самому тебе ведущему, так как в этих интонациях скрывается такая правда жизни и лично тебя, что невозможно не узнать и не поддаться.
Я не знаю, как объяснить точнее, но когда открываешь том другого писателя, то знаешь его книжное устройство – в нём один текст идёт за другим, у каждого есть название, в конце будут комментарии и оглавление…
…тут же открываешь первую страницу и попадаешь куда-то не туда, но не от того, что читаешь, озвучивая внутренним голосом напечатанное, а потому что здесь средствами литературы совершенно иные материи взяты и уже не объяснить какие именно.
Ибо «непонятно как сделано» означает ещё и что «умом не охватить» весь этот синтез и объём – можно лишь выхватить из него отдельные темы, грани, части.
Они, конечно, будут уводить всё время за горизонт, путь к которому похож на путешествие или перемещение в пространстве, так как времени во время этого чтения как бы не существует, что, в свою очередь, означает, что в книгах ФМ действует не хронотоп, но какое-то особое литературное (культурное, цивилизационное) умами, дополнительный вкус и измерение вымышленное, а также сконструированное, с одной стороны, но, с другой, обладающее самой высшей и поразительной правдой.
Ей не просто веришь, но ей на время становишься.
А после, когда с неё всё-таки спрыгиваешь, то всё равно её помнишь, так как она продолжает жить внутри и становитьсяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Ощущение, будто Достоевский был бедоносцем – притягивал к себе если не беду в чистом виде, то многократное усложнение обстоятельств, словно бы была в нём некая скважина (чтоб не говорить «бездна»), из которой постоянно сквозило нездешним устройством, победить которое можно было, видимо, лишь верой, а также многократно преодолённой виктимностью, принятием на себя чужих обстоятельств.
На бытовом уровне это приятие, если опять же верить Анне Григорьевне, состояло из кормления многочисленных родственников, а также многолетнего выплачивания долгов брата и векселей странного происхождения, которые Достоевский брал на себя с какой-то поразительной покорностью (иногда мне казалось, что я читаю книгу о Шостаковиче – рассеянном и близоруком болезненном гении на коленях)…
…с этим кормлением и содержанием семьи умершего брата, долги которого ФМ оплачивал также, как и задолженностью разорившегося журнала, связан первый заманок «сюжета», потому что «войдя в семью», молодая жена понимает, что может погибнуть со своей любовью-жалостью под давлением родственников-дармоедов.
Вот и начинаешь следить: выплывет из обстоятельств или же нет.
Выплывает, конечно, так как в писателе главное – не тексты (то, что остаётся на поверхности), но «мудрость» и «знание», получаемые во время напряжённой интеллектуальной работы и которые, на самом-то деле, и есть результат, основной и самый что ни на есть главный.
Продажей-то текстов (книжек) живут, в основном, торгаши да карьеристы, хотя такая точка зрения возникает уже в нынешней, постсоветской и цифровой ситуации, когда тексты обесценились и ими ничего не заработаешь.
Это значит, что на первый план у нынешних (в том числе и у меня, значит) выходит смута самоутверждения и изжоги самолюбия – мы свою нужность через красивости интеллектуальных высот демонстрировать приноровились.
Тогда как вся классика – это писание для денег.
За исключением, конечно, бар, которых Анна Григорьевна неоднократно перечисляет (Толстой, Гончаров и, особенно, Тургенев), а вот тот же Чехов бы точно долго без гонораров не протянул. Он и так вытянул мало, но без адекватной оплаты своего труда (особенно в театре) загнулся бы ещё раньше – до «Вишнёвого сада».
Тем более, Достоевский, только за год до смерти из пожизненной кабалы вылезший («Братья Карамазовы» помогли да жёнина сметливость, помощь её в книгоиздании и книгопродаже) – человек исключительного таланта и опыта, буквальное «наше всё», так как только с ним (а ещё, разве что, с Мандельштамом и Платоновым) непонятно как сделано.
Буквально «нечеловеческая музыка».
Без всякого «почти».
В моём умозрительном алтаре Достоевский занимает центральное место.
Главного нет, а центральное остаётся за ним, так как только с этим человеком и плодами его трудов удаётся выйти на просторы какого-то внутреннего пространства.
И, каждый раз открывая книгу, попадать не внутри неё, а куда-то в колодец или тоннель, с чужой помощью к самому тебе ведущему, так как в этих интонациях скрывается такая правда жизни и лично тебя, что невозможно не узнать и не поддаться.
Я не знаю, как объяснить точнее, но когда открываешь том другого писателя, то знаешь его книжное устройство – в нём один текст идёт за другим, у каждого есть название, в конце будут комментарии и оглавление…
…тут же открываешь первую страницу и попадаешь куда-то не туда, но не от того, что читаешь, озвучивая внутренним голосом напечатанное, а потому что здесь средствами литературы совершенно иные материи взяты и уже не объяснить какие именно.
Ибо «непонятно как сделано» означает ещё и что «умом не охватить» весь этот синтез и объём – можно лишь выхватить из него отдельные темы, грани, части.
Они, конечно, будут уводить всё время за горизонт, путь к которому похож на путешествие или перемещение в пространстве, так как времени во время этого чтения как бы не существует, что, в свою очередь, означает, что в книгах ФМ действует не хронотоп, но какое-то особое литературное (культурное, цивилизационное) умами, дополнительный вкус и измерение вымышленное, а также сконструированное, с одной стороны, но, с другой, обладающее самой высшей и поразительной правдой.
Ей не просто веришь, но ей на время становишься.
А после, когда с неё всё-таки спрыгиваешь, то всё равно её помнишь, так как она продолжает жить внутри и становиться
Воспоминания Анны Григорьевны Достоевской ("Литературные мемуары", М., 1987)
lj_paslen
28-02-2019 10:22
Ощущение, будто Достоевский был бедоносцем – притягивал к себе если не беду в чистом виде, то многократное усложнение обстоятельств, словно бы была в нём некая скважина (чтоб не говорить «бездна»), из которой постоянно сквозило нездешним устройством, победить которое можно было, видимо, лишь верой, а также многократно преодолённой виктимностью, принятием на себя чужих обстоятельств.
На бытовом уровне это приятие, если опять же верить Анне Григорьевне, состояло из кормления многочисленных родственников, а также многолетнего выплачивания долгов брата и векселей странного происхождения, которые Достоевский брал на себя с какой-то поразительной покорностью (иногда мне казалось, что я читаю книгу о Шостаковиче – рассеянном и близоруком болезненном гении на коленях)…
…с этим кормлением и содержанием семьи умершего брата, долги которого ФМ оплачивал также, как и задолженностью разорившегося журнала, связан первый заманок «сюжета», потому что «войдя в семью», молодая жена понимает, что может погибнуть со своей любовью-жалостью под давлением родственников-дармоедов.
Вот и начинаешь следить: выплывет из обстоятельств или же нет.
Выплывает, конечно, так как в писателе главное – не тексты (то, что остаётся на поверхности), но «мудрость» и «знание», получаемые во время напряжённой интеллектуальной работы и которые, на самом-то деле, и есть результат, основной и самый что ни на есть главный.
Продажей-то текстов (книжек) живут, в основном, торгаши да карьеристы, хотя такая точка зрения возникает уже в нынешней, постсоветской и цифровой ситуации, когда тексты обесценились и ими ничего не заработаешь.
Это значит, что на первый план у нынешних (в том числе и у меня, значит) выходит смута самоутверждения и изжоги самолюбия – мы свою нужность через красивости интеллектуальных высот демонстрировать приноровились.
Тогда как вся классика – это писание для денег.
За исключением, конечно, бар, которых Анна Григорьевна неоднократно перечисляет (Толстой, Гончаров и, особенно, Тургенев), а вот тот же Чехов бы точно долго без гонораров не протянул. Он и так вытянул мало, но без адекватной оплаты своего труда (особенно в театре) загнулся бы ещё раньше – до «Вишнёвого сада».
Тем более, Достоевский, только за год до смерти из пожизненной кабалы вылезший («Братья Карамазовы» помогли да жёнина сметливость, помощь её в книгоиздании и книгопродаже) – человек исключительного таланта и опыта, буквальное «наше всё», так как только с ним (а ещё, разве что, с Мандельштамом и Платоновым) непонятно как сделано.
Буквально «нечеловеческая музыка».
Без всякого «почти».
В моём умозрительном алтаре Достоевский занимает центральное место.
Главного нет, а центральное остаётся за ним, так как только с этим человеком и плодами его трудов удаётся выйти на просторы какого-то внутреннего пространства.
И, каждый раз открывая книгу, попадать не внутри неё, а куда-то в колодец или тоннель, с чужой помощью к самому тебе ведущему, так как в этих интонациях скрывается такая правда жизни и лично тебя, что невозможно не узнать и не поддаться.
Я не знаю, как объяснить точнее, но когда открываешь том другого писателя, то знаешь его книжное устройство – в нём один текст идёт за другим, у каждого есть название, в конце будут комментарии и оглавление…
…тут же открываешь первую страницу и попадаешь куда-то не туда, но не от того, что читаешь, озвучивая внутренним голосом напечатанное, а потому что здесь средствами литературы совершенно иные материи взяты и уже не объяснить какие именно.
Ибо «непонятно как сделано» означает ещё и что «умом не охватить» весь этот синтез и объём – можно лишь выхватить из него отдельные темы, грани, части.
Они, конечно, будут уводить всё время за горизонт, путь к которому похож на путешествие или перемещение в пространстве, так как времени во время этого чтения как бы не существует, что, в свою очередь, означает, что в книгах ФМ действует не хронотоп, но какое-то особое литературное (культурное, цивилизационное) умами, дополнительный вкус и измерение вымышленное, а также сконструированное, с одной стороны, но, с другой, обладающее самой высшей и поразительной правдой.
Ей не просто веришь, но ей на время становишься.
А после, когда с неё всё-таки спрыгиваешь, то всё равно её помнишь, так как она продолжает жить внутри и становитьсяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Ощущение, будто Достоевский был бедоносцем – притягивал к себе если не беду в чистом виде, то многократное усложнение обстоятельств, словно бы была в нём некая скважина (чтоб не говорить «бездна»), из которой постоянно сквозило нездешним устройством, победить которое можно было, видимо, лишь верой, а также многократно преодолённой виктимностью, принятием на себя чужих обстоятельств.
На бытовом уровне это приятие, если опять же верить Анне Григорьевне, состояло из кормления многочисленных родственников, а также многолетнего выплачивания долгов брата и векселей странного происхождения, которые Достоевский брал на себя с какой-то поразительной покорностью (иногда мне казалось, что я читаю книгу о Шостаковиче – рассеянном и близоруком болезненном гении на коленях)…
…с этим кормлением и содержанием семьи умершего брата, долги которого ФМ оплачивал также, как и задолженностью разорившегося журнала, связан первый заманок «сюжета», потому что «войдя в семью», молодая жена понимает, что может погибнуть со своей любовью-жалостью под давлением родственников-дармоедов.
Вот и начинаешь следить: выплывет из обстоятельств или же нет.
Выплывает, конечно, так как в писателе главное – не тексты (то, что остаётся на поверхности), но «мудрость» и «знание», получаемые во время напряжённой интеллектуальной работы и которые, на самом-то деле, и есть результат, основной и самый что ни на есть главный.
Продажей-то текстов (книжек) живут, в основном, торгаши да карьеристы, хотя такая точка зрения возникает уже в нынешней, постсоветской и цифровой ситуации, когда тексты обесценились и ими ничего не заработаешь.
Это значит, что на первый план у нынешних (в том числе и у меня, значит) выходит смута самоутверждения и изжоги самолюбия – мы свою нужность через красивости интеллектуальных высот демонстрировать приноровились.
Тогда как вся классика – это писание для денег.
За исключением, конечно, бар, которых Анна Григорьевна неоднократно перечисляет (Толстой, Гончаров и, особенно, Тургенев), а вот тот же Чехов бы точно долго без гонораров не протянул. Он и так вытянул мало, но без адекватной оплаты своего труда (особенно в театре) загнулся бы ещё раньше – до «Вишнёвого сада».
Тем более, Достоевский, только за год до смерти из пожизненной кабалы вылезший («Братья Карамазовы» помогли да жёнина сметливость, помощь её в книгоиздании и книгопродаже) – человек исключительного таланта и опыта, буквальное «наше всё», так как только с ним (а ещё, разве что, с Мандельштамом и Платоновым) непонятно как сделано.
Буквально «нечеловеческая музыка».
Без всякого «почти».
В моём умозрительном алтаре Достоевский занимает центральное место.
Главного нет, а центральное остаётся за ним, так как только с этим человеком и плодами его трудов удаётся выйти на просторы какого-то внутреннего пространства.
И, каждый раз открывая книгу, попадать не внутри неё, а куда-то в колодец или тоннель, с чужой помощью к самому тебе ведущему, так как в этих интонациях скрывается такая правда жизни и лично тебя, что невозможно не узнать и не поддаться.
Я не знаю, как объяснить точнее, но когда открываешь том другого писателя, то знаешь его книжное устройство – в нём один текст идёт за другим, у каждого есть название, в конце будут комментарии и оглавление…
…тут же открываешь первую страницу и попадаешь куда-то не туда, но не от того, что читаешь, озвучивая внутренним голосом напечатанное, а потому что здесь средствами литературы совершенно иные материи взяты и уже не объяснить какие именно.
Ибо «непонятно как сделано» означает ещё и что «умом не охватить» весь этот синтез и объём – можно лишь выхватить из него отдельные темы, грани, части.
Они, конечно, будут уводить всё время за горизонт, путь к которому похож на путешествие или перемещение в пространстве, так как времени во время этого чтения как бы не существует, что, в свою очередь, означает, что в книгах ФМ действует не хронотоп, но какое-то особое литературное (культурное, цивилизационное) умами, дополнительный вкус и измерение вымышленное, а также сконструированное, с одной стороны, но, с другой, обладающее самой высшей и поразительной правдой.
Ей не просто веришь, но ей на время становишься.
А после, когда с неё всё-таки спрыгиваешь, то всё равно её помнишь, так как она продолжает жить внутри и становиться
"От Чимабуэ до Моранди", сборник статей Роберто Лонги в переводах Г. П. Смирнова ("Радуга", 1984)
lj_paslen
26-02-2019 21:23
Все тексты из этой книги сделаны по конкретным случаям – это эссе или про выставки, или про отдельных художников (небольшие монографии о Караваджо и Пьеро делла Франческа – та самая, с которой спорит Карло Гинзбург), ну, или же обзоры художественных школ – болонской, феррарской (самый объёмный текст тома), веронской и венецианской.
По разным причинам мне (как большинству из нас) известнее и ближе всего именно венецианская школа, наиболее обильная и эффектная, ассоциирующаяся (вместе с флорентийской) с ренессансом как таковым.
Эссе «Пятьсот лет венецианской живописи», написанное к выставке 1947-го года, открывшейся сразу же после освобождения Италии от фашизма, констатирует какие-то инфернальные цифры: на выставке представлено 200 экспонатов 80-ти художников, из которых 30 – «подлинные мастера, а около двадцать – истинные поэты. Итак, перед нами пятьдесят выдающихся мастеров» (213), из которых Лонги создаёт фейерверк кратких и точных характеристик, плавно переходящих от одного имени к другому.
Когда я писал о Бернарде Беренсоне, то сравнивал концентрат имён в итальянской классике с интернетом российской поэзии, полной драгоценных созвездий и связей между ними. Вполне возможно, что хороших, выдающихся и просто великих поэтов в Италии не меньше, чем в России (а то и больше, так как времени на развитие национальной культуры было в разы поболее), но так выходит, что итальянское искусство, извините, «не нуждается в переводе» и оттого известно нам подчас лучше отечественного, к сожалению, второстепенного.
Лонги обладает какими-то бесконечными знаниями о всех практически холстах и досках, хранящихся в музеях мира, которые он лично изучал и чуть ли щупал после того, как досконально изучил не только биографии сотен мастеров и даже их подмастерий с графиками пересечений и взаимных влияний (кажется, что тут все только и делают, что тащат друг у друга находки, что не преследуется, но, напротив, приветствуется как самая высшая степень продвинутости), но и все подспудные стилистические и исторические течения, которые выносили на гребень волны одних, и ломали, стирая других.
В отличие от поэзии, кстати, ремесло и гений живописца «на лицо» и его можно увидеть и сравнить.
Потому-то художническая шкала первородства и ценности более объективная и чёткая чем литературная или, тем более, театральная.
Это шкала чистого Гамбурга без каких бы то ни было скидок и искусствовед, занимающийся «истинными ценностями», вольно или невольно, но подтягивается вслед за объектами своих исследований в сторону этики и морали.
Вопросы морали должны укреплять не только личную уверенность исследователя, но и фундаментализировать его экспертизу – те самые датировки, с которыми постоянно спорит Гинзбург и даже вопросы авторства, которых он не может простить Беренсону, несмотря на дружбу – многие статьи тома набиты претензий к знаменитому коллеге.
Артистичный Беренсон – в первую очередь, чужак, тогда как Лонги, выглядящий на его артистичном фоне занудой, свой в доску из легендарных времён дученто (том открывается статьей «Суждение о дученто» из 1937-го года, когда в предвоенной Флоренции открылась большая экспозиция проторенессансных изображений), как это небо, как эти облака, порождающие шедевры словно полезные ископаемые. Как редкие и рассеянные элементы.
Чем заковыристее вопрос – тем больше претензий к заёмным знаниям.
Венецианское искусство росло и развивалось точно на наших глазах, тогда как школы Болоньи и Феррары выглядят менее заметными.
Впрочем, Болонье ещё повезло сыграть свою важную роль в развитии мирового искусства с помощью академии братьев Караччи, причём уже в относительно сознательном цивилизационном возрасте, доступном для современных архивов, тогда как развитие Феррары шло, во-первых, совсем уже на периферии даже Болоньи и Равенны, в топких болотах Паданской низины, во-вторых, во времена совсем уже безнадзорные и откровенно феодальные, из-за чего фиксировать их гораздо сложнее, чем школы более поздних и более крупных городов.
Истоки обоих школ, и феррарской и болонской, впрочем, одинаково теряются в тумане, тогда как изводы у них разные: там, где Феррара ушла в глухую несознанку, выгорев изнутри, Болонья только-только зачиналась.
Эта неопределённость позволяет искусствоведам тусовать безымянные (и даже вполне определённые) произведенияЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Все тексты из этой книги сделаны по конкретным случаям – это эссе или про выставки, или про отдельных художников (небольшие монографии о Караваджо и Пьеро делла Франческа – та самая, с которой спорит Карло Гинзбург), ну, или же обзоры художественных школ – болонской, феррарской (самый объёмный текст тома), веронской и венецианской.
По разным причинам мне (как большинству из нас) известнее и ближе всего именно венецианская школа, наиболее обильная и эффектная, ассоциирующаяся (вместе с флорентийской) с ренессансом как таковым.
Эссе «Пятьсот лет венецианской живописи», написанное к выставке 1947-го года, открывшейся сразу же после освобождения Италии от фашизма, констатирует какие-то инфернальные цифры: на выставке представлено 200 экспонатов 80-ти художников, из которых 30 – «подлинные мастера, а около двадцать – истинные поэты. Итак, перед нами пятьдесят выдающихся мастеров» (213), из которых Лонги создаёт фейерверк кратких и точных характеристик, плавно переходящих от одного имени к другому.
Когда я писал о Бернарде Беренсоне, то сравнивал концентрат имён в итальянской классике с интернетом российской поэзии, полной драгоценных созвездий и связей между ними. Вполне возможно, что хороших, выдающихся и просто великих поэтов в Италии не меньше, чем в России (а то и больше, так как времени на развитие национальной культуры было в разы поболее), но так выходит, что итальянское искусство, извините, «не нуждается в переводе» и оттого известно нам подчас лучше отечественного, к сожалению, второстепенного.
Лонги обладает какими-то бесконечными знаниями о всех практически холстах и досках, хранящихся в музеях мира, которые он лично изучал и чуть ли щупал после того, как досконально изучил не только биографии сотен мастеров и даже их подмастерий с графиками пересечений и взаимных влияний (кажется, что тут все только и делают, что тащат друг у друга находки, что не преследуется, но, напротив, приветствуется как самая высшая степень продвинутости), но и все подспудные стилистические и исторические течения, которые выносили на гребень волны одних, и ломали, стирая других.
В отличие от поэзии, кстати, ремесло и гений живописца «на лицо» и его можно увидеть и сравнить.
Потому-то художническая шкала первородства и ценности более объективная и чёткая чем литературная или, тем более, театральная.
Это шкала чистого Гамбурга без каких бы то ни было скидок и искусствовед, занимающийся «истинными ценностями», вольно или невольно, но подтягивается вслед за объектами своих исследований в сторону этики и морали.
Вопросы морали должны укреплять не только личную уверенность исследователя, но и фундаментализировать его экспертизу – те самые датировки, с которыми постоянно спорит Гинзбург и даже вопросы авторства, которых он не может простить Беренсону, несмотря на дружбу – многие статьи тома набиты претензий к знаменитому коллеге.
Артистичный Беренсон – в первую очередь, чужак, тогда как Лонги, выглядящий на его артистичном фоне занудой, свой в доску из легендарных времён дученто (том открывается статьей «Суждение о дученто» из 1937-го года, когда в предвоенной Флоренции открылась большая экспозиция проторенессансных изображений), как это небо, как эти облака, порождающие шедевры словно полезные ископаемые. Как редкие и рассеянные элементы.
Чем заковыристее вопрос – тем больше претензий к заёмным знаниям.
Венецианское искусство росло и развивалось точно на наших глазах, тогда как школы Болоньи и Феррары выглядят менее заметными.
Впрочем, Болонье ещё повезло сыграть свою важную роль в развитии мирового искусства с помощью академии братьев Караччи, причём уже в относительно сознательном цивилизационном возрасте, доступном для современных архивов, тогда как развитие Феррары шло, во-первых, совсем уже на периферии даже Болоньи и Равенны, в топких болотах Паданской низины, во-вторых, во времена совсем уже безнадзорные и откровенно феодальные, из-за чего фиксировать их гораздо сложнее, чем школы более поздних и более крупных городов.
Истоки обоих школ, и феррарской и болонской, впрочем, одинаково теряются в тумане, тогда как изводы у них разные: там, где Феррара ушла в глухую несознанку, выгорев изнутри, Болонья только-только зачиналась.
Эта неопределённость позволяет искусствоведам тусовать безымянные (и даже вполне определённые) произведения
"От Чимабуэ до Моранди", сборник статей Роберто Лонги в переводах Г. П. Смирнова ("Радуга", 1984)
lj_paslen
26-02-2019 21:23
Все тексты из этой книги сделаны по конкретным случаям – это эссе или про выставки, или про отдельных художников (небольшие монографии о Караваджо и Пьеро делла Франческа – та самая, с которой спорит Карло Гинзбург), ну, или же обзоры художественных школ – болонской, феррарской (самый объёмный текст тома), веронской и венецианской.
По разным причинам мне (как большинству из нас) известнее и ближе всего именно венецианская школа, наиболее обильная и эффектная, ассоциирующаяся (вместе с флорентийской) с ренессансом как таковым.
Эссе «Пятьсот лет венецианской живописи», написанное к выставке 1947-го года, открывшейся сразу же после освобождения Италии от фашизма, констатирует какие-то инфернальные цифры: на выставке представлено 200 экспонатов 80-ти художников, из которых 30 – «подлинные мастера, а около двадцать – истинные поэты. Итак, перед нами пятьдесят выдающихся мастеров» (213), из которых Лонги создаёт фейерверк кратких и точных характеристик, плавно переходящих от одного имени к другому.
Когда я писал о Бернарде Беренсоне, то сравнивал концентрат имён в итальянской классике с интернетом российской поэзии, полной драгоценных созвездий и связей между ними. Вполне возможно, что хороших, выдающихся и просто великих поэтов в Италии не меньше, чем в России (а то и больше, так как времени на развитие национальной культуры было в разы поболее), но так выходит, что итальянское искусство, извините, «не нуждается в переводе» и оттого известно нам подчас лучше отечественного, к сожалению, второстепенного.
Лонги обладает какими-то бесконечными знаниями о всех практически холстах и досках, хранящихся в музеях мира, которые он лично изучал и чуть ли щупал после того, как досконально изучил не только биографии сотен мастеров и даже их подмастерий с графиками пересечений и взаимных влияний (кажется, что тут все только и делают, что тащат друг у друга находки, что не преследуется, но, напротив, приветствуется как самая высшая степень продвинутости), но и все подспудные стилистические и исторические течения, которые выносили на гребень волны одних, и ломали, стирая других.
В отличие от поэзии, кстати, ремесло и гений живописца «на лицо» и его можно увидеть и сравнить.
Потому-то художническая шкала первородства и ценности более объективная и чёткая чем литературная или, тем более, театральная.
Это шкала чистого Гамбурга без каких бы то ни было скидок и искусствовед, занимающийся «истинными ценностями», вольно или невольно, но подтягивается вслед за объектами своих исследований в сторону этики и морали.
Вопросы морали должны укреплять не только личную уверенность исследователя, но и фундаментализировать его экспертизу – те самые датировки, с которыми постоянно спорит Гинзбург и даже вопросы авторства, которых он не может простить Беренсону, несмотря на дружбу – многие статьи тома набиты претензий к знаменитому коллеге.
Артистичный Беренсон – в первую очередь, чужак, тогда как Лонги, выглядящий на его артистичном фоне занудой, свой в доску из легендарных времён дученто (том открывается статьей «Суждение о дученто» из 1937-го года, когда в предвоенной Флоренции открылась большая экспозиция проторенессансных изображений), как это небо, как эти облака, порождающие шедевры словно полезные ископаемые. Как редкие и рассеянные элементы.
Чем заковыристее вопрос – тем больше претензий к заёмным знаниям.
Венецианское искусство росло и развивалось точно на наших глазах, тогда как школы Болоньи и Феррары выглядят менее заметными.
Впрочем, Болонье ещё повезло сыграть свою важную роль в развитии мирового искусства с помощью академии братьев Караччи, причём уже в относительно сознательном цивилизационном возрасте, доступном для современных архивов, тогда как развитие Феррары шло, во-первых, совсем уже на периферии даже Болоньи и Равенны, в топких болотах Паданской низины, во-вторых, во времена совсем уже безнадзорные и откровенно феодальные, из-за чего фиксировать их гораздо сложнее, чем школы более поздних и более крупных городов.
Истоки обоих школ, и феррарской и болонской, впрочем, одинаково теряются в тумане, тогда как изводы у них разные: там, где Феррара ушла в глухую несознанку, выгорев изнутри, Болонья только-только зачиналась.
Эта неопределённость позволяет искусствоведам тусовать безымянные (и даже вполне определённые) произведенияЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Все тексты из этой книги сделаны по конкретным случаям – это эссе или про выставки, или про отдельных художников (небольшие монографии о Караваджо и Пьеро делла Франческа – та самая, с которой спорит Карло Гинзбург), ну, или же обзоры художественных школ – болонской, феррарской (самый объёмный текст тома), веронской и венецианской.
По разным причинам мне (как большинству из нас) известнее и ближе всего именно венецианская школа, наиболее обильная и эффектная, ассоциирующаяся (вместе с флорентийской) с ренессансом как таковым.
Эссе «Пятьсот лет венецианской живописи», написанное к выставке 1947-го года, открывшейся сразу же после освобождения Италии от фашизма, констатирует какие-то инфернальные цифры: на выставке представлено 200 экспонатов 80-ти художников, из которых 30 – «подлинные мастера, а около двадцать – истинные поэты. Итак, перед нами пятьдесят выдающихся мастеров» (213), из которых Лонги создаёт фейерверк кратких и точных характеристик, плавно переходящих от одного имени к другому.
Когда я писал о Бернарде Беренсоне, то сравнивал концентрат имён в итальянской классике с интернетом российской поэзии, полной драгоценных созвездий и связей между ними. Вполне возможно, что хороших, выдающихся и просто великих поэтов в Италии не меньше, чем в России (а то и больше, так как времени на развитие национальной культуры было в разы поболее), но так выходит, что итальянское искусство, извините, «не нуждается в переводе» и оттого известно нам подчас лучше отечественного, к сожалению, второстепенного.
Лонги обладает какими-то бесконечными знаниями о всех практически холстах и досках, хранящихся в музеях мира, которые он лично изучал и чуть ли щупал после того, как досконально изучил не только биографии сотен мастеров и даже их подмастерий с графиками пересечений и взаимных влияний (кажется, что тут все только и делают, что тащат друг у друга находки, что не преследуется, но, напротив, приветствуется как самая высшая степень продвинутости), но и все подспудные стилистические и исторические течения, которые выносили на гребень волны одних, и ломали, стирая других.
В отличие от поэзии, кстати, ремесло и гений живописца «на лицо» и его можно увидеть и сравнить.
Потому-то художническая шкала первородства и ценности более объективная и чёткая чем литературная или, тем более, театральная.
Это шкала чистого Гамбурга без каких бы то ни было скидок и искусствовед, занимающийся «истинными ценностями», вольно или невольно, но подтягивается вслед за объектами своих исследований в сторону этики и морали.
Вопросы морали должны укреплять не только личную уверенность исследователя, но и фундаментализировать его экспертизу – те самые датировки, с которыми постоянно спорит Гинзбург и даже вопросы авторства, которых он не может простить Беренсону, несмотря на дружбу – многие статьи тома набиты претензий к знаменитому коллеге.
Артистичный Беренсон – в первую очередь, чужак, тогда как Лонги, выглядящий на его артистичном фоне занудой, свой в доску из легендарных времён дученто (том открывается статьей «Суждение о дученто» из 1937-го года, когда в предвоенной Флоренции открылась большая экспозиция проторенессансных изображений), как это небо, как эти облака, порождающие шедевры словно полезные ископаемые. Как редкие и рассеянные элементы.
Чем заковыристее вопрос – тем больше претензий к заёмным знаниям.
Венецианское искусство росло и развивалось точно на наших глазах, тогда как школы Болоньи и Феррары выглядят менее заметными.
Впрочем, Болонье ещё повезло сыграть свою важную роль в развитии мирового искусства с помощью академии братьев Караччи, причём уже в относительно сознательном цивилизационном возрасте, доступном для современных архивов, тогда как развитие Феррары шло, во-первых, совсем уже на периферии даже Болоньи и Равенны, в топких болотах Паданской низины, во-вторых, во времена совсем уже безнадзорные и откровенно феодальные, из-за чего фиксировать их гораздо сложнее, чем школы более поздних и более крупных городов.
Истоки обоих школ, и феррарской и болонской, впрочем, одинаково теряются в тумане, тогда как изводы у них разные: там, где Феррара ушла в глухую несознанку, выгорев изнутри, Болонья только-только зачиналась.
Эта неопределённость позволяет искусствоведам тусовать безымянные (и даже вполне определённые) произведения
Мои твиты конца зимы. Чердачинск
lj_paslen
19-02-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 21:04: Почти перед самым пробуждением, Бергер напрыгнул на меня в пьяном своём кураже, обнял крепко-накрепко и, слегка придушивая, потащил, как мышь, в сторону. Борька, ты ж мёртвый давно, кричу ему прямо в лицо, не хочу с тобой в туда, не готов ещё, а он только смеётся. Хохочет навзрыд. Днём пошёл снег, наконец-то, до нас добрался московский снегопад, правда, жалкими своими остатками, а то уже поднадоели хмурь и ломота суставов. Не сейчас, не в этом году замечено, что февраль из короткого, придаточного предложения давным-давно разросся до полноценного эпоса, где важно всё и, поэтому, нет ничего второстепенного.
- Вт, 22:09: Даже не сразу понял в чём дело и что не так: снег всё время идёт мелкий (уже второй день как) и светит Луна, наглая такая, круглая, дерзкая. Висит над посёлком и дразнится, несмотря на все осадки, несмотря на снегопад, который, вроде бы как, должён её перекрывать облаками, но что-то случилось по дороге в Рай и теперь разные стихии сосуществуют в небе, как в каком-нибудь телевизоре. "Снег с дождём" - уже было, а вот снег с луной видел ли кто-нибудь?
Мои твиты
lj_paslen
18-02-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 15:10: "Записки из мёртвого дома" Фёдора Достоевского https://t.co/wnSupPwSf1
- Вс, 15:12: Сколь неожиданно для себя, столь и стремительно вернулся к собранию сочинений Достоевского с иллюстрациями Глазунов… https://t.co/ZyDhXMrdeO
- Вс, 15:16: https://t.co/wnSupPwSf1 https://t.co/wnSupPwSf1
"Записки из мёртвого дома" Фёдора Достоевского
lj_paslen
17-02-2019 15:10
Стародавнее моё желание – читать встык Толстого и Достоевского, чтобы “почувствовать разницу”, наконец, осуществилось.
Есть такие мечты, осознаваемые уже по ходу пьесы, когда ввязался в процесс и война показала, что именно этого ты и жаждал.
Хотя за «Записки из мёртвого дома» я взялся после «Анны Карениной» совершенно по наитию – хотелось чего-то жанрово промежуточного, чтобы ни рыба, ни мясо (совсем как моя итальянская книжка в жанре «ромдома» – документального романа), а в голове засели параллели с чеховским «Сахалином» и, разумеется, с «Архипелагом ГУЛАГом», которых без этой книги Достоевского не было бы.
Ну, и взялся.
Ну, и подсел.
Достоевского я всегда называю среди любимых писателей, хотя в этом веке, кажется, за него ещё не брался.
По крайней мере, мой ЖЖ следов его не находит, а веду я свой дневник как раз с 2001-го года.
Но так тоже бывает сплошь и рядом, когда любишь на автомате, так как вроде всё знаешь и помнишь.
Не то, чтобы перечитал (начитаться Достоевским невозможно, его можно лишь отложить через силу, взявшись за что-то менее интересное – такая же история у меня, скажем, с Шостаковичем или Брукнером), но просто логика жизни не всегда мирволит нашим самым любимым людям.
Можно же всегда лелеять в душе постоянно кровоточащую признательность, всячески охранять цветение бутона своих впечатлений, точно он ни за что не заветрится и не увянет, но первое же столкновение с текстовым воздуховодом разбивает эту иллюзию просто на раз – почти сразу вспоминаешь эту мощную (как на центральном куполе пармского Дуомо) воронку, волевым усилием затягивающую внутрь книги.
Оторваться невозможно, хотя «Записки из мёртвого дома» фиксируют будто бы намеренно низкие и скучные материи – быт и людей каторжного поселения, весьма поблёкших в авторской памяти, которая всё время стремилась к свободе и, хотя бы поэтому, начала затирать воспоминания о пережитом в лагере, сразу же после выхода из острога.
В этом, кажется, непринципиальная разница между Толстым и Достоевским заключается: обоих мне сложно назвать «художниками», так как слово это не покрывает всей универсальности сделанного, которая шире всяких границ.
Нет ничего увлекательнее и мощнее русской классики, нас сформировавшей, даже если никогда Толстого и Достоевского не читал, поэтому любые их тексты – всегда возвращение к себе.
Возвращение через узнавание, точнее, воспоминание архетипов, которые оказываются основой нашей персональной архитектуры. Просто Толстой строит по горизонтали и экстенсивно, а Достоевский – по вертикали (с преобладанием движения вниз, конечно – особенно в тюремных заметках) и интенсивно, через постоянное внутренне ускорение и самозавод.
Толстой применителен к норме, Достоевский – к исключению из правил, на фоне которого норма просто теряется, выглядит бледной и пресной.
У Толстого обыденность не просто окружает, но и подчёркивает любое исключение, создавая событию дополнительные объёмы.
Достоевский начинает «Записки из мёртвого дома» от лица “обычного человека”, замкнутого, нелюдимого учителя, убившего свою жену: рассказчик почти случайно находит рукопись «воспоминаний» Александра Петровича Горянчикова, «поселенца, родившегося в России дворянином и помещиком, потом сделавшегося ссыльным-каторжным второго разряда…», пункт за пунктом описывающего устройство лагеря с самого начала своего прихода сюда.
Это, кстати, позволяет выстроить понятный и постоянно обновляемый (через расширение и экстенсив) нарратив, в основе которого «привыкание» к новому месту, замечание все новых и новых черт, бытовых и бытийственных.
Записки Горянчикова состоят из коллекции разрозненных случаев и наблюдений по самым разным темам, объединить которые позволяет процесс включения в чужую, чуждую ему жизнь.
Для этого Александр Петрович, про «авторство» которого Достоевский, впрочем, уже скоро забывает, рассказывая о своей каторге уже сугубо от своего лица, включает тот самый режим остранения, которым Толстой пользуется в «Войне и мире», а также в «Анне Карениной»: зная всё до последней мелочи, детали и чёрточки, тем не менее, он заставляет увидеть себяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Стародавнее моё желание – читать встык Толстого и Достоевского, чтобы “почувствовать разницу”, наконец, осуществилось.
Есть такие мечты, осознаваемые уже по ходу пьесы, когда ввязался в процесс и война показала, что именно этого ты и жаждал.
Хотя за «Записки из мёртвого дома» я взялся после «Анны Карениной» совершенно по наитию – хотелось чего-то жанрово промежуточного, чтобы ни рыба, ни мясо (совсем как моя итальянская книжка в жанре «ромдома» – документального романа), а в голове засели параллели с чеховским «Сахалином» и, разумеется, с «Архипелагом ГУЛАГом», которых без этой книги Достоевского не было бы.
Ну, и взялся.
Ну, и подсел.
Достоевского я всегда называю среди любимых писателей, хотя в этом веке, кажется, за него ещё не брался.
По крайней мере, мой ЖЖ следов его не находит, а веду я свой дневник как раз с 2001-го года.
Но так тоже бывает сплошь и рядом, когда любишь на автомате, так как вроде всё знаешь и помнишь.
Не то, чтобы перечитал (начитаться Достоевским невозможно, его можно лишь отложить через силу, взявшись за что-то менее интересное – такая же история у меня, скажем, с Шостаковичем или Брукнером), но просто логика жизни не всегда мирволит нашим самым любимым людям.
Можно же всегда лелеять в душе постоянно кровоточащую признательность, всячески охранять цветение бутона своих впечатлений, точно он ни за что не заветрится и не увянет, но первое же столкновение с текстовым воздуховодом разбивает эту иллюзию просто на раз – почти сразу вспоминаешь эту мощную (как на центральном куполе пармского Дуомо) воронку, волевым усилием затягивающую внутрь книги.
Оторваться невозможно, хотя «Записки из мёртвого дома» фиксируют будто бы намеренно низкие и скучные материи – быт и людей каторжного поселения, весьма поблёкших в авторской памяти, которая всё время стремилась к свободе и, хотя бы поэтому, начала затирать воспоминания о пережитом в лагере, сразу же после выхода из острога.
В этом, кажется, непринципиальная разница между Толстым и Достоевским заключается: обоих мне сложно назвать «художниками», так как слово это не покрывает всей универсальности сделанного, которая шире всяких границ.
Нет ничего увлекательнее и мощнее русской классики, нас сформировавшей, даже если никогда Толстого и Достоевского не читал, поэтому любые их тексты – всегда возвращение к себе.
Возвращение через узнавание, точнее, воспоминание архетипов, которые оказываются основой нашей персональной архитектуры. Просто Толстой строит по горизонтали и экстенсивно, а Достоевский – по вертикали (с преобладанием движения вниз, конечно – особенно в тюремных заметках) и интенсивно, через постоянное внутренне ускорение и самозавод.
Толстой применителен к норме, Достоевский – к исключению из правил, на фоне которого норма просто теряется, выглядит бледной и пресной.
У Толстого обыденность не просто окружает, но и подчёркивает любое исключение, создавая событию дополнительные объёмы.
Достоевский начинает «Записки из мёртвого дома» от лица “обычного человека”, замкнутого, нелюдимого учителя, убившего свою жену: рассказчик почти случайно находит рукопись «воспоминаний» Александра Петровича Горянчикова, «поселенца, родившегося в России дворянином и помещиком, потом сделавшегося ссыльным-каторжным второго разряда…», пункт за пунктом описывающего устройство лагеря с самого начала своего прихода сюда.
Это, кстати, позволяет выстроить понятный и постоянно обновляемый (через расширение и экстенсив) нарратив, в основе которого «привыкание» к новому месту, замечание все новых и новых черт, бытовых и бытийственных.
Записки Горянчикова состоят из коллекции разрозненных случаев и наблюдений по самым разным темам, объединить которые позволяет процесс включения в чужую, чуждую ему жизнь.
Для этого Александр Петрович, про «авторство» которого Достоевский, впрочем, уже скоро забывает, рассказывая о своей каторге уже сугубо от своего лица, включает тот самый режим остранения, которым Толстой пользуется в «Войне и мире», а также в «Анне Карениной»: зная всё до последней мелочи, детали и чёрточки, тем не менее, он заставляет увидеть себя
72 зимних снимка улицы с чётной стороной
lj_paslen
16-02-2019 20:47
Фотографии за три месяца - приехал я из Москвы в самом начале декабря, вместе с Леной, потом Лена с детьми вернулась домой, а я остался, отпраздновал здесь не только Новый Год, но и своё пятидесятилетие, теперь вот ворожу конец зимы.
Кажется ведь, что чем раньше начнёшь подводить итоги, тем оно скорее закончится.
День-ночь, сутки прочь.
Я, конечно, субъективен в восприятии улицы Печерской, так как был тут зачат и, челночно, но выращен.
Менялась она вместе со мной; кажется, что меняется она каждый сезон.
Жаль, что изменения этой зимы нельзя сохранить "на потом": к середине февраля Печерская, укутанная снегом, не успевающим пожелтеть или изменить цвет хотя бы немного, кажется по-старинному уютной, заброшенной и, оттого, отставшей от реального исторического времени.
И если не сильно смотреть по сторонам, то изредка можно почувствовать себя внутри собственного стихийного "Амаркорда" - не в последнюю очередь, правда, из-за того, что нынешняя зима как-то особенно снежная.
Зарядку с лопатой приходится делать чуть ли не каждый день и это входит важным клином в наши постоянно увеличивающиеся дни.
Сугробы заменяют нам нестабильную природу, которая всё время развивается, проходит стадии, набирает соки, достигает пика, устаёт, пылится и дервенеет.
Но русский социум безжалостен не только к людям или к природе, но и ко всему окоёму, который обдирается как липка, выжимается до самой последней капли.
Иногда, проходя бывшую фабрику глухонемых, в залах которой теперь расположился спортзал и глядя на областную психбольницу, я думаю о том, что "экологическое мышление" давно уже стало насущной необходимостью для каждого живого человека.
Однако, соотечественники мои относятся ко всему этому как к "модной" чепухе, которая напрямую никого не касается.
Ну, и не принимают ничего такого близко к сердцу.
На наш век хватит.
Я к тому, что я вижу как наша улица наглядно истончается.
Если бы Печерская была б рекой, можно было бы сказать, что она пересыхает.
Третью индустриализацию она переживёт, конечно, однако, пуповина эта не вечная.
Как зима, которая из 16 февраля кажется единственной возможностью для нынешнего развития.
Тем более, снега столько да полстолько...
Хотя солнце уже такое, что начинает капать...
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Фотографии за три месяца - приехал я из Москвы в самом начале декабря, вместе с Леной, потом Лена с детьми вернулась домой, а я остался, отпраздновал здесь не только Новый Год, но и своё пятидесятилетие, теперь вот ворожу конец зимы.
Кажется ведь, что чем раньше начнёшь подводить итоги, тем оно скорее закончится.
День-ночь, сутки прочь.
Я, конечно, субъективен в восприятии улицы Печерской, так как был тут зачат и, челночно, но выращен.
Менялась она вместе со мной; кажется, что меняется она каждый сезон.
Жаль, что изменения этой зимы нельзя сохранить "на потом": к середине февраля Печерская, укутанная снегом, не успевающим пожелтеть или изменить цвет хотя бы немного, кажется по-старинному уютной, заброшенной и, оттого, отставшей от реального исторического времени.
И если не сильно смотреть по сторонам, то изредка можно почувствовать себя внутри собственного стихийного "Амаркорда" - не в последнюю очередь, правда, из-за того, что нынешняя зима как-то особенно снежная.
Зарядку с лопатой приходится делать чуть ли не каждый день и это входит важным клином в наши постоянно увеличивающиеся дни.
Сугробы заменяют нам нестабильную природу, которая всё время развивается, проходит стадии, набирает соки, достигает пика, устаёт, пылится и дервенеет.
Но русский социум безжалостен не только к людям или к природе, но и ко всему окоёму, который обдирается как липка, выжимается до самой последней капли.
Иногда, проходя бывшую фабрику глухонемых, в залах которой теперь расположился спортзал и глядя на областную психбольницу, я думаю о том, что "экологическое мышление" давно уже стало насущной необходимостью для каждого живого человека.
Однако, соотечественники мои относятся ко всему этому как к "модной" чепухе, которая напрямую никого не касается.
Ну, и не принимают ничего такого близко к сердцу.
На наш век хватит.
Я к тому, что я вижу как наша улица наглядно истончается.
Если бы Печерская была б рекой, можно было бы сказать, что она пересыхает.
Третью индустриализацию она переживёт, конечно, однако, пуповина эта не вечная.
Как зима, которая из 16 февраля кажется единственной возможностью для нынешнего развития.
Тем более, снега столько да полстолько...
Хотя солнце уже такое, что начинает капать...
Мои твиты
lj_paslen
15-02-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 16:13: АМЗ в январе. 58 снимков о рабочем посёлке на окраине большого города https://t.co/JzdcmrZZuF
- Чт, 16:16: Январские наблюдения за родимыми пятнами родного посёлка. Снег, ложь и люди - всё, как мы любим.… https://t.co/4MwifdJAnD
АМЗ в январе. 58 снимков о рабочем посёлке на окраине большого города
lj_paslen
14-02-2019 16:13
Отвлёкся на свою итальянскую книгу и уже не понял каким был мой январь.
Помню много солнца и много снега, пустое небо - и всё, даже подробностей не очень, а напрягаться не хочется.
Обычно я делаю фотопосты в начале месяца - и со временем соцсети обрастают таким количеством обязательств, что сам превращаешься практически в бурлака: тянешь, потянешь, а вытянуть не можешь, так как обязанности копятся, но никуда не деваются.
А, вроде как, никому не обязан.
Этот, традиционно вводный текст к фотоподборке, не должен тем более.
Совершенно иррациональная форма деятельности, которая сгинет вместе со мной, захлебнётся в цифровых залежах, отрежется от глобального интернета (фиксирую момент принятия закона в первом чтении о суверенном интернете), ну, или ЖЖ закроется (ФБ, Инстаграм, ВК и кО), будто и не было вовсе - все эти любят менять правила по ходу игры, вот как Фликр, который неожиданно ввел плату за хранение фоток свыше тысячи штук.
Я купил год вперед, но если перестать платить, всё очень быстро закончится.
На самом деле, от нас ничего не останется, вообще ничего.
Уж каким популярным блогером был Антон Носик и что?
Где его наследие?
Видимо, блогерство должно давать ощущение почвы под ногами, правильной стабильности, убаюкивающей страхи, потому что я не понимаю откуда должна браться мотивация на поддержание этого легкомысленного горения, поддерживающего жизнь в ФБ и в ЖЖ, не говоря уже о Твиттере и всём остальном.
Видимо, страхи куда-то улетучились или же необходимость оставаться видимым скукожилась, вместе с кожей и с молодостью (шестой десяток пошёл), но обязательства перед собой становятся какими-то совершенно другими.
Лучше лишний час лопатой на морозе помахать.
Или в Достоевского впиться.
...этот пост я начал с фразы о том, что на книгу отвлёкся, но штука в том, что не отвлёкся, а, наконец, сосредоточился (придумал интересный кусок о Пизе, которого не было и не должно было быть, как промельке ничто), потому что книга - важнее, конечно.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Отвлёкся на свою итальянскую книгу и уже не понял каким был мой январь.
Помню много солнца и много снега, пустое небо - и всё, даже подробностей не очень, а напрягаться не хочется.
Обычно я делаю фотопосты в начале месяца - и со временем соцсети обрастают таким количеством обязательств, что сам превращаешься практически в бурлака: тянешь, потянешь, а вытянуть не можешь, так как обязанности копятся, но никуда не деваются.
А, вроде как, никому не обязан.
Этот, традиционно вводный текст к фотоподборке, не должен тем более.
Совершенно иррациональная форма деятельности, которая сгинет вместе со мной, захлебнётся в цифровых залежах, отрежется от глобального интернета (фиксирую момент принятия закона в первом чтении о суверенном интернете), ну, или ЖЖ закроется (ФБ, Инстаграм, ВК и кО), будто и не было вовсе - все эти любят менять правила по ходу игры, вот как Фликр, который неожиданно ввел плату за хранение фоток свыше тысячи штук.
Я купил год вперед, но если перестать платить, всё очень быстро закончится.
На самом деле, от нас ничего не останется, вообще ничего.
Уж каким популярным блогером был Антон Носик и что?
Где его наследие?
Видимо, блогерство должно давать ощущение почвы под ногами, правильной стабильности, убаюкивающей страхи, потому что я не понимаю откуда должна браться мотивация на поддержание этого легкомысленного горения, поддерживающего жизнь в ФБ и в ЖЖ, не говоря уже о Твиттере и всём остальном.
Видимо, страхи куда-то улетучились или же необходимость оставаться видимым скукожилась, вместе с кожей и с молодостью (шестой десяток пошёл), но обязательства перед собой становятся какими-то совершенно другими.
Лучше лишний час лопатой на морозе помахать.
Или в Достоевского впиться.
...этот пост я начал с фразы о том, что на книгу отвлёкся, но штука в том, что не отвлёкся, а, наконец, сосредоточился (придумал интересный кусок о Пизе, которого не было и не должно было быть, как промельке ничто), потому что книга - важнее, конечно.
Мои твиты
lj_paslen
09-02-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 14:32: Видимо, я последний узнал о существовании у Дворжака такого роскошного фортепианного квинтета?… https://t.co/3E9TYKGYMP
Ледяной городок на Площади Революции, 2018/2019. Часть вторая, "северная"
lj_paslen
05-02-2019 08:13
Север Площади Революции - улица Цвиллинга с трамвайными путями, дом РЖД и бывший магазин "Ритм", если кто ещё помнит. Интересное ощущение, когда заходишь в ледяной городок с севера - как с фасада-которого-нет.
Ну, то есть, заход этот, кажется, сильно отличается по ощущениям от "южногопотока захода" возле ТЮЗа, кажущегося тылами не в последнюю очередь из-за тусовки с животными.
Это они маркируют "служебный выход", ну, или же "черную лестницу".
Потому что, тем более, практически все пассажиропотоки юга завязаны на вход в подземный переход к улице Кирова, который как бы обслуживает зады Никитинских рядов - подземного магазина, расположенного под площадью.
Это всё такая неосознаваемая топография, о которую начинаешь "спотыкаться" только если задумываешься.
Ледяной городок 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1294035.html
Ледяной городок 2013 года: http://paslen.livejournal.com/1618413.html и вторая часть: http://paslen.livejournal.com/1619188.html
Ледяной городок 2014 года: http://paslen.livejournal.com/1771329.html
Ледяной городок 2015 года: http://paslen.livejournal.com/2024131.html
Ледяной городок 2016/2017: https://paslen.livejournal.com/2130620.html
Ледяной городок 17/18: https://paslen.livejournal.com/2235369.html
Ледяной городок 18/19: https://paslen.livejournal.com/2345349.html (часть перва])
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Север Площади Революции - улица Цвиллинга с трамвайными путями, дом РЖД и бывший магазин "Ритм", если кто ещё помнит. Интересное ощущение, когда заходишь в ледяной городок с севера - как с фасада-которого-нет.
Ну, то есть, заход этот, кажется, сильно отличается по ощущениям от "южного
Это они маркируют "служебный выход", ну, или же "черную лестницу".
Потому что, тем более, практически все пассажиропотоки юга завязаны на вход в подземный переход к улице Кирова, который как бы обслуживает зады Никитинских рядов - подземного магазина, расположенного под площадью.
Это всё такая неосознаваемая топография, о которую начинаешь "спотыкаться" только если задумываешься.
Ледяной городок 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1294035.html
Ледяной городок 2013 года: http://paslen.livejournal.com/1618413.html и вторая часть: http://paslen.livejournal.com/1619188.html
Ледяной городок 2014 года: http://paslen.livejournal.com/1771329.html
Ледяной городок 2015 года: http://paslen.livejournal.com/2024131.html
Ледяной городок 2016/2017: https://paslen.livejournal.com/2130620.html
Ледяной городок 17/18: https://paslen.livejournal.com/2235369.html
Ледяной городок 18/19: https://paslen.livejournal.com/2345349.html (часть перва])