"Прощание" Карла Уве Кнаусгора в переводе Инны Стребловой. "Синдбад", 2019. II: От "лампы" к "цифре"
lj_paslen
26-06-2019 21:55
Кнаусгор, оказывается, был в Казани, путешествуя по России очеркистом от «Нью-Йорк Таймс», как это и положено первостатейной интернациональной звезде, засылаемой в экзотические страны.
Вместе с фотографом Линси Аддарио (тоже не хухры-мухры, но лауреат Пулитцеровской премии), Кнаусгор, простым журналистом (на снимках же видно: никакого пафоса) проехал по нескольким городам России, задержавшись лишь в Татарстане, где его принимал мусульманский реабилитационный центр «Ярдэм», помимо прочего, имеющий в своей мечети отдел за изучения Корана слепыми людьми.
О поездке этой мало кто знает, хотя актуальные звёзды мировой культуры заезжают в РФ не так, чтобы часто – публике просто не рассказали о всемирной моде на Кнаусгора и важном значении его метода и его книг, где метод, конечно, важнее, ибо содержит прорывное технологическое открытие, которое (что большая редкость) оказывается интересным и простым, в том числе обычному читателю, даже и не догадывающемуся о сверхсложных системах жизнеобеспечения впечатлений в современном искусстве.
И это, конечно, высший класс, когда интерфейс – это одно, а многодельная и сложноустроенная начинка – совершенно другое: ну, вот читаешь ты, например, Мандельштама, наслаждаясь музыкой стиха, оборачиваясь на точнейшие метафоры, радуясь совпадениям со своими психологическими реакциями, и только филологи потом объяснят какое количество ступеней и даже лестничных пролётов уходит в темноту неакцентированного контекста.
Такое мало кто умеет (из современных мне на ум приходят, разве что Владимир Сорокин и Константин Богомолов, а ещё Борис Юхананов, пожалуй), между тем, именно «идеология» позволяет тексту становиться шире себя.
С одной стороны, она создаёт автору ощущение твёрдой почвы под ногами, той самой кочкой, с которой видно сразу же во все стороны света (если ты красный – мир окрашивается в красные оттенки виража и всё, что в нём есть становится понятным с этой точки зрения, если коричневый – всё то же самое воспринимается уже под другим углом зрения, если зелёный – под третьим), а, с другой, сообщает творению неповторимый способ существования, заражая текстуальное пространство повышенной суггестией, как мы и любим (ибо она дарит нашему восприятию самостоятельность).
«Свобода есть разрушение плюс движение» (206), – именно так Кнаусгор объясняет не только закономерность движения временных потоков, свободных от чьего-либо сознания, но и свой собственный творческий метод.
«Чтобы произведение состоялось, необходимо сломить энергию темы и стиля. Вот эта ломка и есть литература. Писательство – это не столько созидание, сколько разрушение. Лучше всех это понимал Артюр Рембо…» (205)
Важнейшая тема «Моей борьбы», точнее, её первого тома, это «как было и как стало»: Кнаусгор чувствует радикальные изменения окружающей действительности и пытается выразить их, пропустив через историю собственной жизни.
Для нас тема исторического разлома выглядит гораздо проще, поскольку зарифмована распадом СССР и Гласностью, которые немного позже перешли в компьютеризацию и зависимость от интернета, а вот норвежцам и «всяким прочим шведам» зафиксировать границы эпох намного сложнее – у них ведь существование складывается поступательным и бесшовным.
Это, однако, не мешает чувствовать постоянные, нарастающие изменения.
Вряд ли распад СССР и исчезновение социализма вышли для него судьбоносными, но «Прощание» показывает параллельность исторических и цивилизационных процессов, вне зависимости от формации страны, «что меня вскормила»: «разрушение и движение» выходят всеобщими.
Эти волны тотальных преобразований идут поверх формаций отдельных стран и народов, накрывая человеческое сообщество в целом – вот почему творчество Кнаусгора выходит таким близким, понятным и даже родным.
Невозможность описаться на радикальные исторические события (даже слом Берлинской стены не упоминается в «Прощании» ни разу, хотя вполне мог бы) заставляет писателя двигаться наощупь, выхватывая из «тьмы времён» знаки символических перемен.
Кнаусгор понимает, что вот эта раздвоенность на человека периода постмодерна («лампового человека» эпохи рока и диско) и на человека новой,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Кнаусгор, оказывается, был в Казани, путешествуя по России очеркистом от «Нью-Йорк Таймс», как это и положено первостатейной интернациональной звезде, засылаемой в экзотические страны.
Вместе с фотографом Линси Аддарио (тоже не хухры-мухры, но лауреат Пулитцеровской премии), Кнаусгор, простым журналистом (на снимках же видно: никакого пафоса) проехал по нескольким городам России, задержавшись лишь в Татарстане, где его принимал мусульманский реабилитационный центр «Ярдэм», помимо прочего, имеющий в своей мечети отдел за изучения Корана слепыми людьми.
О поездке этой мало кто знает, хотя актуальные звёзды мировой культуры заезжают в РФ не так, чтобы часто – публике просто не рассказали о всемирной моде на Кнаусгора и важном значении его метода и его книг, где метод, конечно, важнее, ибо содержит прорывное технологическое открытие, которое (что большая редкость) оказывается интересным и простым, в том числе обычному читателю, даже и не догадывающемуся о сверхсложных системах жизнеобеспечения впечатлений в современном искусстве.
И это, конечно, высший класс, когда интерфейс – это одно, а многодельная и сложноустроенная начинка – совершенно другое: ну, вот читаешь ты, например, Мандельштама, наслаждаясь музыкой стиха, оборачиваясь на точнейшие метафоры, радуясь совпадениям со своими психологическими реакциями, и только филологи потом объяснят какое количество ступеней и даже лестничных пролётов уходит в темноту неакцентированного контекста.
Такое мало кто умеет (из современных мне на ум приходят, разве что Владимир Сорокин и Константин Богомолов, а ещё Борис Юхананов, пожалуй), между тем, именно «идеология» позволяет тексту становиться шире себя.
С одной стороны, она создаёт автору ощущение твёрдой почвы под ногами, той самой кочкой, с которой видно сразу же во все стороны света (если ты красный – мир окрашивается в красные оттенки виража и всё, что в нём есть становится понятным с этой точки зрения, если коричневый – всё то же самое воспринимается уже под другим углом зрения, если зелёный – под третьим), а, с другой, сообщает творению неповторимый способ существования, заражая текстуальное пространство повышенной суггестией, как мы и любим (ибо она дарит нашему восприятию самостоятельность).
«Свобода есть разрушение плюс движение» (206), – именно так Кнаусгор объясняет не только закономерность движения временных потоков, свободных от чьего-либо сознания, но и свой собственный творческий метод.
«Чтобы произведение состоялось, необходимо сломить энергию темы и стиля. Вот эта ломка и есть литература. Писательство – это не столько созидание, сколько разрушение. Лучше всех это понимал Артюр Рембо…» (205)
Важнейшая тема «Моей борьбы», точнее, её первого тома, это «как было и как стало»: Кнаусгор чувствует радикальные изменения окружающей действительности и пытается выразить их, пропустив через историю собственной жизни.
Для нас тема исторического разлома выглядит гораздо проще, поскольку зарифмована распадом СССР и Гласностью, которые немного позже перешли в компьютеризацию и зависимость от интернета, а вот норвежцам и «всяким прочим шведам» зафиксировать границы эпох намного сложнее – у них ведь существование складывается поступательным и бесшовным.
Это, однако, не мешает чувствовать постоянные, нарастающие изменения.
Вряд ли распад СССР и исчезновение социализма вышли для него судьбоносными, но «Прощание» показывает параллельность исторических и цивилизационных процессов, вне зависимости от формации страны, «что меня вскормила»: «разрушение и движение» выходят всеобщими.
Эти волны тотальных преобразований идут поверх формаций отдельных стран и народов, накрывая человеческое сообщество в целом – вот почему творчество Кнаусгора выходит таким близким, понятным и даже родным.
Невозможность описаться на радикальные исторические события (даже слом Берлинской стены не упоминается в «Прощании» ни разу, хотя вполне мог бы) заставляет писателя двигаться наощупь, выхватывая из «тьмы времён» знаки символических перемен.
Кнаусгор понимает, что вот эта раздвоенность на человека периода постмодерна («лампового человека» эпохи рока и диско) и на человека новой,
Мои твиты
lj_paslen
26-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 01:40: "Прощание" Карла Уве Кнаусгора в переводе Инны Стребловой. "Синдбад", 2019. I: От Рембрандта к Мунку https://t.co/ntHkFnJjhG
- Ср, 01:45: Дочитал первый том Кнаусгора и совы оказались не тем, что мы от них ждали. Ну, например, трактатом о разнице между… https://t.co/75SdgpnZxr
"Прощание" Карла Уве Кнаусгора в переводе Инны Стребловой. "Синдбад", 2019. I: От Рембрандта к Мунку
lj_paslen
26-06-2019 01:40
Кнаусгор, оказывается, не так прост: недавно курировал выставку Мунка и написал о нём книгу.
Когда-то он изучал историю живописи и это даёт ему возможность проводить непрямые параллели со своим творческим методом.
В «Прощании», первой книге шеститомника «Моя борьба» (видимо, за самого себя), есть масса отсылок к искусству, причём, в основном, классическому: норвежский писатель, живущий в Швеции делает остро современный нарратив, не просто опираясь на традицию, но и продолжая её своими усилиями.
Уже на втором десятке страниц «Прощания» (на английский название первой части эпопеи перевели как «Смерть в семье») Кнаусгор даёт развернутый экфрасис позднего (может быть, даже самого последнего) автопортрета Рембрандта – и это тот самый смысловой центр, из которого расходятся лучи по всему его тексту.
Из всего обильного наследия Рембрандта (все же знают, что художник писал себя на протяжении долгой и трудной жизни) Кнаусгор выбирает финальный автопортрет, поскольку он сейчас и сам пишет финальный текст.
Нет-нет, со здоровьем у него всё в порядке, нам бы такого, но просто область его исследования – настоящее длительное, и это почти каждое прожитое мгновение, растянутое в текущий момент.
Понятно, что невозможно бесконечно тянуть секунду, всё равно рано или поздно она закончится (Алейда Ассман предполагает, что нынешний человек эпохи постмодерна измеряет темпоральный режим своей жизни отрезками, равными разным занятиям – совсем как в немом кино, где титр задаёт единое «смысловое поле», длящееся вплоть до следующего титра, который только и может отменить предшествующий отрывок, нынешний человек пребывает внутри не столько настоящего, сколько в сердцевине незаконченного события: вот почему Кнаусгору так важно писать бесконечные книги – ими он раздвигает текучее пространство текущего), однако, литература способна зафиксировать эту бесплодную попытку и оставить о ней вполне протяжённый след.
То есть, задокументировать его и передать по цепочке другому – читателю, который, помещаясь внутрь «Моей борьбы», тоже оказывается способен притормаживать темпоральное ускорение, покуда читает – тем более, что такие книги, как «Прощание» претендуют, как раз, стать «маленькой жизнью», внутри большой, пятым временем года или же, например, болезнью, прививаемой себе добровольно.
О Рембрандте пишут много и по-разному.
Придумать что-нибудь новое и, тем более, оригинальное сложно, поэтому я выбрал цитату поболее – косвенно она показывает с каким уровнем письма и мышления мы сталкиваемся в книге современного норвежца с фамилией, точно из ИКЕИ.Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Кнаусгор, оказывается, не так прост: недавно курировал выставку Мунка и написал о нём книгу.
Когда-то он изучал историю живописи и это даёт ему возможность проводить непрямые параллели со своим творческим методом.
В «Прощании», первой книге шеститомника «Моя борьба» (видимо, за самого себя), есть масса отсылок к искусству, причём, в основном, классическому: норвежский писатель, живущий в Швеции делает остро современный нарратив, не просто опираясь на традицию, но и продолжая её своими усилиями.
Уже на втором десятке страниц «Прощания» (на английский название первой части эпопеи перевели как «Смерть в семье») Кнаусгор даёт развернутый экфрасис позднего (может быть, даже самого последнего) автопортрета Рембрандта – и это тот самый смысловой центр, из которого расходятся лучи по всему его тексту.
Из всего обильного наследия Рембрандта (все же знают, что художник писал себя на протяжении долгой и трудной жизни) Кнаусгор выбирает финальный автопортрет, поскольку он сейчас и сам пишет финальный текст.
Нет-нет, со здоровьем у него всё в порядке, нам бы такого, но просто область его исследования – настоящее длительное, и это почти каждое прожитое мгновение, растянутое в текущий момент.
Понятно, что невозможно бесконечно тянуть секунду, всё равно рано или поздно она закончится (Алейда Ассман предполагает, что нынешний человек эпохи постмодерна измеряет темпоральный режим своей жизни отрезками, равными разным занятиям – совсем как в немом кино, где титр задаёт единое «смысловое поле», длящееся вплоть до следующего титра, который только и может отменить предшествующий отрывок, нынешний человек пребывает внутри не столько настоящего, сколько в сердцевине незаконченного события: вот почему Кнаусгору так важно писать бесконечные книги – ими он раздвигает текучее пространство текущего), однако, литература способна зафиксировать эту бесплодную попытку и оставить о ней вполне протяжённый след.
То есть, задокументировать его и передать по цепочке другому – читателю, который, помещаясь внутрь «Моей борьбы», тоже оказывается способен притормаживать темпоральное ускорение, покуда читает – тем более, что такие книги, как «Прощание» претендуют, как раз, стать «маленькой жизнью», внутри большой, пятым временем года или же, например, болезнью, прививаемой себе добровольно.
О Рембрандте пишут много и по-разному.
Придумать что-нибудь новое и, тем более, оригинальное сложно, поэтому я выбрал цитату поболее – косвенно она показывает с каким уровнем письма и мышления мы сталкиваемся в книге современного норвежца с фамилией, точно из ИКЕИ.
«Картины позднего Рембрандта, как правило, грубого письма, в них всё подчинено мгновенному впечатлению, они словно бы излучают свет и исполнены святости и до сих пор остаются непревзойдёнными шедеврами в искусстве, не считая – при всей, казалось бы, несопоставимости – позднего Гельдерлина в его последних стихотворениях, ибо свет Гельдерлина, рождённый волшебством стиха, – это сплошной небесный эфир, в то время как свет Рембрандта, рождённый из красок, – это свет земли, металла, материи, но вот эта картина в Лондонской национальной галерее, написанная в несколько более реалистической манере, скорее напоминает молодого Рембрандта. Однако изображён на портрете старик. С него смотрит сама старость. Лицо прописано во всех деталях, по ним можно проследить все отметины, оставленные жизнью. Оно изборождено морщинами, под глазами мешки, время прошлось по нему безжалостно. Но глаза – ясные, они хотя и не молоды, но словно бы остались вне времени, которым затронуто всё остальное. Словно оттуда на нас смотрит кто-то другой, скрытый за этим лицом, на котором всё иначе. Ближе подступиться к душе другого человека, наверное, очень трудно. Всё, что относится к личности Рембрандта, – его привычки, хорошие и дурные, телесные запахи и звуки, его голос и лексикон, его мысли и мнения, его манеры, физические пороки и изъяны – всё, что составляет образ личности в глазах окружающих – уже минуло: картине четыреста с лишним лет. Рембрандт умер в год её создания; но то, что на ней изображено, что написал Рембрандт, отражает самое существо запечатлённого на ней человека, – это то, к чему он, проснувшись, возвращался каждое утро и что тотчас же погружалось в мир мыслей и чувств, само не будучи мыслью и чувством, та сущность, которую он покидал каждый вечер, погружаясь в сон, пока не покинул её навсегда, заснув вечным сном, та, что светится в глазах человека и неподвластна времени. Разница между этой картиной и другими полотнами позднего Рембрандта выражается в разнице
Мои твиты
lj_paslen
25-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 04:14: Александр Пелевин «Четвёртый». Роман. «Пятый Рим», Москва, 2018. Лонг-лист премии "Новые горизонты" https://t.co/9zqIO1a064
- Вт, 04:17: Продолжаю жюрение. Четыре минуты, полёт нормальный, вот и второй пошёл. Осторожно: в тексте содержатся спойлеры.… https://t.co/WJNa9WzYqW
Александр Пелевин «Четвёртый». Роман. «Пятый Рим», Москва, 2018. Лонг-лист премии "Новые горизонты"
lj_paslen
25-06-2019 04:14
Вообще-то, в этой книге не одна, а сразу три истории, развивающиеся в разных временах и жанрах, диктующих автору свои жёсткие законы.
Все начинается с полёта космического корабля «Рассвет», который в 2054-м году летит к планете Проксима Центавра b и это первый полёт за границы Солнечной системы, из-за чего астронавты долгое время пребывали в анабиозе.
Точнее, в состоянии «стазиса», сон которого сжал большую часть полёта (87 лет) в пару космических мгновений. Роман начинается с того, как Владимир Лазарев, капитан «Рассвета», просыпается в своей капсуле перед самой высадкой на планету, где, возможно, будет найдена жизнь.
Скажем, в виде живого океана, способного продуцировать галлюциногенные образы и разговаривать с Лазаревым, единственным астронавтом, оставшимся в живых, а также дарить ему подарки.
Например, гаджет непонятного назначения в виде пятиконечной звезды, который Лазарев привезет на Землю, запустив, таким образом, на планету что-то вроде Троянского коня, после чего вся цивилизация меняет течение.
Но пока следует подождать приземления. Точнее, проксимления «Рассвета», так как автор запускает второе кино, действие которого происходит в Крыму. Идёт 1938-ой год, молодой следователь Николай Введенский просыпается в автомобиле, который привёз его на берег Чёрного моря.
Здесь, в Белом Маяке, произошло странное убийство астронома, похожее на сатанинский ритуал, местные не могут его разгадать, поэтому и призывают помощь «из центра».
Введенский рьяно берётся за расследование, которое напоминает триллер про извращённого, но крайне затейливого маньяка, играющего с Введенским как с игрушкой: ритуальные преступления множатся (убитым разрезают грудную клетку, вырывают сердце и вставляют вместо него железную звезду) и вот уже незримый убийца обещает, что следующей жертвой станет сам приезжий следователь…
Однако, пока преступление откладывается, поскольку в действие вступает третья повествовательная линия, связанная с нашим временем.
Современный Питер, канун Нового, 2018-го года.
Пробки на дорогах, предпраздничная суета.
Но психиатру Хромову не до домашних радостей с женой-журналисткой и дочкой, слушающей рэп Оксимирона и Гнойного: он никак не может подобрать ключик к странному пациенту Поплавскому, утверждающему, что он разговаривает с девушкой, живущей на далёкой звезде.
"Космонавт" Поплавский настырно описывает в ЖЖ диалоги с Онерией, своей межзвёздной возлюбленной, наблюдающей гибель древнейшей цивилизации, поглощаемой Белыми Червями и говорящей ему прямо в мозг, «тягучим, красивым, выверенным стилем с пафосным слогом, похожим на Ефремова или «Аэлиту» Толстого».
Таких автохарактеристик в третьем романе Александра Пелевина много и все они идут по касательной, так как самое главное – выдержать стилистический и сюжетный канон, точнее, три таких канона, поскольку каждое время в «Четвёртом» связано с определенными жанровыми нормами.
Будущее – это, конечно, космос и безоглядные полёты в бесконечность; прошлое – это детектив, со всеми подобающими этому виду беллетристики признаками: тайна, постепенно отступающая под натиском следователя, таинственный преступник, которого, вроде, не вычислить, хотя он всегда под носом; странный следователь со своими психологическими проблемами, густой этнографический и исторический фон.
Настоящее – это триллер про зло, таящееся в каждом человеке и оказывающееся неприручаемым, стоит ему вылезти наружу. Как-то не сильно хочется спойлерить, тем более, что современная линия – самая неразвитая и подвисающая: раз уж автор блюдёт симметрию и примерное равенство объёмов в каждом из времён, то и вынужден тянуть актуальность столько же, сколько «ретро» в Крыму и «космос» за границами евклидового пространства.
Кстати, лучше всего Александру Пелевину удаётся переключать тумблер агрегатных состояний «Четвёртого», чередуя три свои составляющие с безупречными клиффхэнгерами – крючками-заманухами в конце каждой главы, с одной стороны, оттягивая интригу, с другой, втягивая в неё читателя ещё сильнее.
В общем, манипулирует нами как хочет – порой, действительно не оторваться.
Понятно почему «настоящее настоящее» вышло у Пелевина менее всего убедительным: триллер, инсталлированный внутрь 2017/2018-го годов имеет чёткий канон, а время, в котором он происходит, ещё нет – социальные типы не образовались, общественная оценка эпохе не выдана, всё меняется так резко и быстро, мгновенно устаревая, что реальная реальность начинает напоминатьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вообще-то, в этой книге не одна, а сразу три истории, развивающиеся в разных временах и жанрах, диктующих автору свои жёсткие законы.
Все начинается с полёта космического корабля «Рассвет», который в 2054-м году летит к планете Проксима Центавра b и это первый полёт за границы Солнечной системы, из-за чего астронавты долгое время пребывали в анабиозе.
Точнее, в состоянии «стазиса», сон которого сжал большую часть полёта (87 лет) в пару космических мгновений. Роман начинается с того, как Владимир Лазарев, капитан «Рассвета», просыпается в своей капсуле перед самой высадкой на планету, где, возможно, будет найдена жизнь.
Скажем, в виде живого океана, способного продуцировать галлюциногенные образы и разговаривать с Лазаревым, единственным астронавтом, оставшимся в живых, а также дарить ему подарки.
Например, гаджет непонятного назначения в виде пятиконечной звезды, который Лазарев привезет на Землю, запустив, таким образом, на планету что-то вроде Троянского коня, после чего вся цивилизация меняет течение.
Но пока следует подождать приземления. Точнее, проксимления «Рассвета», так как автор запускает второе кино, действие которого происходит в Крыму. Идёт 1938-ой год, молодой следователь Николай Введенский просыпается в автомобиле, который привёз его на берег Чёрного моря.
Здесь, в Белом Маяке, произошло странное убийство астронома, похожее на сатанинский ритуал, местные не могут его разгадать, поэтому и призывают помощь «из центра».
Введенский рьяно берётся за расследование, которое напоминает триллер про извращённого, но крайне затейливого маньяка, играющего с Введенским как с игрушкой: ритуальные преступления множатся (убитым разрезают грудную клетку, вырывают сердце и вставляют вместо него железную звезду) и вот уже незримый убийца обещает, что следующей жертвой станет сам приезжий следователь…
Однако, пока преступление откладывается, поскольку в действие вступает третья повествовательная линия, связанная с нашим временем.
Современный Питер, канун Нового, 2018-го года.
Пробки на дорогах, предпраздничная суета.
Но психиатру Хромову не до домашних радостей с женой-журналисткой и дочкой, слушающей рэп Оксимирона и Гнойного: он никак не может подобрать ключик к странному пациенту Поплавскому, утверждающему, что он разговаривает с девушкой, живущей на далёкой звезде.
"Космонавт" Поплавский настырно описывает в ЖЖ диалоги с Онерией, своей межзвёздной возлюбленной, наблюдающей гибель древнейшей цивилизации, поглощаемой Белыми Червями и говорящей ему прямо в мозг, «тягучим, красивым, выверенным стилем с пафосным слогом, похожим на Ефремова или «Аэлиту» Толстого».
Таких автохарактеристик в третьем романе Александра Пелевина много и все они идут по касательной, так как самое главное – выдержать стилистический и сюжетный канон, точнее, три таких канона, поскольку каждое время в «Четвёртом» связано с определенными жанровыми нормами.
Будущее – это, конечно, космос и безоглядные полёты в бесконечность; прошлое – это детектив, со всеми подобающими этому виду беллетристики признаками: тайна, постепенно отступающая под натиском следователя, таинственный преступник, которого, вроде, не вычислить, хотя он всегда под носом; странный следователь со своими психологическими проблемами, густой этнографический и исторический фон.
Настоящее – это триллер про зло, таящееся в каждом человеке и оказывающееся неприручаемым, стоит ему вылезти наружу. Как-то не сильно хочется спойлерить, тем более, что современная линия – самая неразвитая и подвисающая: раз уж автор блюдёт симметрию и примерное равенство объёмов в каждом из времён, то и вынужден тянуть актуальность столько же, сколько «ретро» в Крыму и «космос» за границами евклидового пространства.
Кстати, лучше всего Александру Пелевину удаётся переключать тумблер агрегатных состояний «Четвёртого», чередуя три свои составляющие с безупречными клиффхэнгерами – крючками-заманухами в конце каждой главы, с одной стороны, оттягивая интригу, с другой, втягивая в неё читателя ещё сильнее.
В общем, манипулирует нами как хочет – порой, действительно не оторваться.
Понятно почему «настоящее настоящее» вышло у Пелевина менее всего убедительным: триллер, инсталлированный внутрь 2017/2018-го годов имеет чёткий канон, а время, в котором он происходит, ещё нет – социальные типы не образовались, общественная оценка эпохе не выдана, всё меняется так резко и быстро, мгновенно устаревая, что реальная реальность начинает напоминать
Дарья Бобылёва «Вьюрки». Роман. «АСТ», 2019. Лонг-лист премии "Новые горизонты"
lj_paslen
23-06-2019 17:16
Из-за того, что лесная фольклорная нечисть (кикиморы, русалки, да лешие, меховые шары оборотней и огненные столбы непоймичего, а также много ещё чего, так как в сознании современного человека пластов ирреального много и народные, архаичные, языческие темы спутаны с прото-христианскими и христианскими, а также кинематографическими, масскультными и культурно-литературными) нападает именно на дачный посёлок, где каждый персонаж отдельно ковыряется на своём участке, «Вьюрки» превращаются в набор почти автономных глав, очерков, или, точнее, сказов, поскольку больше всего они, особенно поначалу, напоминают «Сказы» Бажова о тайной, незримой силе земли, вышедшей внезапно на поверхность.
Бажов, однако, работал с единым мифопоэтическим набором сказочных возможностей, тогда как Бобылёва строит современное, и потому крайне сложноустроенное повествование, суть которого, как кажется, заключена в его структуре.
Хотя бы оттого, что автономные очерки, посвящённые самым разным дачникам (после того, как дорога из посёлка пропадает и Вьюрки превращаются в закрытую зону, полностью отрезанную от мира, из которой нет больше выхода, хорошо, хотя бы, что электричество продолжает работать), беды и приключения с которыми, происходят в разных стилистических и волшебных хронотопах, не сводятся к единому повествованию – лес и потусторонние существа атакуют жителей Вьюрков с разной степенью интенсивности и членовредительства.
Одновременно, на разных краях садоводческого товарищества, происходят необъяснимые явления, удержать в голове которые попросту невозможно, так как каждая причина имеет свои собственные следствия, расходящиеся в разные стороны, пучками возможностей.
Ближе к финалу, Бобылёва пытается, волевым усилием, сгрести все эти многочисленные обстоятельства под одну гребенку, чтобы объяснить, что же, на самом деле, происходит у дачников, но эта навязчивая прополка сверху, выкорчевывает самые эффектные инфернальные явления: объяснение оказывается хуже зачина, нагнетаемого на самом высоком художественном уровне.
Потому что, если роман состоит из сказов, каждый из которых берёт отдельного человека крупным планом, то всё способно удержаться вместе, а, главное, быть увиденным, только внутри одной головы – той самой, что и плетёт чреду волшебных смещений реальности в сторону тотальной антиутопии, уютной, но, тем не менее, бесчеловечной.
Так, исподволь, и не очень осознанно, и возникает в тексте «образ автора», всевидящего и всемогущего и её личных проблем, вызвавших к жизни этот текст; обращая наше внимание не к чудесам, но именно что к авторским намерениям.
Бобылёва осуществляет их с изящным блеском многоопытной Шахерезады, так как внутри предельно субъективного текста все её придумки оживают и работают, составляя правду конкретного, хотя и крайне отвлечённого текста.
С другой стороны, эта разрозненность персонажей, которые поначалу, кажется, и не торопятся соединиться в какую-то единую фигуру (ведьминские сверхспособности Катя обнаруживает примерно в середине романа, поначалу никак из выделяясь из массовки), позволяет задать «Вьюркам» ещё одно, дополнительное измерение – социальное, показывающее современное российское общество «в разрезе», в котором каждой твари – по паре.
Словно бы автор, накинув на текст фата-моргану, развлекая и не поучая, рассказывает нам притчу о современном состоянии умов и нравов.
На самом деле, именно по этой, намеренно ошибочной тропке, Бобылёва и увела, кажется, всех критиков, размышлявших о её произведении: «Вьюрки» столь фактурны и изобретательны, в них столько всего понамешено, что, волей или неволей, как под гипнозом, начинаешь клониться в сторону «содержания» и необходимо внутреннее усилие, чтобы её настырному колдовству противиться.
Ну, хотя бы потому что, сколько читателей – столько и трактовок, всё от наших собственных профдеформаций и уровня соцпедзапущенности зависит.
Социально активным людям, вроде меня, вдруг приблазится карта-схема современной России, отбивающейся от чужаков, к тому же, в Вьюрках есть и гастарбайтеры, впрочем, оставшиеся на стороне «живых людей».
Людям поотвлечённее может привидеться притча о мире, сошедшем с ума из-за всяческого там цивилизационного и экологического давления.
Ну, или о зле, зашитом в каждом из человеков, поскольку время от времени автор как бы намекает, что степень участия в дачниках всяческой нечистой силы зависит от степени их внутреннего благородства и душевной чистоты.
После чего, опять же, намеренно и демонстративно, БобылёваЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Из-за того, что лесная фольклорная нечисть (кикиморы, русалки, да лешие, меховые шары оборотней и огненные столбы непоймичего, а также много ещё чего, так как в сознании современного человека пластов ирреального много и народные, архаичные, языческие темы спутаны с прото-христианскими и христианскими, а также кинематографическими, масскультными и культурно-литературными) нападает именно на дачный посёлок, где каждый персонаж отдельно ковыряется на своём участке, «Вьюрки» превращаются в набор почти автономных глав, очерков, или, точнее, сказов, поскольку больше всего они, особенно поначалу, напоминают «Сказы» Бажова о тайной, незримой силе земли, вышедшей внезапно на поверхность.
Бажов, однако, работал с единым мифопоэтическим набором сказочных возможностей, тогда как Бобылёва строит современное, и потому крайне сложноустроенное повествование, суть которого, как кажется, заключена в его структуре.
Хотя бы оттого, что автономные очерки, посвящённые самым разным дачникам (после того, как дорога из посёлка пропадает и Вьюрки превращаются в закрытую зону, полностью отрезанную от мира, из которой нет больше выхода, хорошо, хотя бы, что электричество продолжает работать), беды и приключения с которыми, происходят в разных стилистических и волшебных хронотопах, не сводятся к единому повествованию – лес и потусторонние существа атакуют жителей Вьюрков с разной степенью интенсивности и членовредительства.
Одновременно, на разных краях садоводческого товарищества, происходят необъяснимые явления, удержать в голове которые попросту невозможно, так как каждая причина имеет свои собственные следствия, расходящиеся в разные стороны, пучками возможностей.
Ближе к финалу, Бобылёва пытается, волевым усилием, сгрести все эти многочисленные обстоятельства под одну гребенку, чтобы объяснить, что же, на самом деле, происходит у дачников, но эта навязчивая прополка сверху, выкорчевывает самые эффектные инфернальные явления: объяснение оказывается хуже зачина, нагнетаемого на самом высоком художественном уровне.
Потому что, если роман состоит из сказов, каждый из которых берёт отдельного человека крупным планом, то всё способно удержаться вместе, а, главное, быть увиденным, только внутри одной головы – той самой, что и плетёт чреду волшебных смещений реальности в сторону тотальной антиутопии, уютной, но, тем не менее, бесчеловечной.
Так, исподволь, и не очень осознанно, и возникает в тексте «образ автора», всевидящего и всемогущего и её личных проблем, вызвавших к жизни этот текст; обращая наше внимание не к чудесам, но именно что к авторским намерениям.
Бобылёва осуществляет их с изящным блеском многоопытной Шахерезады, так как внутри предельно субъективного текста все её придумки оживают и работают, составляя правду конкретного, хотя и крайне отвлечённого текста.
С другой стороны, эта разрозненность персонажей, которые поначалу, кажется, и не торопятся соединиться в какую-то единую фигуру (ведьминские сверхспособности Катя обнаруживает примерно в середине романа, поначалу никак из выделяясь из массовки), позволяет задать «Вьюркам» ещё одно, дополнительное измерение – социальное, показывающее современное российское общество «в разрезе», в котором каждой твари – по паре.
Словно бы автор, накинув на текст фата-моргану, развлекая и не поучая, рассказывает нам притчу о современном состоянии умов и нравов.
На самом деле, именно по этой, намеренно ошибочной тропке, Бобылёва и увела, кажется, всех критиков, размышлявших о её произведении: «Вьюрки» столь фактурны и изобретательны, в них столько всего понамешено, что, волей или неволей, как под гипнозом, начинаешь клониться в сторону «содержания» и необходимо внутреннее усилие, чтобы её настырному колдовству противиться.
Ну, хотя бы потому что, сколько читателей – столько и трактовок, всё от наших собственных профдеформаций и уровня соцпедзапущенности зависит.
Социально активным людям, вроде меня, вдруг приблазится карта-схема современной России, отбивающейся от чужаков, к тому же, в Вьюрках есть и гастарбайтеры, впрочем, оставшиеся на стороне «живых людей».
Людям поотвлечённее может привидеться притча о мире, сошедшем с ума из-за всяческого там цивилизационного и экологического давления.
Ну, или о зле, зашитом в каждом из человеков, поскольку время от времени автор как бы намекает, что степень участия в дачниках всяческой нечистой силы зависит от степени их внутреннего благородства и душевной чистоты.
После чего, опять же, намеренно и демонстративно, Бобылёва
Новое здание литературного музея на Зубовском бульваре и три выставки его открытия
lj_paslen
17-06-2019 15:00
В пятницу без особой помпы открыли новое здание Литературного музея на Зубовском бульваре – отныне доходный дом Любощинских-Вернадских (1912) станет, во-первых, административным и выставочным центром большого столичного литмузея, филиалы которого, подобно ризоматической грибнице, разбросаны по многочисленным мемориальным особнякам и квартирам разных выдающихся писателей; во-вторых, музейной площадкой, посвящённых культуре и литературе ХХ века.
Раньше основным зданием Литмузея было на Петровке, в старинных палатах Высоко-Петровского мужского монастыря (что напротив ММСИ Церетели), теперь, когда всё это передано РПЦ, Государственному музею истории литературы имени Владимира Даля передали модерновую семиэтажку (если считать цокольный этаж и мансарду) по соседству с метро «Парк культуры», объёмом примерно 3000 квадратных метров.
Понятно, что, для переезда музея в доходный дом, потребовалась фундаментальная его перекройка, начавшаяся в 2014 году («Год литературы» поспособствовал), теперь вот его открыли, переоборудовав квартиры в выставочные пространства – сейчас открыты два этажа (плюс входной этаж с кассой и неработающим книжным магазином), на которых идёт три выставки.
Первая, инаугурационная экспозиция, занимает второй этаж, отданный литераторам Серебряного века.
Открывает её затакт с личными вещами великих писателей от Чехова до Цветаевой и Ремизова, Маяковского и Горького. Каждая вещь (чернильница, пенсне или папка для бумаг) лежат под отдельным пластиковым колпаком как ряд сакральных святынь.
В основном зале на стенах висят обложки знаковых книг и альманахов эпохи – от «Золотого руна» до поэтических сборников, в том числе Блока и Мандельштама, посредине – длинная витрина-стол с рукописями, среди которых сразу же узнаёшь такой знакомый почерк Мандельштама.
Отдельный эксклюзив – булгаковская манжета, на которой он начинал свои записки.
Мне более всего согрел душу соседний зал, в котором выставлены оригиналы рукописных и грубо напечатанных сборников футуристов и кубофутуристов. Всё самое знаменитое и эмблематически манкое – начиная с двух выпусков «Садка судей» и «Пощёчины общественному вкусу» и вплоть до артефактов от Хлебникова и Елены Гуро, не говоря уже об обязательном Кручёных.
В центре этой комнаты – инсталляция с подвешенными под потолком образами футуристических рукописей, переведённых в пластик.
Их окружает прозрачный стол, на котором выложены таблицы из метрических исследований Андрея Белого (да, пока самым большим промахом новейшей экспозиции оказываются слепые и плохо заметные, бликующие от подсветки экспликации).
На следующем этаже показывают выставки, посвящённые тюремным тетрадям Антонио Грамши и истории здания, в котором теперь находится литмузей.
Доходный дом со всеми удобствами (для своего времени большая редкость) был связан с десятками важных культуре людей – некоторым из них теперь посвящены мемориальные уголки и локальные экспозиции в отдельных витринах.
Вересаев, Кун (тот самый, что написал «Легенды и мифы древней Греции»), Сергий Булгаков, Розанов, кто-то ещё.
Главные медиумы литературной экспозиции – книги (первые и прижизненные издания) и рукописи, личные вещи и проекты иллюстраций да книжных обложек: всё это, особенно запаянное в витрины и как бы придавленное отчуждением, необходимым для сохранности бумаг, обладает не слишком большой аурой и, следствием, силой воздействия.
Условно говоря, если поместить под стекло не оригиналы, но ксерокопии, то мало что изменится – таковы особенности, во-первых, музейного восприятия, во-вторых, восприятия современного человека, развращённого носителями самых разных степеней воздействия на органы чувств, в том числе и самых буйных форм, самых агрессивно влияющих.
Понятно, что в литмузее тихо, как в аптеке и, как кажется, именно здесь и кроется главная сложность учреждений такого рода.
Нынешнему зданию на Зубовском бульваре повезло в том, что новейшие экспозиции (видимо, в основном, временные) не вписаны в заранее существующее пространство, как это у нас обычно бывает в стационарныхЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В пятницу без особой помпы открыли новое здание Литературного музея на Зубовском бульваре – отныне доходный дом Любощинских-Вернадских (1912) станет, во-первых, административным и выставочным центром большого столичного литмузея, филиалы которого, подобно ризоматической грибнице, разбросаны по многочисленным мемориальным особнякам и квартирам разных выдающихся писателей; во-вторых, музейной площадкой, посвящённых культуре и литературе ХХ века.
Раньше основным зданием Литмузея было на Петровке, в старинных палатах Высоко-Петровского мужского монастыря (что напротив ММСИ Церетели), теперь, когда всё это передано РПЦ, Государственному музею истории литературы имени Владимира Даля передали модерновую семиэтажку (если считать цокольный этаж и мансарду) по соседству с метро «Парк культуры», объёмом примерно 3000 квадратных метров.
Понятно, что, для переезда музея в доходный дом, потребовалась фундаментальная его перекройка, начавшаяся в 2014 году («Год литературы» поспособствовал), теперь вот его открыли, переоборудовав квартиры в выставочные пространства – сейчас открыты два этажа (плюс входной этаж с кассой и неработающим книжным магазином), на которых идёт три выставки.
Первая, инаугурационная экспозиция, занимает второй этаж, отданный литераторам Серебряного века.
Открывает её затакт с личными вещами великих писателей от Чехова до Цветаевой и Ремизова, Маяковского и Горького. Каждая вещь (чернильница, пенсне или папка для бумаг) лежат под отдельным пластиковым колпаком как ряд сакральных святынь.
В основном зале на стенах висят обложки знаковых книг и альманахов эпохи – от «Золотого руна» до поэтических сборников, в том числе Блока и Мандельштама, посредине – длинная витрина-стол с рукописями, среди которых сразу же узнаёшь такой знакомый почерк Мандельштама.
Отдельный эксклюзив – булгаковская манжета, на которой он начинал свои записки.
Мне более всего согрел душу соседний зал, в котором выставлены оригиналы рукописных и грубо напечатанных сборников футуристов и кубофутуристов. Всё самое знаменитое и эмблематически манкое – начиная с двух выпусков «Садка судей» и «Пощёчины общественному вкусу» и вплоть до артефактов от Хлебникова и Елены Гуро, не говоря уже об обязательном Кручёных.
В центре этой комнаты – инсталляция с подвешенными под потолком образами футуристических рукописей, переведённых в пластик.
Их окружает прозрачный стол, на котором выложены таблицы из метрических исследований Андрея Белого (да, пока самым большим промахом новейшей экспозиции оказываются слепые и плохо заметные, бликующие от подсветки экспликации).
На следующем этаже показывают выставки, посвящённые тюремным тетрадям Антонио Грамши и истории здания, в котором теперь находится литмузей.
Доходный дом со всеми удобствами (для своего времени большая редкость) был связан с десятками важных культуре людей – некоторым из них теперь посвящены мемориальные уголки и локальные экспозиции в отдельных витринах.
Вересаев, Кун (тот самый, что написал «Легенды и мифы древней Греции»), Сергий Булгаков, Розанов, кто-то ещё.
Главные медиумы литературной экспозиции – книги (первые и прижизненные издания) и рукописи, личные вещи и проекты иллюстраций да книжных обложек: всё это, особенно запаянное в витрины и как бы придавленное отчуждением, необходимым для сохранности бумаг, обладает не слишком большой аурой и, следствием, силой воздействия.
Условно говоря, если поместить под стекло не оригиналы, но ксерокопии, то мало что изменится – таковы особенности, во-первых, музейного восприятия, во-вторых, восприятия современного человека, развращённого носителями самых разных степеней воздействия на органы чувств, в том числе и самых буйных форм, самых агрессивно влияющих.
Понятно, что в литмузее тихо, как в аптеке и, как кажется, именно здесь и кроется главная сложность учреждений такого рода.
Нынешнему зданию на Зубовском бульваре повезло в том, что новейшие экспозиции (видимо, в основном, временные) не вписаны в заранее существующее пространство, как это у нас обычно бывает в стационарных
Про ежевечернее чтение и его пользу
lj_paslen
15-06-2019 07:27
Не получается у меня читать днём. Даже если время есть. Как ни старайся, что-то не складывается, каждый раз находится причина не брать книгу в руки.
Всё равно срабатывает стереотип, что чтение – занятие, во-первых, горизонтальное, во-вторых, вечернее.
Странная закономерность, многое чего объясняющая.
«Есть время для песен, а есть для молитв» – не совсем верно описывает ситуацию, хотя, конечно, чтение – акт «заботы о себе», занятие во славу само-укрупнения и прописей: с тем, чтобы лучше видеть себя самому.
Хотя занятие это крайне чувственное и свободное от ограничений, в отличие от молитвы, занимающейся чистой, хотя и несколько остервенелой духовностью.
Слишком уж много в молитве надсады и выхода из себя вовне.
Чтение – возможность остаться наедине с самим собой, когда сам себе интересен, но нужен ещё и механизм проявления этого интереса, его что ли, материализация.
Ну, или, если точнее, обнаружение, так как сколько там этой самой материализации в чтении?
Интенция, как и взгляд, бесплотны.
Книга (или любой чужой текст в разных ипостасях тела конкретного текста) – реальный, голова реальна, а в ней аминокислоты вполне реальны, хотя и занимают какие-то совсем уже крохотные величины, чтобы хотя бы казаться овеществлёнными, а вот направленность на объект – чистый воздуховод, до конца так и не разгаданный.
Что происходит, когда чтение происходит, куда оно течёт?
Как собирается, вместе с вниманием и что оставляет внутри?
В каких формах?
То, что у меня не получается читать днём, кстати, и позволяет подойти к пониманию процесса с несколько нестандартной стороны.
Чтение – всегда реакция на конкретный день с его обстоятельствами и мизансценой, внутренней, неподтасованной сутью: темп чтения, желание освоить некоторый объём и утрамбовать его камбэками, впрочем, и сам выбор программы, той или иной – всё это помещается внутри дня, зависит от усталости и рассеянности.
Или, напротив, от степени сосредоточенности, отложенной на потом – для сладких минут общения с самым интересным в мире человеком, скроенным по твоему образу и подобию, который становится видимым из-за присутствия и усилий какого-то другого человека, написавшего книгу, которую я читаю в данный момент.
Интересно наблюдать, как моя самость начинает проявляться на его фоне и даже принимать какую-то форму.
Словно чужое произведение – фотографический проявитель, делающий невидимый слепок с реальности видимым.
Чтение оказывается мощным способом восстановления себя и своей самости, затёртой «льдами» влияний во время длинного дня, внутри которого мы почти не принадлежим себе.
Дело даже не в многочисленных делах (хотя и в них тоже), когда мы почти перестаём быть для себя, но начинаем быть для других, забывая собственные надобы, из-за чего самость начинает стираться (подчищаться), но ещё и в бесконечных влияниях всего, что вокруг, от общих медиа до частных общений.
С семейными, родными и близкими, юзерами и коллегами, участниками наших многочисленных референтных групп, случайными попутчиками и знакомцами: нам не дано предугадать, как и где «выстрелит» то или иное чужое словцо, словечко, тема, взгляд, жест, выпад, неустанно работающие на то (мир вокруг всегда больше мира внутри) постоянное стирание наших самостей, находящихся в постоянном противоборстве (если у кого получается) с этими бесконечными излучениями чужих вливаний.
Вечернее чтение и есть отладка эквалайзера, сбитого в течении дня, перенастройка его, согласнокупленным билетам расписанию штатного процесса нашего неостановимого (покуда живы) внутреннего становления.
Это какое-то обнуление восприятия, приводимого к норме, экологическое мероприятие, приводящее эквалайзер в состояние равновесия – вот, примерно, как сон обнуляет физические параметры, подъедая нашу усталость.
Чтение – это продуктивный отдых от всего чужого, оставляющий правильные следы и действительно сухой остаток, который ничто и никто не способен подмочить.
Чтение – это выстраивание перспективы и интенция (мост, практически) в будущее, так как читают лишь те, кто смотрят вперёд (условно говоря, все мы учимся и воспринимаем новое для того, чтобы быть ещё более сильными, устойчивыми и конкурентоспособными), потому что если нет ни линии горизонта, ни того, что прячется за ним, а сознание обращено в прошлое, потребности в чтении не возникает и возникнуть не может.
Чтение (или егоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Не получается у меня читать днём. Даже если время есть. Как ни старайся, что-то не складывается, каждый раз находится причина не брать книгу в руки.
Всё равно срабатывает стереотип, что чтение – занятие, во-первых, горизонтальное, во-вторых, вечернее.
Странная закономерность, многое чего объясняющая.
«Есть время для песен, а есть для молитв» – не совсем верно описывает ситуацию, хотя, конечно, чтение – акт «заботы о себе», занятие во славу само-укрупнения и прописей: с тем, чтобы лучше видеть себя самому.
Хотя занятие это крайне чувственное и свободное от ограничений, в отличие от молитвы, занимающейся чистой, хотя и несколько остервенелой духовностью.
Слишком уж много в молитве надсады и выхода из себя вовне.
Чтение – возможность остаться наедине с самим собой, когда сам себе интересен, но нужен ещё и механизм проявления этого интереса, его что ли, материализация.
Ну, или, если точнее, обнаружение, так как сколько там этой самой материализации в чтении?
Интенция, как и взгляд, бесплотны.
Книга (или любой чужой текст в разных ипостасях тела конкретного текста) – реальный, голова реальна, а в ней аминокислоты вполне реальны, хотя и занимают какие-то совсем уже крохотные величины, чтобы хотя бы казаться овеществлёнными, а вот направленность на объект – чистый воздуховод, до конца так и не разгаданный.
Что происходит, когда чтение происходит, куда оно течёт?
Как собирается, вместе с вниманием и что оставляет внутри?
В каких формах?
То, что у меня не получается читать днём, кстати, и позволяет подойти к пониманию процесса с несколько нестандартной стороны.
Чтение – всегда реакция на конкретный день с его обстоятельствами и мизансценой, внутренней, неподтасованной сутью: темп чтения, желание освоить некоторый объём и утрамбовать его камбэками, впрочем, и сам выбор программы, той или иной – всё это помещается внутри дня, зависит от усталости и рассеянности.
Или, напротив, от степени сосредоточенности, отложенной на потом – для сладких минут общения с самым интересным в мире человеком, скроенным по твоему образу и подобию, который становится видимым из-за присутствия и усилий какого-то другого человека, написавшего книгу, которую я читаю в данный момент.
Интересно наблюдать, как моя самость начинает проявляться на его фоне и даже принимать какую-то форму.
Словно чужое произведение – фотографический проявитель, делающий невидимый слепок с реальности видимым.
Чтение оказывается мощным способом восстановления себя и своей самости, затёртой «льдами» влияний во время длинного дня, внутри которого мы почти не принадлежим себе.
Дело даже не в многочисленных делах (хотя и в них тоже), когда мы почти перестаём быть для себя, но начинаем быть для других, забывая собственные надобы, из-за чего самость начинает стираться (подчищаться), но ещё и в бесконечных влияниях всего, что вокруг, от общих медиа до частных общений.
С семейными, родными и близкими, юзерами и коллегами, участниками наших многочисленных референтных групп, случайными попутчиками и знакомцами: нам не дано предугадать, как и где «выстрелит» то или иное чужое словцо, словечко, тема, взгляд, жест, выпад, неустанно работающие на то (мир вокруг всегда больше мира внутри) постоянное стирание наших самостей, находящихся в постоянном противоборстве (если у кого получается) с этими бесконечными излучениями чужих вливаний.
Вечернее чтение и есть отладка эквалайзера, сбитого в течении дня, перенастройка его, согласно
Это какое-то обнуление восприятия, приводимого к норме, экологическое мероприятие, приводящее эквалайзер в состояние равновесия – вот, примерно, как сон обнуляет физические параметры, подъедая нашу усталость.
Чтение – это продуктивный отдых от всего чужого, оставляющий правильные следы и действительно сухой остаток, который ничто и никто не способен подмочить.
Чтение – это выстраивание перспективы и интенция (мост, практически) в будущее, так как читают лишь те, кто смотрят вперёд (условно говоря, все мы учимся и воспринимаем новое для того, чтобы быть ещё более сильными, устойчивыми и конкурентоспособными), потому что если нет ни линии горизонта, ни того, что прячется за ним, а сознание обращено в прошлое, потребности в чтении не возникает и возникнуть не может.
Чтение (или его
Мои твиты
lj_paslen
10-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
08-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 19:21: Друзья, товарищи, коллеги, давайте постить разные материалы Ивана Голунова, чем больше, тем лучше! https://t.co/SJK6xFkgdR
- Пт, 19:27: Друзья, товарищи, коллеги, давайте перепощивать тексты Ивана Голунова, как этого и хотят от нас мерзавцы, про котор… https://t.co/QPNZQs1Hyy
- Пт, 20:16: Друзья, вот несколько ссылок на тексты Ивана Голунова, по которым понятно, что прилететь могло откуда угодно. Оно и… https://t.co/vOxmVj5dh0
Мои твиты
lj_paslen
07-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 22:30: Наверное, только в КФС возле Ленинградского рынка можно услышать фразу: "Он просто огорчился, что ему в третий раз… https://t.co/klAQf06NHd
Мои июньские твиты. Сокол, Москва
lj_paslen
05-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 13:18: Пока "беспрецедентная жара" переносится на ногах и с воодушевлением - свежий ветер постоянно обещает дождь, переменная облачность чередует солнце с отдыхом, ощущение моря за соседним перекрёстком возрастает с каждым кварталом. Усиевича укутана ватой пуха, точно ящик с новогодними игрушками, утеплитель скрадывает звуки и тревожность. Правда, ЖЭК не вовремя начал "косметический ремонт подъезда", но в +30 и под небом всюду дом родной: можно пойти в "Знамя", поговорить с Олей, пойти в "Фаланстер", покурить с Борей, вернуться домой усталым, но довольным, пространством и временем полным, поскольку летом (вот и жасмин зацвёл) улица расширяется, превращаясь в портал перехода куда-то ещё. Точно линия горизонта тянется не в прохладном отдалении, но проходит прямо через мозг, от уха и до уха. Притаившись внутричерепной татуировкой.
- Чт, 22:17: Ещё зимой Игорь Мухин, замечательный и горячо любимый многими фотограф, попросил меня написать эссе для его нового фотоальбома, посвящённого современной, "собянинской" Москве.
Мне пришлось сделать несколько вариантов текста, так как Игорь требовательно и бескомпромиссно искал именно тот ракурс и тот ритм, который стал бы контрапунктом его чёрно-белому рассказу об улицах и людях, но, главное, о духе времени, возникающем непонятно из чего.
Однако, Игорь умеет запечатлеть его как никто. Видимо, поэтому он позвал поучаствовать в "Москва light" и меня.
Теперь, с помощью "Планеты", Мухин собирает пожертвования на издание этой замечательной книге, где продумана любая мелочь - по другому художник-перфекционист попросту не умеет. Собранных денег должно хватить только на покрытие типографских расходов.
Игорь не просил меня постить эту ссылку, я решил сделать это по собственной инициативе.
Из чувства сопричастности.
Ведь я уже ему помог. - Сб, 08:49: Вот и лето пришло, будто и не бывало...
- Пн, 19:14: Всегда читаю обзоры литературных ссылок про всё самое литературно интересное от Лев Оборин (Lev Oborin) на "Горьком", поэтому не пропустил и ссылку на нашу беседу с Арина Буковская в интернет-журнале "Литературно". Непередаваемое ощущение, когда кликаешь на ссылку за одним, а получаешь от неё совершенно третье. Респект и благодарность Лёве и Арине! https://gorky.media/context/idiotskaya-istoriya-s-muzykantom-mobi/?fbclid=IwAR3FpYqQ11H35cjhx1vjsB8dfmzB31FrTw_GDs1An13yd50DLaLtcrO1ZYE
- Вт, 16:41: Назрело разделение на критику литературную и критику книжную: две эти сущности расходятся все дальше и дальше. Хочется уже ввернуть, ради красного словца, «и им не сойтись никогда», однако, обобщения грех, да и пересечения ещё случаются.
- Чт, 22:30: Наверное, только в КФС возле Ленинградского рынка можно услышать: "Он просто огорчился, что ему в третий раз не дали "Московский счёт", вот и задепрессировал..." Только у подземного перехода на Аэропорте можно случайно увидеть кумира своих 90-х и, просто кивнув, пройти мимо. Вы замечали, что чем выше градус на улице (сегодня Москву плавят +29), тем свет предвечерний осеннее и отчаянней?
Мои твиты
lj_paslen
04-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 19:14: Всегда читаю обзоры литературных ссылок от Лев Оборин (Lev Oborin) на "Горьком", поэтому не пропустил и ссылку на… https://t.co/EUadzkH6fl
116. Окно в май. Сокол
lj_paslen
02-06-2019 16:21
Начался одиннадцатый год ежемесячного наблюдения за окном и из окна.
Продолжаю вести наблюдения за маем, который вам тоже показался идеальным?
Теплым, ранним, ярким, сочным, зело ароматным, высоким, подвижным, комфортным...
...Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, апрель, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2368322.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2018 году: https://paslen.livejournal.com/2283696.html
в 2017 году: https://paslen.livejournal.com/2173433.html
в 2016 году: http://paslen.livejournal.com/2052248.html
в 2015 году: http://paslen.livejournal.com/1933061.html
в 2014 году: http://paslen.livejournal.com/1831491.html
в 2011 году: http://paslen.livejournal.com/1090615.html
в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/887163.html
в 20о9 году: http://paslen.livejournal.com/713297.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Начался одиннадцатый год ежемесячного наблюдения за окном и из окна.
Продолжаю вести наблюдения за маем, который вам тоже показался идеальным?
Теплым, ранним, ярким, сочным, зело ароматным, высоким, подвижным, комфортным...
...Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, апрель, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2368322.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2018 году: https://paslen.livejournal.com/2283696.html
в 2017 году: https://paslen.livejournal.com/2173433.html
в 2016 году: http://paslen.livejournal.com/2052248.html
в 2015 году: http://paslen.livejournal.com/1933061.html
в 2014 году: http://paslen.livejournal.com/1831491.html
в 2011 году: http://paslen.livejournal.com/1090615.html
в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/887163.html
в 20о9 году: http://paslen.livejournal.com/713297.html
116. Окно в май. Сокол
lj_paslen
02-06-2019 16:21
Начался одиннадцатый год ежемесячного наблюдения за окном и из окна.
Продолжаю вести наблюдения за маем, который вам тоже показался идеальным?
Теплым, ранним, ярким, сочным, зело ароматным, высоким, подвижным, комфортным...
...Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, апрель, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2368322.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2018 году: https://paslen.livejournal.com/2283696.html
в 2017 году: https://paslen.livejournal.com/2173433.html
в 2016 году: http://paslen.livejournal.com/2052248.html
в 2015 году: http://paslen.livejournal.com/1933061.html
в 2014 году: http://paslen.livejournal.com/1831491.html
в 2011 году: http://paslen.livejournal.com/1090615.html
в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/887163.html
в 20о9 году: http://paslen.livejournal.com/713297.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Начался одиннадцатый год ежемесячного наблюдения за окном и из окна.
Продолжаю вести наблюдения за маем, который вам тоже показался идеальным?
Теплым, ранним, ярким, сочным, зело ароматным, высоким, подвижным, комфортным...
...Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, апрель, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2368322.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2018 году: https://paslen.livejournal.com/2283696.html
в 2017 году: https://paslen.livejournal.com/2173433.html
в 2016 году: http://paslen.livejournal.com/2052248.html
в 2015 году: http://paslen.livejournal.com/1933061.html
в 2014 году: http://paslen.livejournal.com/1831491.html
в 2011 году: http://paslen.livejournal.com/1090615.html
в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/887163.html
в 20о9 году: http://paslen.livejournal.com/713297.html
Мои твиты
lj_paslen
01-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 21:38: Кинотеатр "Баку". Запомни его таким https://t.co/ynp8fijEaw
- Сб, 08:49: Вот и лето пришло, будто и не бывало...
- Сб, 09:37: История с кинотеатром Баку напоминает мне то, как, начиная с XVII века протохристианские и романские соборы были пр… https://t.co/Hpttyhqa4h
Кинотеатр "Баку". Запомни его таким
lj_paslen
31-05-2019 21:38
Кинотеатр "Баку" готовят к реконструкции: фасад ещё держит фасон, но тылы уже разбирают вовсю.
Со стороны Амбулаторного пруда, там, где раньше "Баку" украшало кафе в виде парусника, расковыряли сквозные дыры.
Ничего нельзя оставить без присмотра, даже, казалось бы, самые неизменные доминанты, намертво вписанные в ландшафт.
Раньше исчезали только газетные киоски и арендаторы.
А мы просо сеяли, сеяли, а мы просо вытопчем, вытопчем...
Ничего в этой стране не вырастит. НИКОГДА.
Давно уже знаю, но не перестаю удивляться.
Алые паруса исчезли без следа.
Растворились в безбрежности,где ты Мисюсь, где ты Ассоль?
Судя по проекту, вывешенному на перекрёстке Асеева и Усиевича, брежневский брутализм с многочисленными архитектурными излишествами из розового туфа, сугубо горизонтальную стилизацию под ориентальный стиль, превратят в невыразительный трехэтажный ТЦ, ничем особо не выделяющийся.
Брежневскому модернизму, попавшему в зазор двух эпох первичного накопления капитала и дикого капитализма, активно не везёт - его массово уничтожают фундаментальное бескультурие и необразованность, в котором нынешние постсоветские хозяева жизни, приспосабливающие советское наследие к нынешней жизни, напоминают гуннов и ранних христиан, строивших свои храмы из античных саркофагов и колонн.
Впрочем, раннехристианской архитектуре тоже не слишком повезло: история с кинотеатром Баку напоминает мне то, как, начиная с XVII века протохристианские и романские соборы были признаны устаревшими и начали массово перестраиваться, украшаясь позолоченной барочной ватой.
Позже, когда тенденции поменялись, цивилизаторы и декораторы одумались и заценили проторенессансное искусство (чем раньше - тем круче) барокко начало безжалостно счищаться, освобождая остатки древностей, ну, хоть какие-нибудь, вплоть до самого последнего и маленького кусочка несколотых фресок или же каменных примитивов в оформлении интерьеров и экстерьеров.
"Но было уже поздно"
Скольких гениальных комплексов мы не досчитались из-за мракобесной дремучести, жадности и торопливости.
Вангую: через совсем небольшой промежуток времени остатки брежневского модернизма канонизируют и повысят в звании (в том числе экономическом), наградив статусом элитарного престижа, поскольку тогда весь этот брутализм второй половины ХХ века окажется таким же редким как, например, конструктивизм.
К тому же, советские постройки чётко делились на жилые и общественные, из-за чего общественные здания, пригожие к современному стилю жизни окажутся и вовсе штучными экземплярами.
Но базовая некомпетентность властей, бизнесменов, девелоперов, и прочих хозяев жизни не способна заглядывать в завтра и видеть дальше собственного носа, так как кинотеатр "Баку" архитектурно держал не только кварталы Усиевича, Часовой, Асеева и Вургуна, подходящих к Амбулаторному пруду и выходящих на него, но и, являясь серединой Усиевича с вполне сознательно организованной зрительной перспективой, упирающейся в "Триумф-Палац", таким образом, держал и всю эту разностилевую, но вполне чётко, последовательно и плотно укомплектованную территорию между станциями метро "Аэропорт" и "Сокол", своей принципиальной горизонтальностью продолжая не только гладь соседского водоёма, но и задавая равнинность всей нашей аэропортовской слободы на чётной стороне Ленинградки.
В силу культурных особенностей региона, из-за обилия домов творческой интеллигенции (особенно, разумеется, писателей) чего уж там, кварталы эти давным-давно стали единым культурным и историческим ансамблем особенной степени важности - как какой-нибудь лондонский Блумсбери.
Девелоперам об этом лучше, конечно, не знать, поэтому и придётся пожертвовать кинотеатром "Баку" без единого всхлипа.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Кинотеатр "Баку" готовят к реконструкции: фасад ещё держит фасон, но тылы уже разбирают вовсю.
Со стороны Амбулаторного пруда, там, где раньше "Баку" украшало кафе в виде парусника, расковыряли сквозные дыры.
Ничего нельзя оставить без присмотра, даже, казалось бы, самые неизменные доминанты, намертво вписанные в ландшафт.
Раньше исчезали только газетные киоски и арендаторы.
А мы просо сеяли, сеяли, а мы просо вытопчем, вытопчем...
Ничего в этой стране не вырастит. НИКОГДА.
Давно уже знаю, но не перестаю удивляться.
Алые паруса исчезли без следа.
Растворились в безбрежности,
Судя по проекту, вывешенному на перекрёстке Асеева и Усиевича, брежневский брутализм с многочисленными архитектурными излишествами из розового туфа, сугубо горизонтальную стилизацию под ориентальный стиль, превратят в невыразительный трехэтажный ТЦ, ничем особо не выделяющийся.
Брежневскому модернизму, попавшему в зазор двух эпох первичного накопления капитала и дикого капитализма, активно не везёт - его массово уничтожают фундаментальное бескультурие и необразованность, в котором нынешние постсоветские хозяева жизни, приспосабливающие советское наследие к нынешней жизни, напоминают гуннов и ранних христиан, строивших свои храмы из античных саркофагов и колонн.
Впрочем, раннехристианской архитектуре тоже не слишком повезло: история с кинотеатром Баку напоминает мне то, как, начиная с XVII века протохристианские и романские соборы были признаны устаревшими и начали массово перестраиваться, украшаясь позолоченной барочной ватой.
Позже, когда тенденции поменялись, цивилизаторы и декораторы одумались и заценили проторенессансное искусство (чем раньше - тем круче) барокко начало безжалостно счищаться, освобождая остатки древностей, ну, хоть какие-нибудь, вплоть до самого последнего и маленького кусочка несколотых фресок или же каменных примитивов в оформлении интерьеров и экстерьеров.
Скольких гениальных комплексов мы не досчитались из-за мракобесной дремучести, жадности и торопливости.
Вангую: через совсем небольшой промежуток времени остатки брежневского модернизма канонизируют и повысят в звании (в том числе экономическом), наградив статусом элитарного престижа, поскольку тогда весь этот брутализм второй половины ХХ века окажется таким же редким как, например, конструктивизм.
К тому же, советские постройки чётко делились на жилые и общественные, из-за чего общественные здания, пригожие к современному стилю жизни окажутся и вовсе штучными экземплярами.
Но базовая некомпетентность властей, бизнесменов, девелоперов, и прочих хозяев жизни не способна заглядывать в завтра и видеть дальше собственного носа, так как кинотеатр "Баку" архитектурно держал не только кварталы Усиевича, Часовой, Асеева и Вургуна, подходящих к Амбулаторному пруду и выходящих на него, но и, являясь серединой Усиевича с вполне сознательно организованной зрительной перспективой, упирающейся в "Триумф-Палац", таким образом, держал и всю эту разностилевую, но вполне чётко, последовательно и плотно укомплектованную территорию между станциями метро "Аэропорт" и "Сокол", своей принципиальной горизонтальностью продолжая не только гладь соседского водоёма, но и задавая равнинность всей нашей аэропортовской слободы на чётной стороне Ленинградки.
В силу культурных особенностей региона, из-за обилия домов творческой интеллигенции (особенно, разумеется, писателей) чего уж там, кварталы эти давным-давно стали единым культурным и историческим ансамблем особенной степени важности - как какой-нибудь лондонский Блумсбери.
Девелоперам об этом лучше, конечно, не знать, поэтому и придётся пожертвовать кинотеатром "Баку" без единого всхлипа.
Мои летние твиты из Москвы. Июнь
lj_paslen
31-05-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 13:18: Пока "беспрецедентная жара" переносится на ногах и с воодушевлением - свежий ветер постоянно обещает дождь, переменная облачность чередует солнце с отдыхом, ощущение моря за соседним перекрёстком возрастает с каждым кварталом. Усиевича укутана ватой пуха, точно ящик с новогодними игрушками, утеплитель скрадывает звуки и тревожность. Правда, ЖЭК не вовремя начал "косметический ремонт подъезда", но в +30 и под небом всюду дом родной: можно пойти в "Знамя", поговорить с Олей, пойти в "Фаланстер", покурить с Борей, вернуться домой усталым, но довольным, пространством и временем полным, поскольку летом (вот и жасмин зацвёл) улица расширяется, превращаясь в портал перехода куда-то ещё. Точно линия горизонта тянется не в прохладном отдалении, но проходит прямо через мозг, от уха и до уха. Притаившись внутричерепной татуировкой.
- Чт, 22:17: Ещё зимой Игорь Мухин, замечательный и горячо любимый многими фотограф, попросил меня написать эссе для его нового фотоальбома, посвящённого современной, "собянинской" Москве.
Мне пришлось сделать несколько вариантов текста, так как Игорь требовательно и бескомпромиссно искал именно тот ракурс и тот ритм, который стал бы контрапунктом его чёрно-белому рассказу об улицах и людях, но, главное, о духе времени, возникающем непонятно из чего.
Однако, Игорь умеет запечатлеть его как никто. Видимо, поэтому он позвал поучаствовать в "Москва light" и меня.
Теперь, с помощью "Планеты", Мухин собирает пожертвования на издание этой замечательной книге, где продумана любая мелочь - по другому художник-перфекционист попросту не умеет. Собранных денег должно хватить только на покрытие типографских расходов.
Игорь не просил меня постить эту ссылку, я решил сделать это по собственной инициативе.
Из чувства сопричастности.
Ведь я уже ему помог. - Сб, 08:49: Вот и лето пришло, будто и не бывало...
Мои твиты
lj_paslen
29-05-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 18:57: Издательство "Носорог" выпустило сборник сартровских набросков к книге о Тинторетто. Четыре фрагмента на 80-страниц… https://t.co/DBe2GKwhJo
- Вт, 19:42: Статью о городском сосновом боре Челябинска проиллюстрировали моими снимками позапрошлого года: https://t.co/1XPpJqAI65
- Вт, 21:05: Рассказал Арина Буковская c сайта "Литературно" (спасибо, Арина) о своих новых текстах - романе "Красная точка" (ф… https://t.co/41MdaslDD8
"Венецианский затворник" Жан-Поль Сартра. Наброски о Тинторетто в переводе А. Шестакова, "Носорог"
lj_paslen
28-05-2019 18:53
Сартр написал пять фрагментов к книге с картинками, которые «Галлимар» так и не осуществил, два из них вышло при его жизни в виде статей, три – после смерти в виде наследия.
В сборник, изданный «Носорогом» вошло четыре куска, завязанных на немногочисленные документальные свидетельства – прежде всего, из Вазари: Сартр анализирует известный анекдот о том, как Тициан выгнал подростка Робусти из своей мастерской.
Все эпизоды биографии Тинторетто интерпретируются Сартром, во-первых, на фоне «здравого смысла» (двенадцатилетнего подростка изгоняют из профессии – насколько это могло травмировать юношу и как, вообще, повлияло) и дополнительного знания об устройстве Венеции XVI века.
С одной стороны, тотальный полицейский надзор, с другой – неудержимый и повсеместный разврат, с третьей – немногочисленные факты: Красильщик покидал родной город лишь пару раз в жизни, он тот овощ или фрукт (или же драгоценный камень), который Венеция сотворила и насытила своими соками.
Ну, то есть, как каждое неповторимое и важное явление, Тинторетто оказывается порождением и розой ветров набора определённых обстоятельств, возникших в конкретную эпоху и в конкретном месте.
Выстрелить ведь может всё, что угодно.
Даже длительность жизни Тициана, величие которого нависало над Тинторетто большую часть его жизни, может оказаться важным формообразующим моментом.
Или то, что на смену местным художникам, определявшим художественный облик города ещё за поколение до Тинторетто, в Венеции возобладала практика приглашения живописцев из других городов и даже стран, корректировавших облик и особенности венецианской школы.
Так как в отличие от семей Беллини и Карпаччо, другие гении, определяемые нами безусловно венецианскими (тот же Тициан, или же Джорджоне), справедливости ради, происходят из других городов.
Плюс, конечно, само это имманентное развитие местного социума, зафиксированное и изученное пофазово – как общество, короткими, пугливыми шагами двигавшееся у своему угасанию: именно Тинторетто Сартр считает первым венецианским декадентом, а ещё нелюдимым мизантропом, лишённым каких бы то ни было моральных ограничений…
…поскольку есть же ещё и картины, располагающиеся (подобно методам художника в борьбе за заказы) за пределами приличий, причём не столько сюжетно (внешне всё выглядит пристойно, как раз), сколько технологически и композиционно.
Видимо, анализ холстов и впечатления от главных ансамблей художника лежали на следующем этапе работы под книгой.
Так как теперь, в «Венецианском затворнике» видны только первые подступы к экфрасису, который, как я догадываюсь, позволил бы Сартру слить внутри себя отдельные темы в экстазе тематического и аналитического синтеза, но не произошло, из-за чего швы текста оказываются важнее его аналитики.
Впрочем, есть и хорошие новости.
Бывают актёры (Безруков или Смоктуновский), которые в каждой своей роли словно бы говорят: «вы сейчас видите, как великий лицедей превращается в кого-то другого»…
Но, при этом, мы видим всё тех же Безрукова или Смоктуновского (Неёлову или Демидову), которым не хватает органики и мощи таланта перевоплотиться в кого-то принципиально иного.
Так вот книга о Тинторетто не является «ещё одной книгой» Сартра.
Возможно, она просто не успела ей стать.
Я не читал очерки Сартра о Жене и о Флобере и не знаю, какое впечатление производят они, но в заготовках «Венецианского затворника» важным оказывается движение к объективности, как есть автор не просто интерпретирует горсть общеизвестных фактов, но синтезирует (по крайней мере, пытается) выдать универсальную (объёмную, единственно возможную) трактовку личности, его жизни и творчества, подстраховываясь всей остальной Венецией.
Это безукоризненный ход: сделать Тинторетто выразителем подспудной городской имманентности, а Венецию поймать и сформулировать через своего самого венецианского (как снаружи, так и внутри) живописца.
Так как здесь уже можно «спрятаться» (возникают практически безграничные возможности для текстуального маневра и наращивания объёма) за необъятные венецианские штудии.
Потому что одно дело – непосредственное знание (его всегда мало) и другое – «книжная мудрость» заочного опыта, позаимствованного у других.
Когда для того, чтобы написать книгу о самом венецианском из художников, необязательно ехать в Италию – многие советскиеЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Сартр написал пять фрагментов к книге с картинками, которые «Галлимар» так и не осуществил, два из них вышло при его жизни в виде статей, три – после смерти в виде наследия.
В сборник, изданный «Носорогом» вошло четыре куска, завязанных на немногочисленные документальные свидетельства – прежде всего, из Вазари: Сартр анализирует известный анекдот о том, как Тициан выгнал подростка Робусти из своей мастерской.
Все эпизоды биографии Тинторетто интерпретируются Сартром, во-первых, на фоне «здравого смысла» (двенадцатилетнего подростка изгоняют из профессии – насколько это могло травмировать юношу и как, вообще, повлияло) и дополнительного знания об устройстве Венеции XVI века.
С одной стороны, тотальный полицейский надзор, с другой – неудержимый и повсеместный разврат, с третьей – немногочисленные факты: Красильщик покидал родной город лишь пару раз в жизни, он тот овощ или фрукт (или же драгоценный камень), который Венеция сотворила и насытила своими соками.
Ну, то есть, как каждое неповторимое и важное явление, Тинторетто оказывается порождением и розой ветров набора определённых обстоятельств, возникших в конкретную эпоху и в конкретном месте.
Выстрелить ведь может всё, что угодно.
Даже длительность жизни Тициана, величие которого нависало над Тинторетто большую часть его жизни, может оказаться важным формообразующим моментом.
Или то, что на смену местным художникам, определявшим художественный облик города ещё за поколение до Тинторетто, в Венеции возобладала практика приглашения живописцев из других городов и даже стран, корректировавших облик и особенности венецианской школы.
Так как в отличие от семей Беллини и Карпаччо, другие гении, определяемые нами безусловно венецианскими (тот же Тициан, или же Джорджоне), справедливости ради, происходят из других городов.
Плюс, конечно, само это имманентное развитие местного социума, зафиксированное и изученное пофазово – как общество, короткими, пугливыми шагами двигавшееся у своему угасанию: именно Тинторетто Сартр считает первым венецианским декадентом, а ещё нелюдимым мизантропом, лишённым каких бы то ни было моральных ограничений…
…поскольку есть же ещё и картины, располагающиеся (подобно методам художника в борьбе за заказы) за пределами приличий, причём не столько сюжетно (внешне всё выглядит пристойно, как раз), сколько технологически и композиционно.
Видимо, анализ холстов и впечатления от главных ансамблей художника лежали на следующем этапе работы под книгой.
Так как теперь, в «Венецианском затворнике» видны только первые подступы к экфрасису, который, как я догадываюсь, позволил бы Сартру слить внутри себя отдельные темы в экстазе тематического и аналитического синтеза, но не произошло, из-за чего швы текста оказываются важнее его аналитики.
Впрочем, есть и хорошие новости.
Бывают актёры (Безруков или Смоктуновский), которые в каждой своей роли словно бы говорят: «вы сейчас видите, как великий лицедей превращается в кого-то другого»…
Но, при этом, мы видим всё тех же Безрукова или Смоктуновского (Неёлову или Демидову), которым не хватает органики и мощи таланта перевоплотиться в кого-то принципиально иного.
Так вот книга о Тинторетто не является «ещё одной книгой» Сартра.
Возможно, она просто не успела ей стать.
Я не читал очерки Сартра о Жене и о Флобере и не знаю, какое впечатление производят они, но в заготовках «Венецианского затворника» важным оказывается движение к объективности, как есть автор не просто интерпретирует горсть общеизвестных фактов, но синтезирует (по крайней мере, пытается) выдать универсальную (объёмную, единственно возможную) трактовку личности, его жизни и творчества, подстраховываясь всей остальной Венецией.
Это безукоризненный ход: сделать Тинторетто выразителем подспудной городской имманентности, а Венецию поймать и сформулировать через своего самого венецианского (как снаружи, так и внутри) живописца.
Так как здесь уже можно «спрятаться» (возникают практически безграничные возможности для текстуального маневра и наращивания объёма) за необъятные венецианские штудии.
Потому что одно дело – непосредственное знание (его всегда мало) и другое – «книжная мудрость» заочного опыта, позаимствованного у других.
Когда для того, чтобы написать книгу о самом венецианском из художников, необязательно ехать в Италию – многие советские