Мои твиты
lj_paslen
28-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 14:35: Продолжаю читать и обдумывать тексты, выдвинутые на премию "Новые горизонты". Четвёртый текст - самый большой после… https://t.co/uU53OwrgCF
Трилогия Сергея Кузнецова «Живые и взрослые». «Livebook», 2019. Лонг-лист премии "Новые горизонты"
lj_paslen
27-07-2019 14:28
Удивительно, но фантазийная трилогия Сергея Кузнецова, прочитанная сразу же после «Квинта Лициния», трилогии Михаила Королюка о попаданце в социалистическое прошлое, выглядит её негативом.
Точнее, позитивом, так как написана не с имперских, но с гуманистических, «общечеловеческих» позиций, исподволь обучающих читателей «правильной жизненной позиции».
Две эти книги велики по объёму (книжное издание «Живых и взрослых» содержит 974 страницы против 1062 у Королюка), в них по три части, соотносящихся как «тезис», «антитезис» и «синтез» (у Королюка, впрочем, неокончательный), изучающих советское прошлое с точки зрения «взрослого» настоящего, возвышающегося над тем, что было горой «нового опыта».
У Кузнецова тоже присутствует сюжетная линия математического вундеркинда, способного вычислить местонахождение параллельных и пограничных миров, группирующихся возле Границы перехода между миром мёртвых и миром живых, в котором живёт четвёрка отважных школьников (Марина, Ника, Гоша и Лёва), занятых разрушением этой самой Границы.
Для чего они это делают, непонятно, вроде бы как для освобождения человечества от ненужного деления на своих и чужих, мешающего абсолютной свободе, однако, чем дальше в текст «Живых и взрослых» тем больше разделение мира на антагонистические половины выглядит логичным и даже разумным.
Судите сами.
Школьники живут в стране, напоминающей поздний советский период – Сергей Кузнецов явно вдохновлялся опытом собственных детства и юности: его трилогия ещё один способ то ли «закрыть гештальт» собственного «опыта несвободы», к которому был приговорён каждый, кто жил в СССР, то ли, напротив, попытаться ещё раз пережить период, когда деревья были большими, все люди казались братьями и сёстрами и не было ничего важнее любви, дружбы, свободы, равенства, братства.
Страна, в которой живут Марина, Ника, Гоша и Лёва, отчаянно напоминает Советский Союз, но для «безопасности» нарративных операций, а также ради творческой свободы, Кузнецов смещает описание реальности в сторону лёгких исторических обобщений – от СССР он берёт не столько конкретику бытовой жизни (которую реконструирует, впрочем, весьма тщательно), сколько логику развития территорий, окружённых врагами, пропитанных сыском и государственной подозрительностью, которые легко превращаются в отсутствие элементарных свобод и тотальный диктат идеологического контроля.
Историческая реальность смещается в сторону фабульной схемы, а имена собственные обыгрываются каламбурами – названия советских и западных фильмов, книг, фирм, городов, стран превращаются в легко узнаваемые неологизмы.
Так возникают книги «Пятница кончается в понедельник» и «Навстречу грозе», «Математики смеются» и «Стеклянный кортик», рок-группа «Живые могут танцевать», города Парис и Вью-Ёрк.
Таким образом, автор, с одной стороны, отдаёт должное предшественникам и источникам своего вдохновения, с другой – показывает особенности метода, каламбурящего на всех содержательных уровнях, от перелопачивания реальности до содержательных метаморфоз, выворачивающих привычный нам смысл наизнанку.
Впрочем, главных прототипов, вольных или невольных, Кузнецов умалчивает, а, может быть, просто он о них забывает – как советский человек, выросший в позднесоветской культуре, для которой иные имена и названия становились естественной средой обитания, растворяясь в ней до полного неразличения.
Разумеется, трилогия Анатолия Рыбакова («Кортик», «Бронзовая птица», «Последнее лето детства»), постоянно поминаемая Лёвой в первом томе, важный пример авантюрных приключений внутри повседневного быта, когда за каждым поворотом молодой человек способен раскрыть бездны, однако, куда важнее для понимания происхождения «Живых и взрослых» видится, ну, например, творчество Владислава Крапивина.
Принципиальный абстрактный гуманист последних брежневских десятилетий (живущий, между прочим, до сих пор), Крапивин десятилетиями писал вечные сюжеты о «слезе ребенка», детской обиде, сталкивающейся с несправедливостью равнодушного мира и непреходящей «жажде свободы» детей, связанной, прежде всего, с неуёмным «полётом фантазии».
Тонкий психолог, способный довести читателя до слёз столкновением «правды» и «вымысла», Крапивин жил демонстративно поверх совка, хотя и пользовался всеми доступными ему привилегиями.
Вот и школьники Кузнецова,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Удивительно, но фантазийная трилогия Сергея Кузнецова, прочитанная сразу же после «Квинта Лициния», трилогии Михаила Королюка о попаданце в социалистическое прошлое, выглядит её негативом.
Точнее, позитивом, так как написана не с имперских, но с гуманистических, «общечеловеческих» позиций, исподволь обучающих читателей «правильной жизненной позиции».
Две эти книги велики по объёму (книжное издание «Живых и взрослых» содержит 974 страницы против 1062 у Королюка), в них по три части, соотносящихся как «тезис», «антитезис» и «синтез» (у Королюка, впрочем, неокончательный), изучающих советское прошлое с точки зрения «взрослого» настоящего, возвышающегося над тем, что было горой «нового опыта».
У Кузнецова тоже присутствует сюжетная линия математического вундеркинда, способного вычислить местонахождение параллельных и пограничных миров, группирующихся возле Границы перехода между миром мёртвых и миром живых, в котором живёт четвёрка отважных школьников (Марина, Ника, Гоша и Лёва), занятых разрушением этой самой Границы.
Для чего они это делают, непонятно, вроде бы как для освобождения человечества от ненужного деления на своих и чужих, мешающего абсолютной свободе, однако, чем дальше в текст «Живых и взрослых» тем больше разделение мира на антагонистические половины выглядит логичным и даже разумным.
Судите сами.
Школьники живут в стране, напоминающей поздний советский период – Сергей Кузнецов явно вдохновлялся опытом собственных детства и юности: его трилогия ещё один способ то ли «закрыть гештальт» собственного «опыта несвободы», к которому был приговорён каждый, кто жил в СССР, то ли, напротив, попытаться ещё раз пережить период, когда деревья были большими, все люди казались братьями и сёстрами и не было ничего важнее любви, дружбы, свободы, равенства, братства.
Страна, в которой живут Марина, Ника, Гоша и Лёва, отчаянно напоминает Советский Союз, но для «безопасности» нарративных операций, а также ради творческой свободы, Кузнецов смещает описание реальности в сторону лёгких исторических обобщений – от СССР он берёт не столько конкретику бытовой жизни (которую реконструирует, впрочем, весьма тщательно), сколько логику развития территорий, окружённых врагами, пропитанных сыском и государственной подозрительностью, которые легко превращаются в отсутствие элементарных свобод и тотальный диктат идеологического контроля.
Историческая реальность смещается в сторону фабульной схемы, а имена собственные обыгрываются каламбурами – названия советских и западных фильмов, книг, фирм, городов, стран превращаются в легко узнаваемые неологизмы.
Так возникают книги «Пятница кончается в понедельник» и «Навстречу грозе», «Математики смеются» и «Стеклянный кортик», рок-группа «Живые могут танцевать», города Парис и Вью-Ёрк.
Таким образом, автор, с одной стороны, отдаёт должное предшественникам и источникам своего вдохновения, с другой – показывает особенности метода, каламбурящего на всех содержательных уровнях, от перелопачивания реальности до содержательных метаморфоз, выворачивающих привычный нам смысл наизнанку.
Впрочем, главных прототипов, вольных или невольных, Кузнецов умалчивает, а, может быть, просто он о них забывает – как советский человек, выросший в позднесоветской культуре, для которой иные имена и названия становились естественной средой обитания, растворяясь в ней до полного неразличения.
Разумеется, трилогия Анатолия Рыбакова («Кортик», «Бронзовая птица», «Последнее лето детства»), постоянно поминаемая Лёвой в первом томе, важный пример авантюрных приключений внутри повседневного быта, когда за каждым поворотом молодой человек способен раскрыть бездны, однако, куда важнее для понимания происхождения «Живых и взрослых» видится, ну, например, творчество Владислава Крапивина.
Принципиальный абстрактный гуманист последних брежневских десятилетий (живущий, между прочим, до сих пор), Крапивин десятилетиями писал вечные сюжеты о «слезе ребенка», детской обиде, сталкивающейся с несправедливостью равнодушного мира и непреходящей «жажде свободы» детей, связанной, прежде всего, с неуёмным «полётом фантазии».
Тонкий психолог, способный довести читателя до слёз столкновением «правды» и «вымысла», Крапивин жил демонстративно поверх совка, хотя и пользовался всеми доступными ему привилегиями.
Вот и школьники Кузнецова,
Мои твиты
lj_paslen
27-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
26-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 00:26: Челябинск тоже ведь «выбирает» в сентябре губернатора. В почтовый ящик кинули рекламную листовку нынешнего губернат… https://t.co/FoRNKRAP1W
Мои твиты
lj_paslen
20-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 17:30: Фантастическая трилогия Михаила Королюка "Квинт Лициний". Лонг-лист премии "Новые горизонты" https://t.co/EMyF0ykubE
- Пт, 17:33: Продолжаю жюрить тексты премии "Новые горизонты". Третий пошёл - самый объёмный и самый специфический случай, после… https://t.co/fi6lY6nrd9
Фантастическая трилогия Михаила Королюка "Квинт Лициний". Лонг-лист премии "Новые горизонты"
lj_paslen
19-07-2019 17:30
Роман о нашем современнике Андрее Соколове, заброшенном в 1977-ой, (время его учёбы в ленинградской школе) для того, чтобы спасти СССР от распада, выдвинут на «Новые горизонты» в виде трилогии и это самый объёмный текст лонг-листа.
Конвертировав присланный файл в 14-ый кегль, я получил более тысячи страниц (если точнее, то 1062), из-за чего последнюю четверть, где-то после 800-ой страницы, читал с всё более нарастающим вниманием.
Из одного невероятного события (встреча в поезде на Шепетовку с инфернальной силой, пытающейся спасти мир от грозящей всем нам гибели, для чего и понадобилось путешествие во времени как раз и соответствует «правилу Стругацких», считавших, что для полноценного фантастического сюжета вполне достаточно всего одного допущения) Михаил Королюк наплодил диковинное количество сюжетных линий, соединить которые воедино не смог бы и самый опытный сценарист.
Чем отчётливее приближался финал, тем сильнее было ощущение, что победить нагороженный огород можно лишь так, как Александр Македонский разрубил Гордиев узел.
Сделав вид, что Андрей Соколов проснулся или же был вызван обратно в настоящее.
Однако, оказалось, что незадолго до конца текста в файле, начинается четвёртая книга «Квинта Лициния», пока что вместившая всего пару глав.
Видимо, над продолжением автор работает в настоящее время и, таким образом, на «Новые Горизонты» выдвинуто незаконченное произведение, которое, если действовать по уму, следовало бы отклонить.
Не только по формальным причинам, но и по уровню «писательского мастерства», выдающего в Михаиле Королюке крайне амбициозного дебютанта, романными техниками пока не владеющего. Ну, то есть, абсолютно.
Дальше пойдут спойлеры и констатации.
Прошу не воспринимать мой текст как критический – «Квинта Лициния» я не оцениваю, он не конвенционен во всех смыслах, поэтому я буду просто рассказывать о трилогии.
Не критикуя, а называя своими именами то, что автор сделал, а номинатор, выдвинувший эту трилогию на премию, поддержал в каком-то приступе самоуничижительного глумления над «Новыми Горизонтами» и своими коллегами, добросовестность которых вынуждала со всей этой литературной кадрилью знакомиться.
Первый признак неоперившегося дебютанта – неумение отличать главное от второстепенного: все подробности ему кажутся важными, из-за чего любое действие, событие и явление обрастает избыточными подробностями.
Они не несут никакой смысловой или функциональной нагрузки, не являются символами или заранее заряженными ружьями, просто зачем-то множатся, постоянно снижая скорость чтения – ведь за каждой такой деталью, особенно поначалу, начинают мерещиться (так уж устроена наша воспринимательная машинка, настроенная на то, что автор ничего не делает случайно) какие-то важные черты.
И если их пропустишь, можешь не поймать целого.
Хотя уже скоро я понял, что вестись на это не следует, все детали возникают у Михаила Королюка вхолостую.
Конечно, можно было бы сказать, что таким избыточным способом (не мытьем, так катаньем) автор любовно воспроизводит собственное советское прошлое, так как важнейшая мотивация к реконструкциям подобного сорта – желание поместить себя и читателя в машину времени, напитаться его атмосферой: ещё со времён Пруста тексты о памяти должны погружать нас в несуществующие более сцепления деталей и обстоятельств, вызываемых упоминанием старинных реалий.
Тем более, что Королюк действительно проделал большую работу по воссозданию советского быта.
Память у него хорошая, или списки особые составлял – продуктов, блюд и сленга, более не существующих звуков и запахов, но ретро-фактура в романе зашкаливает.
Особенно много сил Королюк уделяет внимание кухне, перечислению того, что и как, в условиях тотального позднесоветского дефицита, готовила его мама.
Да и сам Андрей Соколов – тот ещё кулинар: после того, как у фарцовщиков он полностью оделся по фирме, от джинсов до курточки, важнейшей его бытовой задачей оказывается синтезирование современной XXI-му веку кухни на базе советских продуктов.
Чтобы удивлять своих одноклассник и подружек горячими бутербродами и итальянскими приправами, которые легко делаются, если купить базилик у бабушек и знать, что орегано – это обыкновенная душица.
Однако, не оставляет ощущение, что «реалии прошлого», впрочем, как и всё прочее, автор использует механистически: детали ушедшего быта валятся на читателя по касательной, но вкуса мадленки, размоченной вЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Роман о нашем современнике Андрее Соколове, заброшенном в 1977-ой, (время его учёбы в ленинградской школе) для того, чтобы спасти СССР от распада, выдвинут на «Новые горизонты» в виде трилогии и это самый объёмный текст лонг-листа.
Конвертировав присланный файл в 14-ый кегль, я получил более тысячи страниц (если точнее, то 1062), из-за чего последнюю четверть, где-то после 800-ой страницы, читал с всё более нарастающим вниманием.
Из одного невероятного события (встреча в поезде на Шепетовку с инфернальной силой, пытающейся спасти мир от грозящей всем нам гибели, для чего и понадобилось путешествие во времени как раз и соответствует «правилу Стругацких», считавших, что для полноценного фантастического сюжета вполне достаточно всего одного допущения) Михаил Королюк наплодил диковинное количество сюжетных линий, соединить которые воедино не смог бы и самый опытный сценарист.
Чем отчётливее приближался финал, тем сильнее было ощущение, что победить нагороженный огород можно лишь так, как Александр Македонский разрубил Гордиев узел.
Сделав вид, что Андрей Соколов проснулся или же был вызван обратно в настоящее.
Однако, оказалось, что незадолго до конца текста в файле, начинается четвёртая книга «Квинта Лициния», пока что вместившая всего пару глав.
Видимо, над продолжением автор работает в настоящее время и, таким образом, на «Новые Горизонты» выдвинуто незаконченное произведение, которое, если действовать по уму, следовало бы отклонить.
Не только по формальным причинам, но и по уровню «писательского мастерства», выдающего в Михаиле Королюке крайне амбициозного дебютанта, романными техниками пока не владеющего. Ну, то есть, абсолютно.
Дальше пойдут спойлеры и констатации.
Прошу не воспринимать мой текст как критический – «Квинта Лициния» я не оцениваю, он не конвенционен во всех смыслах, поэтому я буду просто рассказывать о трилогии.
Не критикуя, а называя своими именами то, что автор сделал, а номинатор, выдвинувший эту трилогию на премию, поддержал в каком-то приступе самоуничижительного глумления над «Новыми Горизонтами» и своими коллегами, добросовестность которых вынуждала со всей этой литературной кадрилью знакомиться.
Первый признак неоперившегося дебютанта – неумение отличать главное от второстепенного: все подробности ему кажутся важными, из-за чего любое действие, событие и явление обрастает избыточными подробностями.
Они не несут никакой смысловой или функциональной нагрузки, не являются символами или заранее заряженными ружьями, просто зачем-то множатся, постоянно снижая скорость чтения – ведь за каждой такой деталью, особенно поначалу, начинают мерещиться (так уж устроена наша воспринимательная машинка, настроенная на то, что автор ничего не делает случайно) какие-то важные черты.
И если их пропустишь, можешь не поймать целого.
Хотя уже скоро я понял, что вестись на это не следует, все детали возникают у Михаила Королюка вхолостую.
Конечно, можно было бы сказать, что таким избыточным способом (не мытьем, так катаньем) автор любовно воспроизводит собственное советское прошлое, так как важнейшая мотивация к реконструкциям подобного сорта – желание поместить себя и читателя в машину времени, напитаться его атмосферой: ещё со времён Пруста тексты о памяти должны погружать нас в несуществующие более сцепления деталей и обстоятельств, вызываемых упоминанием старинных реалий.
Тем более, что Королюк действительно проделал большую работу по воссозданию советского быта.
Память у него хорошая, или списки особые составлял – продуктов, блюд и сленга, более не существующих звуков и запахов, но ретро-фактура в романе зашкаливает.
Особенно много сил Королюк уделяет внимание кухне, перечислению того, что и как, в условиях тотального позднесоветского дефицита, готовила его мама.
Да и сам Андрей Соколов – тот ещё кулинар: после того, как у фарцовщиков он полностью оделся по фирме, от джинсов до курточки, важнейшей его бытовой задачей оказывается синтезирование современной XXI-му веку кухни на базе советских продуктов.
Чтобы удивлять своих одноклассник и подружек горячими бутербродами и итальянскими приправами, которые легко делаются, если купить базилик у бабушек и знать, что орегано – это обыкновенная душица.
Однако, не оставляет ощущение, что «реалии прошлого», впрочем, как и всё прочее, автор использует механистически: детали ушедшего быта валятся на читателя по касательной, но вкуса мадленки, размоченной в
Мои твиты
lj_paslen
19-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 15:09: Ольга Балла попросила высказаться о риске и дозволенном в искусстве и в литературе. Поучаствовал в заочном круглом… https://t.co/vpNFlbNudB
Мои твиты
lj_paslen
18-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 15:43: О, "Журнальный зал" заработал. Поздравляю всех причастных. https://t.co/xfmoKmX0j5 https://t.co/xfmoKmX0j5
Потери обретённые и безвозвратные.Как дорога на выставку может оказаться уроком сложения и вычитания
lj_paslen
16-07-2019 00:03
Ветер сцепился с жарой и выдувает её из посёлка.
Обычно монотонный зной придавливает страну безмятежностью, превращая любое место в южную окраину. Точно по взмаху волшебной палочки, переносит нас куда-то ближе к морю. Разница в том, что моря по близости нет, а есть повышенная тревожность – как и положено буранному полустанку: деревья шумят кронами, двери хлопают из-за сквозняков, разгоняя духоту. Перезрелая вишня сбрасывает ягоды на бабушкину лежанку, точно десант.
К тому же, пропала Василиса. Ждём её каждую минуту. Вдруг появится, невинное создание, затрусит к своей миске.
Вот и Даня, занимаясь математикой, постоянно отвлекается на посторонние звуки. Да и мне постоянно кажется, что в шум природы вплетается осторожное кошачье мяуканье – вот до чего можно довести себя повышенной эмпатией.
Сказал об этом маме, она в который раз пошла обходом наши закоулки.
Пока сидел и описывал юго-восточный ветер, взяла ключи и вот уже открывает гараж за гаражом (их, приспособленных под старьё и строительные материалы, стоит на улице три), слышу в окно, как она зовёт меня.
Одно ухо у мамы не слышит, второе искажает акустику: звуки словно бы обтекают её с одной стороны и сложно разобраться откуда они идут на самом деле.
А тут она позвала Василису и решила, что тоже слышит приглушённое мяуканье. Точно кошка на дереве сидит. Или в магазин ушла, да по дороге заплутала.
Делать нечего, присоединился к поискам.
Решили залезть даже в самые заброшенные углы усадьбы и её окрестностей.
Туда, где на месте рощи, срубленной под строительство магазина «Мир увлечений», мы заново и нуля выращиваем новые кусты и деревья.
Вася оказывается в самом дальнем гараже, которым, вообще-то, мы никогда не пользуемся. Но четыре дня назад папа зачем-то залез в него (доставал дрова на растопку мангала) и закрыл кошку внутри.
Вообще-то, Василиса немного дикая и к людям старается не подходить. Шарахается, особенно когда на улице, от любых движущихся фигур.
Но папу нашего любит и, единственного, признает – это ведь он приголубил её в самом начале совместной жизни, а теперь каждое утро, уходя на работу, кормит Василису вместе с Брониславой.
Видимо, поэтому она за ним и поплелась, «помогать», да так в гараже и осталась.
Четыре дня сидела без воды и еды, мяукала, пока не устала, а мы всё это время ходили мимо и чуть не сгубили живое создание!
Она ведь пропала накануне самой великой жары за тридцать, которую только теперь ветер выдувает из посёлка.
Если отсутствие еды кажется невыносимым, но не смертельным, то этого точно не скажешь про возможное обезвоживание.
Кинувшись к нам, точнее, мимо нас, Вася просочилась в дверь и тут же побежала в дом, сразу на кухню.
Пошли за ней, чтобы накормить как следует, по дороге бурно приветствуя пропажу.
В сенях Вася столкнулась с Броней, которая, нос к носу, обнюхала сожительницу. Василиса, однако, торопилась к миске.
Шла, покачивая впалыми боками. Немного шатало, да.
Однако, первый раз поела немного (вот ведь умное создание!), не стала набрасываться на корм, как какое-нибудь голодное создание, но тактично поковырялась в миске и затрусила на улицу.
Даже не попила, но снова отправилась гулять.
Когда весть о чудесном спасении кошки стала известна всем домашним, мы преисполнились радости и ликования.
Оказывается, все эти дни мы жили как под прессом, мешавшим полноценному существованию – что-то постоянно мешало жить как раньше, хотя, казалось бы, какая ж это мелочь – вторая наша кошка, живущая среди нас наособицу.
Как если болит что-то или дома не всё в порядке, а люди стараются не замечать и живут поверх этого. Однако, проблемка же из-за этого никуда не девается, продолжает довлеть.
Зато как легко и спокойно становится когда беда уходит.
Хотя казалось бы…
Мы ведь так с Васей и не породнились полностью, иногда иронично называли «приживалкой» – когда она скромно спала с кресле у входной двери, не без достоинства скрывая свой нос с рыжей кляксой под хвостом, уткнув его в фиалковую железу.
Думали, что не породнились, но судьба-злодейка помогла нам убедиться, что это не так и Вася целиком стала родной.
Это Мика не совсем понял, что произошло, а вот Даня радовался вместе со всеми счастливому избавлению кошки от верной гибели. Хотя ведь ещё накануне папа, дед его Вова, клялся, что не ходил в отдалённые гаражи, ибо не за чем.
Минут через десять, Василиса вернулась в дом и поела ещё немного.
А потом ещё чуть-чуть.
Так она и бегала весь вечер к миске (при этом ни разу не попив воды), в промежутках терпеливо выстаивая у зарослей ромашки иЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Ветер сцепился с жарой и выдувает её из посёлка.
Обычно монотонный зной придавливает страну безмятежностью, превращая любое место в южную окраину. Точно по взмаху волшебной палочки, переносит нас куда-то ближе к морю. Разница в том, что моря по близости нет, а есть повышенная тревожность – как и положено буранному полустанку: деревья шумят кронами, двери хлопают из-за сквозняков, разгоняя духоту. Перезрелая вишня сбрасывает ягоды на бабушкину лежанку, точно десант.
К тому же, пропала Василиса. Ждём её каждую минуту. Вдруг появится, невинное создание, затрусит к своей миске.
Вот и Даня, занимаясь математикой, постоянно отвлекается на посторонние звуки. Да и мне постоянно кажется, что в шум природы вплетается осторожное кошачье мяуканье – вот до чего можно довести себя повышенной эмпатией.
Сказал об этом маме, она в который раз пошла обходом наши закоулки.
Пока сидел и описывал юго-восточный ветер, взяла ключи и вот уже открывает гараж за гаражом (их, приспособленных под старьё и строительные материалы, стоит на улице три), слышу в окно, как она зовёт меня.
Одно ухо у мамы не слышит, второе искажает акустику: звуки словно бы обтекают её с одной стороны и сложно разобраться откуда они идут на самом деле.
А тут она позвала Василису и решила, что тоже слышит приглушённое мяуканье. Точно кошка на дереве сидит. Или в магазин ушла, да по дороге заплутала.
Делать нечего, присоединился к поискам.
Решили залезть даже в самые заброшенные углы усадьбы и её окрестностей.
Туда, где на месте рощи, срубленной под строительство магазина «Мир увлечений», мы заново и нуля выращиваем новые кусты и деревья.
Вася оказывается в самом дальнем гараже, которым, вообще-то, мы никогда не пользуемся. Но четыре дня назад папа зачем-то залез в него (доставал дрова на растопку мангала) и закрыл кошку внутри.
Вообще-то, Василиса немного дикая и к людям старается не подходить. Шарахается, особенно когда на улице, от любых движущихся фигур.
Но папу нашего любит и, единственного, признает – это ведь он приголубил её в самом начале совместной жизни, а теперь каждое утро, уходя на работу, кормит Василису вместе с Брониславой.
Видимо, поэтому она за ним и поплелась, «помогать», да так в гараже и осталась.
Четыре дня сидела без воды и еды, мяукала, пока не устала, а мы всё это время ходили мимо и чуть не сгубили живое создание!
Она ведь пропала накануне самой великой жары за тридцать, которую только теперь ветер выдувает из посёлка.
Если отсутствие еды кажется невыносимым, но не смертельным, то этого точно не скажешь про возможное обезвоживание.
Кинувшись к нам, точнее, мимо нас, Вася просочилась в дверь и тут же побежала в дом, сразу на кухню.
Пошли за ней, чтобы накормить как следует, по дороге бурно приветствуя пропажу.
В сенях Вася столкнулась с Броней, которая, нос к носу, обнюхала сожительницу. Василиса, однако, торопилась к миске.
Шла, покачивая впалыми боками. Немного шатало, да.
Однако, первый раз поела немного (вот ведь умное создание!), не стала набрасываться на корм, как какое-нибудь голодное создание, но тактично поковырялась в миске и затрусила на улицу.
Даже не попила, но снова отправилась гулять.
Когда весть о чудесном спасении кошки стала известна всем домашним, мы преисполнились радости и ликования.
Оказывается, все эти дни мы жили как под прессом, мешавшим полноценному существованию – что-то постоянно мешало жить как раньше, хотя, казалось бы, какая ж это мелочь – вторая наша кошка, живущая среди нас наособицу.
Как если болит что-то или дома не всё в порядке, а люди стараются не замечать и живут поверх этого. Однако, проблемка же из-за этого никуда не девается, продолжает довлеть.
Зато как легко и спокойно становится когда беда уходит.
Хотя казалось бы…
Мы ведь так с Васей и не породнились полностью, иногда иронично называли «приживалкой» – когда она скромно спала с кресле у входной двери, не без достоинства скрывая свой нос с рыжей кляксой под хвостом, уткнув его в фиалковую железу.
Думали, что не породнились, но судьба-злодейка помогла нам убедиться, что это не так и Вася целиком стала родной.
Это Мика не совсем понял, что произошло, а вот Даня радовался вместе со всеми счастливому избавлению кошки от верной гибели. Хотя ведь ещё накануне папа, дед его Вова, клялся, что не ходил в отдалённые гаражи, ибо не за чем.
Минут через десять, Василиса вернулась в дом и поела ещё немного.
А потом ещё чуть-чуть.
Так она и бегала весь вечер к миске (при этом ни разу не попив воды), в промежутках терпеливо выстаивая у зарослей ромашки и
Рене Жирар "Ложь романтизма и правда романа". "НЛО", 2019 в переводе Алексея Зыгмонта
lj_paslen
14-07-2019 13:33
В каком-то смысле это не одна, но сразу несколько книг: мысль Жирара постоянно дрейфует к всё большим и большим обобщениям.
«Ложь романтизма и правда романа» редкий случай книги, когда авторские выкладки опередить невозможно, так как Жирар постоянно меняет угол подачи.
Приходится идти следом.
Начинается всё достаточно традиционно для философско-филологических штудий, в которых концепция растекается шире научной рефлексии. Вот примерно как у Бахтина или Ортеги-и-Гассета.
Когда литературный материал берётся для того, чтобы рассказать что-то не только об искусстве и его конкретных произведениях, но ещё и о состоянии современного мира.
Такие монографии редки, поскольку Жирар не скрывает – его интересом является не набор классических романов, складывающихся в набор типологически близких конструкций, но само состояние современной цивилизации, в базисе которой лежит «треугольник желаний», отражённый в великих книгах и легко из них извлекаемый.
Самым схематичным и старым здесь оказывается «Дон Кихот» Сервантеса, где, как известно, старичок, начитавшийся рыцарских романов, впал в прелесть идеализированных куртуазных отношений.
Фигурой для подражания Дон Кихот выбрал себе рыцаря Амадиса.
Отныне Амадис становится для него медиатором – фигурой божественной и идеальной. Дон Кихот как бы завидует Амадису, пытаясь присвоить его личные свойства: и поскольку Дон Кихот подражает Амадису, так выходит, что совсем уже книжный персонаж оказывается для него соблазном, отнимающим личные свойства.
Дон Кихотом овладевает «онтологическая болезнь», выражающаяся в гордыне, извращённая спиритуальность, ведущая его к гибели, поскольку соблазн походить на кого-то извне лишь нарастает.
Только на смертном одре Дон Кихот отрекается от морока для того, чтобы духовно поправиться вместе со своим автором, который точно также преодолевает свои соблазны – а писательство и есть один из главных соблазнов гордыни, ориентирующейся на внешних медиаторов, которыми являются читатели и критики.
Далее Жирар разбирает похожие схемы возникновения «метафизического желания», то есть, интенции быть похожим на то, что вызывает стремление присвоения.
Да, в основе его лежит гордыня – стремление стать лучше, почти буквально прыгнуть выше своей головы.
Так Жирар и складывает стопку из книг Стендаля («Красное и чёрное», в основном, но, в ход также идут и другие его романы и даже новеллы), Флобера (подобно Дон Кихоту, Мадам Бовари из «Мадам Бовари», начитавшаяся сентиментальной беллетристики, придумала мир идеальных людей, на несуществующий свет которых и полетела, чтобы «опалить крылья» и, в конечном счёте, погибнуть) и, например, Достоевского.
В «Записках из подполья» (далее главными героями изучения Жирара станут «Подросток», «Бесы» и «Братья Карамазовы», цитатой из которых книга заканчивается) возникает конструкция, повторяющая нарративные (и, если верить автору, неосознанно дидактические, даже религиозные) схемы Стендаля, Флобера, а ещё и Пруста, с которым у Достоевского так много общего в понимании устройства божественной вселенной, что, порой, два этих писателя кажутся автору сообщающимися сосудами, лишь немного разнесёнными по историческому времени.
«Холостой богач Вельчанинов, зрелый Дон Жуан» замечает какого-то странного человека, «одновременно таинственного и знакомого, тревожащего и безликого».
Им оказывается Павел Павлович Трусоцкий – бывший муж его недавно скончавшейся любовницы.
«Павел Павлович едет из своей провинции в Петербург, чтобы отыскать любовников покойной. Когда один из них, в свою очередь, умирает, объятый горем Павел Павлович идёт вслед за траурным шествием. Самым гротескным образом и с небывалым усердием обманутый муж обхаживает Вельчанинова, а о прошлом ведёт речи более чем странные. Явившись к сопернику глубокой ночью, он пьёт за его здоровье, целует в губы и изощрённо мучит…» (75)
Треугольное желание, с одной стороны, это попытка выйти за пределы реального мира (из-за чего Жерар называет его метафизическим и трансцендентальным), но, с другой, вполне конкретное проявление «духовного низа» – зависти, злобы и даже ненависти – ведь медиатор, подобно любому фетишу, не даётся в руки ловца, постоянно ускользая.
«Из-за этого он постоянно испытывает по отношению к образцу душераздирающее чувство, образованное единством двух противоположностей, то есть благоговейной покорности и чудовищной злобы. Именно это чувство мы и называем ненавистью. Объектом подлинной ненависти может статьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В каком-то смысле это не одна, но сразу несколько книг: мысль Жирара постоянно дрейфует к всё большим и большим обобщениям.
«Ложь романтизма и правда романа» редкий случай книги, когда авторские выкладки опередить невозможно, так как Жирар постоянно меняет угол подачи.
Приходится идти следом.
Начинается всё достаточно традиционно для философско-филологических штудий, в которых концепция растекается шире научной рефлексии. Вот примерно как у Бахтина или Ортеги-и-Гассета.
Когда литературный материал берётся для того, чтобы рассказать что-то не только об искусстве и его конкретных произведениях, но ещё и о состоянии современного мира.
Такие монографии редки, поскольку Жирар не скрывает – его интересом является не набор классических романов, складывающихся в набор типологически близких конструкций, но само состояние современной цивилизации, в базисе которой лежит «треугольник желаний», отражённый в великих книгах и легко из них извлекаемый.
Самым схематичным и старым здесь оказывается «Дон Кихот» Сервантеса, где, как известно, старичок, начитавшийся рыцарских романов, впал в прелесть идеализированных куртуазных отношений.
Фигурой для подражания Дон Кихот выбрал себе рыцаря Амадиса.
Отныне Амадис становится для него медиатором – фигурой божественной и идеальной. Дон Кихот как бы завидует Амадису, пытаясь присвоить его личные свойства: и поскольку Дон Кихот подражает Амадису, так выходит, что совсем уже книжный персонаж оказывается для него соблазном, отнимающим личные свойства.
Дон Кихотом овладевает «онтологическая болезнь», выражающаяся в гордыне, извращённая спиритуальность, ведущая его к гибели, поскольку соблазн походить на кого-то извне лишь нарастает.
Только на смертном одре Дон Кихот отрекается от морока для того, чтобы духовно поправиться вместе со своим автором, который точно также преодолевает свои соблазны – а писательство и есть один из главных соблазнов гордыни, ориентирующейся на внешних медиаторов, которыми являются читатели и критики.
Далее Жирар разбирает похожие схемы возникновения «метафизического желания», то есть, интенции быть похожим на то, что вызывает стремление присвоения.
Да, в основе его лежит гордыня – стремление стать лучше, почти буквально прыгнуть выше своей головы.
Так Жирар и складывает стопку из книг Стендаля («Красное и чёрное», в основном, но, в ход также идут и другие его романы и даже новеллы), Флобера (подобно Дон Кихоту, Мадам Бовари из «Мадам Бовари», начитавшаяся сентиментальной беллетристики, придумала мир идеальных людей, на несуществующий свет которых и полетела, чтобы «опалить крылья» и, в конечном счёте, погибнуть) и, например, Достоевского.
В «Записках из подполья» (далее главными героями изучения Жирара станут «Подросток», «Бесы» и «Братья Карамазовы», цитатой из которых книга заканчивается) возникает конструкция, повторяющая нарративные (и, если верить автору, неосознанно дидактические, даже религиозные) схемы Стендаля, Флобера, а ещё и Пруста, с которым у Достоевского так много общего в понимании устройства божественной вселенной, что, порой, два этих писателя кажутся автору сообщающимися сосудами, лишь немного разнесёнными по историческому времени.
«Холостой богач Вельчанинов, зрелый Дон Жуан» замечает какого-то странного человека, «одновременно таинственного и знакомого, тревожащего и безликого».
Им оказывается Павел Павлович Трусоцкий – бывший муж его недавно скончавшейся любовницы.
«Павел Павлович едет из своей провинции в Петербург, чтобы отыскать любовников покойной. Когда один из них, в свою очередь, умирает, объятый горем Павел Павлович идёт вслед за траурным шествием. Самым гротескным образом и с небывалым усердием обманутый муж обхаживает Вельчанинова, а о прошлом ведёт речи более чем странные. Явившись к сопернику глубокой ночью, он пьёт за его здоровье, целует в губы и изощрённо мучит…» (75)
Треугольное желание, с одной стороны, это попытка выйти за пределы реального мира (из-за чего Жерар называет его метафизическим и трансцендентальным), но, с другой, вполне конкретное проявление «духовного низа» – зависти, злобы и даже ненависти – ведь медиатор, подобно любому фетишу, не даётся в руки ловца, постоянно ускользая.
«Из-за этого он постоянно испытывает по отношению к образцу душераздирающее чувство, образованное единством двух противоположностей, то есть благоговейной покорности и чудовищной злобы. Именно это чувство мы и называем ненавистью. Объектом подлинной ненависти может стать
Внеочередной, срочный выпуск «Лесной газеты»: Василиса третий день как пропала!
lj_paslen
11-07-2019 22:23
Сегодня мы вернулись на площадку у Глухарей, когда на ней никого не было. Видимо, из-за жары, установившейся после сильной бури ночью, отрубившей электричество по всему посёлку. Баба Нина говорит, что такого буйства стихии на АМЗ никогда не видела.
Грозу и дождь сменил полный азиатский штиль – сегодня «всего» 28, завтра и послезавтра обещают погоду за 30, и такой уровень температур продлится до конца десятидневного прогноза.
Но Микиному расписанию зной не помеха, во-первых, война войной, а обед по расписанию.
Во-вторых, они привычные.
Если возить коляску по солнечной стороне квартала, минуя тень, Мика быстрее засыпает.
На жаре сон снисходит раза в два стремительнее.
Пока Даня играет с детьми, а мы с Микаэлем наворачиваем круги по периметру треугольного квартала…
Впрочем, ситуация с соратниками по Даниным играм повторяется почти из раза в раз – мы приходим первыми и Данель начинает скитаться среди горок и качелей, в поисках хоть какой-нибудь жертвы общения.
Ему, конечно, скучно в одиночестве: люди ХХI века привыкли, что «картинка» постоянно мелькает и меняется, а информация поступает в количествах, многократно превышающих возможности воспринимательной машинки.
Люди XXI века боятся скуки сильнее косых взглядов или неприкрытого высокомерия.
Выходя к случайным попутчикам по площадке, Даня переступает через природную тактичность и тщательно лелеемую нерешительность – мелькание картинки эмоций важнее.
Это люди ХХ века (логоцентристы, вроде нас с вами) устают от постоянного усложнения мира и «клипового мышления» медиа, из-за чего и тоскуют по бинарным оппозициям СССР, где всё было понятно – либо ты за луну, либо за солнце, а если он не с нами, то он тогда враг и его следует уничтожить.
Те, кто идёт сразу за миллениалами, изначально существуют в избытке информационного мусора – он им питаются.
Сегодня Дане повезло и какая-то мама вывела из первого подъезда пятиэтажки своего беззащитного малыша.
Даня увидел его, проходя по гимнастическому бревну, бросился к ним, точно коршун, и уже больше не отходил ни от малыша, ни от его мамы, не на шаг.
Это позволило нам с Микой сделать ещё пару кругов по периметру, прежде чем площадка, подобно театру, начала заполняться детьми.
Они подтягивались с разных сторон квартала, притягиваемые друг к другу точно магнитом, склещивались в цепочки химических реакций, соединяясь непредсказуемыми сочетаниями – и вот уже перед Даней во весь рост встаёт серьёзный моральный выбор: оставаться с первоначальным ребёнком, избранным по необходимости, или же бросить его, кинувшись к сверстникам.
Я хожу мимо и вижу, как он задумчиво отползает от мамы с младенцем, рвёт не сразу, но по частям, постепенно ослабляя область притяжения – вот как на светских тусовках люди перемещаются между своих, исчезая из поля видимости после пары необязательных фраз.
На московских журфиксах принята точно такая же задумчивость, граничащая с самоуглублённостью.
Вцепившись в бокал, такой человек скользит водомеркой меж разных кружков, избегая задержки, казалось бы, даже с самым приятным человеком.
Реплику налево, фразу направо, а если кто-то претендует на большее и, деревенщина, хочет ответить на вопрос «как дела» развёрнуто, его нужно объехать в два раза быстрее.
Как будто у каждого скользящего по залу есть тайная цель, которая манит и к которой следует постоянно стремиться.
Хотя практически ни у кого такой цели нет.
Вот и Даня делает вид, что следит за рыжим котом, крадущимся по краю площадки, возле палисадника, заросшего мальвой, потом с криком кидается ко мне, мол, посмотри, это же Василиса!
У нас пару дней назад пропала кошка.
Ушла из дома «в ночное» и не вернулась. Старшая Броня продолжает крутиться под ногами, а приблудная Вася, которую Даня снял с дерева и приголубил два года назад, исчезла.
Мы волнуемся.
Обошли все гаражи и подвалы с закрытыми дверьми – может быть, она сидит там и, случайно запертая, рвётся наружу.
Пару днейЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Сегодня мы вернулись на площадку у Глухарей, когда на ней никого не было. Видимо, из-за жары, установившейся после сильной бури ночью, отрубившей электричество по всему посёлку. Баба Нина говорит, что такого буйства стихии на АМЗ никогда не видела.
Грозу и дождь сменил полный азиатский штиль – сегодня «всего» 28, завтра и послезавтра обещают погоду за 30, и такой уровень температур продлится до конца десятидневного прогноза.
Но Микиному расписанию зной не помеха, во-первых, война войной, а обед по расписанию.
Во-вторых, они привычные.
Если возить коляску по солнечной стороне квартала, минуя тень, Мика быстрее засыпает.
На жаре сон снисходит раза в два стремительнее.
Пока Даня играет с детьми, а мы с Микаэлем наворачиваем круги по периметру треугольного квартала…
Впрочем, ситуация с соратниками по Даниным играм повторяется почти из раза в раз – мы приходим первыми и Данель начинает скитаться среди горок и качелей, в поисках хоть какой-нибудь жертвы общения.
Ему, конечно, скучно в одиночестве: люди ХХI века привыкли, что «картинка» постоянно мелькает и меняется, а информация поступает в количествах, многократно превышающих возможности воспринимательной машинки.
Люди XXI века боятся скуки сильнее косых взглядов или неприкрытого высокомерия.
Выходя к случайным попутчикам по площадке, Даня переступает через природную тактичность и тщательно лелеемую нерешительность – мелькание картинки эмоций важнее.
Это люди ХХ века (логоцентристы, вроде нас с вами) устают от постоянного усложнения мира и «клипового мышления» медиа, из-за чего и тоскуют по бинарным оппозициям СССР, где всё было понятно – либо ты за луну, либо за солнце, а если он не с нами, то он тогда враг и его следует уничтожить.
Те, кто идёт сразу за миллениалами, изначально существуют в избытке информационного мусора – он им питаются.
Сегодня Дане повезло и какая-то мама вывела из первого подъезда пятиэтажки своего беззащитного малыша.
Даня увидел его, проходя по гимнастическому бревну, бросился к ним, точно коршун, и уже больше не отходил ни от малыша, ни от его мамы, не на шаг.
Это позволило нам с Микой сделать ещё пару кругов по периметру, прежде чем площадка, подобно театру, начала заполняться детьми.
Они подтягивались с разных сторон квартала, притягиваемые друг к другу точно магнитом, склещивались в цепочки химических реакций, соединяясь непредсказуемыми сочетаниями – и вот уже перед Даней во весь рост встаёт серьёзный моральный выбор: оставаться с первоначальным ребёнком, избранным по необходимости, или же бросить его, кинувшись к сверстникам.
Я хожу мимо и вижу, как он задумчиво отползает от мамы с младенцем, рвёт не сразу, но по частям, постепенно ослабляя область притяжения – вот как на светских тусовках люди перемещаются между своих, исчезая из поля видимости после пары необязательных фраз.
На московских журфиксах принята точно такая же задумчивость, граничащая с самоуглублённостью.
Вцепившись в бокал, такой человек скользит водомеркой меж разных кружков, избегая задержки, казалось бы, даже с самым приятным человеком.
Реплику налево, фразу направо, а если кто-то претендует на большее и, деревенщина, хочет ответить на вопрос «как дела» развёрнуто, его нужно объехать в два раза быстрее.
Как будто у каждого скользящего по залу есть тайная цель, которая манит и к которой следует постоянно стремиться.
Хотя практически ни у кого такой цели нет.
Вот и Даня делает вид, что следит за рыжим котом, крадущимся по краю площадки, возле палисадника, заросшего мальвой, потом с криком кидается ко мне, мол, посмотри, это же Василиса!
У нас пару дней назад пропала кошка.
Ушла из дома «в ночное» и не вернулась. Старшая Броня продолжает крутиться под ногами, а приблудная Вася, которую Даня снял с дерева и приголубил два года назад, исчезла.
Мы волнуемся.
Обошли все гаражи и подвалы с закрытыми дверьми – может быть, она сидит там и, случайно запертая, рвётся наружу.
Пару дней
Мои твиты
lj_paslen
11-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 15:29: Въехали в жару точно с горки - плавно, зато в самое пекло. Зной, как кашель, бывает сухой и лающий, выжигающий себя… https://t.co/Ln9LqdYI3Q
- Чт, 02:04: Старые герои юных лет. Песня про пауков, гости из Казахстана на фоне облаков и обретение секретика https://t.co/deVR1i7Je8
- Чт, 02:08: Мы уже десять дней в Чердачинске, но всё руки не доходили возобновить летние хроники жизни в посёлке. Сегодня перед… https://t.co/0KsgtJHhCG
Старые герои юных лет. Песня про пауков, гости из Казахстана на фоне облаков и обретение секретика
lj_paslen
11-07-2019 02:04
Про секретик, заныканный прошлым летом, Даня уже и не помнил, хотя ещё на зимних каникулах сам порывался его откопать, пришлось напомнить ему о кладе, чтобы отвлечь от мультиков.
Он мгновенно оживился, тут же побежал за совком.
Проблема в том, что точного места мы так и не нашли – за год земля у стены сравнялась.
Пришлось поднимать фотографии прошлого лета, чтобы по рисунку камней на стене, найти схрон.
Но для этого должна была пройти ещё пара дней, полных суеты и вживания в совместный график: за год режим наших каникулярных развлечений обнуляется, приходится начинать с начала.
Это удобно для сравнений (зарубка на дверном косяке показывает, что с декабрьской пометки Даня вытянулся больше, чем за весь 2018-ой, а Мика вступил в режим постоянной осмысленной болтовни, на язык которой он перекладывает всё, что видит, слышит или думает), но не для повседневной жизни: у каждого она своя.
Это значит, что совместные каникулы у бабы с дедой вынуждают нас, как это теперь принято говорить, «выходить из зоны комфорта».
Счастье ждёт нас на проторённых дорогах, а каждое лето – вызов совместного существования: дети становятся старше и всё автономнее.
Вот даже Мика, постоянно артикулирующий свои потребности.
Прошлым летом, если что-то складывалось против его воли, он только кричал нечленораздельно и плакал, а теперь кричит как раньше, но ещё и требует своё сразу на трёх языках, мешая слова, так, что отказать невозможно.
Главным лексическим достижением Мики в 18-м были «бибиканоны» (автомобильные колёса) да «мококо» (молоко), которое он пьёт без конца, а теперь лепечет, то ангельски, то по-пиночетовски с утра и до вечера, с перерывом, разве что, на послеобеденный сон.
Характер у Мики прямой и твёрдый, несмотря на гибкость всей его врождённой иронии: дистанция с окружающим миром у него невелика, и это не от того, что человеку только три года, но потому что характер такой – серьёзный и основательный.
Ко всему Мика подходит крайне серьёзно и мелочей для него нет.
Как самый младший он почему-то должен отвоёвывать место под солнцем с особым напором, много есть и ещё больше действовать – хотя все его особенно любят, холят и лелеют, уступают ему всё своё свободное время, силы и игрушки, вот даже Даня, вокруг которого Мика постоянно кружится.
Они совсем разные, ни о каком подражании старшему брату речи идти не может, просто Даня всегда так увлекательно играет или прыгает на батуте во дворе, лазит по снарядам на детской площадке или же превращает трансформеров в новые, неизвестные науке, конфигурации, вот Мике и хочется того же самого.
Он же не железный, в конце концов!
Вот он и кричит миру с вызовом: «Моё!»
Даня, между прочим, тоже не железный.
Со всех сторон ему советуют уступать Мике игрушки и делиться с ним всем по-братски.
И Даня, разумеется, делится, если не забывает, так как он тоже ведь человек страстный и темпераментный, легко впадающий в раж: возраст такой, когда «процессы возбуждения» преобладают над «процессами торможения», а ещё вот эта рассеянность людей, рождённых в XXI веке, которые почти всегда находятся как бы немного в своей тарелке и оттуда выглядывают.
Причём не полностью, а только вот форточку приоткрыв.
Сначала думаешь, что это такая у них стратегическая хитрость, но уже через пару дней становится понятным про иные принципы внутреннего устройства людей XXI века, избирательно слышащих и с трудом собирающих внимание.
В этом смысле, как не странно, Мика – человек ХХ века.
Мика прям и открыт, потому что могуч и серьёзен: мужик сказал, и мужик сделал.
Со слезой, и, порой, с криками, но достиг же нужного себе результата, а каким способом пока неважно – главное победа, а не участие.
Постоянное требование: «Моё!» – это ведь тоже не столько характер, сколько период развития, ещё только-только наращивающего самоосознание.
Да и то, кажется, он уже проходить начинает.
ОбвешанныеЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Про секретик, заныканный прошлым летом, Даня уже и не помнил, хотя ещё на зимних каникулах сам порывался его откопать, пришлось напомнить ему о кладе, чтобы отвлечь от мультиков.
Он мгновенно оживился, тут же побежал за совком.
Проблема в том, что точного места мы так и не нашли – за год земля у стены сравнялась.
Пришлось поднимать фотографии прошлого лета, чтобы по рисунку камней на стене, найти схрон.
Но для этого должна была пройти ещё пара дней, полных суеты и вживания в совместный график: за год режим наших каникулярных развлечений обнуляется, приходится начинать с начала.
Это удобно для сравнений (зарубка на дверном косяке показывает, что с декабрьской пометки Даня вытянулся больше, чем за весь 2018-ой, а Мика вступил в режим постоянной осмысленной болтовни, на язык которой он перекладывает всё, что видит, слышит или думает), но не для повседневной жизни: у каждого она своя.
Это значит, что совместные каникулы у бабы с дедой вынуждают нас, как это теперь принято говорить, «выходить из зоны комфорта».
Счастье ждёт нас на проторённых дорогах, а каждое лето – вызов совместного существования: дети становятся старше и всё автономнее.
Вот даже Мика, постоянно артикулирующий свои потребности.
Прошлым летом, если что-то складывалось против его воли, он только кричал нечленораздельно и плакал, а теперь кричит как раньше, но ещё и требует своё сразу на трёх языках, мешая слова, так, что отказать невозможно.
Главным лексическим достижением Мики в 18-м были «бибиканоны» (автомобильные колёса) да «мококо» (молоко), которое он пьёт без конца, а теперь лепечет, то ангельски, то по-пиночетовски с утра и до вечера, с перерывом, разве что, на послеобеденный сон.
Характер у Мики прямой и твёрдый, несмотря на гибкость всей его врождённой иронии: дистанция с окружающим миром у него невелика, и это не от того, что человеку только три года, но потому что характер такой – серьёзный и основательный.
Ко всему Мика подходит крайне серьёзно и мелочей для него нет.
Как самый младший он почему-то должен отвоёвывать место под солнцем с особым напором, много есть и ещё больше действовать – хотя все его особенно любят, холят и лелеют, уступают ему всё своё свободное время, силы и игрушки, вот даже Даня, вокруг которого Мика постоянно кружится.
Они совсем разные, ни о каком подражании старшему брату речи идти не может, просто Даня всегда так увлекательно играет или прыгает на батуте во дворе, лазит по снарядам на детской площадке или же превращает трансформеров в новые, неизвестные науке, конфигурации, вот Мике и хочется того же самого.
Он же не железный, в конце концов!
Вот он и кричит миру с вызовом: «Моё!»
Даня, между прочим, тоже не железный.
Со всех сторон ему советуют уступать Мике игрушки и делиться с ним всем по-братски.
И Даня, разумеется, делится, если не забывает, так как он тоже ведь человек страстный и темпераментный, легко впадающий в раж: возраст такой, когда «процессы возбуждения» преобладают над «процессами торможения», а ещё вот эта рассеянность людей, рождённых в XXI веке, которые почти всегда находятся как бы немного в своей тарелке и оттуда выглядывают.
Причём не полностью, а только вот форточку приоткрыв.
Сначала думаешь, что это такая у них стратегическая хитрость, но уже через пару дней становится понятным про иные принципы внутреннего устройства людей XXI века, избирательно слышащих и с трудом собирающих внимание.
В этом смысле, как не странно, Мика – человек ХХ века.
Мика прям и открыт, потому что могуч и серьёзен: мужик сказал, и мужик сделал.
Со слезой, и, порой, с криками, но достиг же нужного себе результата, а каким способом пока неважно – главное победа, а не участие.
Постоянное требование: «Моё!» – это ведь тоже не столько характер, сколько период развития, ещё только-только наращивающего самоосознание.
Да и то, кажется, он уже проходить начинает.
Обвешанные
Мои твиты
lj_paslen
09-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 23:39: «Как и другие общественные силы эпохи, наша литература стремится к тому, с чем якобы борется, - к однообразию...»… https://t.co/QzUIGx7Ry7
Мои чердачинские твиты. Июль
lj_paslen
06-07-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Этим летом мальвы стало заметно меньше. Словно бы уличные кусты в вышиванках сорвалась однажды с насиженных мест и ушли куда-то, видимо, на юга. Зато облака словно бы сошли с ума и обарочились до состояния полного рококо. Это небесные бисквиты так пытаются изменить карму Чердачинска, но пока тщетно: их усилий мало кто замечает. Зато вчера пришло понимание: сны - это возвращение затрат, потраченных на обстоятельства и персонажей прошлого. Чем больше вложено усилий, тем ярче сюжеты, тем чётче герои, тем больше сны похожи на книги, нуждающиеся в постоянном перечитывании.
Мои твиты
lj_paslen
30-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 00:21: Перенес свою ежемесячную рубрику наблюдений за погодой на сутки вперед - из-за завтрашней суеты, явно же будет не д… https://t.co/CMOJJCBCZg
117. Окно в июнь. Сокол
lj_paslen
29-06-2019 23:54
Летние месяцы - самые статичные по "картинке", неизменные, в них изменения, достигающие пика, какое-то время держатся почти неизменными: смена времён года уходит внутрь и там копится, пока количество не перейдёт в очередное их заметное изменение.
Поэтому, в качестве исключения, заходной картинкой я взял майский снимок, который уже участвовал в прошлой подборке, правда, упрятанный куда-то вглубь - свою рубрику я воспринимаю единым целым, иногда прокручиваю ленту сплошь (особенно когда сравниваю погоду в разные годы одного и того же месяца), поэтому иногда мне становится важным снимать в ней летнюю монотонность, типа, ну, что же, такое, всё одно и то же: облаков-то на АМЗ почти не видно, это состояния неба создают нам за окном чаемое разнообразие.
А мои московские окна упираются в дом, годами остающийся неизменным и в дерево, которое постоянно набирает рост, тычется в стекло и в рамы, загораживает автостоянку и прогулочные дорожки.
Вот и жизнь моя здесь, несмотря на столичные искусы, оказывается статичнее уральской, может быть, вот ради таких подтверждений как бы со стороны и я веду эту свою хронику смены времён года вот уже более десяти лет?
Приятного просмотра.Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, май, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2376333.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2018 году: https://paslen.livejournal.com/2290322.html
в 2017 году: https://paslen.livejournal.com/2180866.html
в 2016 году: http://paslen.livejournal.com/2059528.html
в 2015 году: http://paslen.livejournal.com/1945864.html
Июнь 2013 тут: http://paslen.livejournal.com/1688007.html
Июнь 2012 тут: http://paslen.livejournal.com/1424253.html
Май 2010 тут: http://paslen.livejournal.com/901598.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Летние месяцы - самые статичные по "картинке", неизменные, в них изменения, достигающие пика, какое-то время держатся почти неизменными: смена времён года уходит внутрь и там копится, пока количество не перейдёт в очередное их заметное изменение.
Поэтому, в качестве исключения, заходной картинкой я взял майский снимок, который уже участвовал в прошлой подборке, правда, упрятанный куда-то вглубь - свою рубрику я воспринимаю единым целым, иногда прокручиваю ленту сплошь (особенно когда сравниваю погоду в разные годы одного и того же месяца), поэтому иногда мне становится важным снимать в ней летнюю монотонность, типа, ну, что же, такое, всё одно и то же: облаков-то на АМЗ почти не видно, это состояния неба создают нам за окном чаемое разнообразие.
А мои московские окна упираются в дом, годами остающийся неизменным и в дерево, которое постоянно набирает рост, тычется в стекло и в рамы, загораживает автостоянку и прогулочные дорожки.
Вот и жизнь моя здесь, несмотря на столичные искусы, оказывается статичнее уральской, может быть, вот ради таких подтверждений как бы со стороны и я веду эту свою хронику смены времён года вот уже более десяти лет?
Приятного просмотра.Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, май, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2376333.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2018 году: https://paslen.livejournal.com/2290322.html
в 2017 году: https://paslen.livejournal.com/2180866.html
в 2016 году: http://paslen.livejournal.com/2059528.html
в 2015 году: http://paslen.livejournal.com/1945864.html
Июнь 2013 тут: http://paslen.livejournal.com/1688007.html
Июнь 2012 тут: http://paslen.livejournal.com/1424253.html
Май 2010 тут: http://paslen.livejournal.com/901598.html
Мои твиты
lj_paslen
29-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 22:20: Чтение первого тома эпопеи Кнаусгора логично завершить "на фоне Пруста", которому он закономерно следует. Мне так в… https://t.co/gh6jgja30X
"Прощание" Карла Уве Кнаусгора в переводе Инны Стребловой. "Синдбад", 2019. III: От Пруста к хрусту
lj_paslen
28-06-2019 22:15
Из всех важнейших классиков модернизма (Кафка, Пруст, Джойс, Музиль, Беккет) важнейшим для нас всё отчётливее становится Пруст.
Помню времена Кафки и Джойса.
То, как они поменялись местами на авансцене, пока Пруст, неуклонной громадой, надвигался с тылов, пока не заслонил остальных модернистов.
Это произошло когда политика ушла, начала уходить, из высокой литературы, когда социальная надоба уступила место имманентным литературным проблемам – но не «стилю» и «интонации», а исследованию внутренних течений автономного существования (постоянно подвергающегося атаке и давлению со стороны «общественно-политического»), самой материи мышления, последовательно и лучше всего отражающейся в строе прозаических произведений.
Пруст стал важен ещё и оттого, что общая культурная эпистема в РФ «дозрела» до высокого модерна только теперь, а своих классиков, способных на многотомный эпос (только он и позволяет закопаться в безбрежное «методом погружения») в истории русской культуры не оказалось «по независящим от редакции причинам»: писатели, способные на такое широкоформатное полотно (Булгаков, Платонов, кто ещё? Бабель?) не смогли воплотиться в реальности без максимального количества искажений и травм, подарив нам, в лучшем случае, крохи с своего барского стола.
Эта «тоска по целостности» и полноценности, внутри которой можно было бы надолго окопаться (с чем, например, для меня и связана ценность многолетних дневников Пришвина) совпала с закономерностями периода четвёртой (цифровой) пост-индустриализации, со всеми её бешенствами, не дающими возможности затормозиться, остановиться, одуматься, расслышать.
Не говоря уже о тотальной стандартизации любых рабочих (человеческих и даже творческих) процессов, забывающих о своей сути – для меня это наиболее видно по писательскому цеху, которому ничего важнее публичного успеха и получения премий, кажется, уже и не нужно.
Суета не только заедает, но и отрезает от диахронии, вынуждая молотить локтями соседей по писательской коммуналке, соревноваться с понятными современниками.
Теперь культурное наследие предшественников если и используется то только в поверхностном измерении, для подтверждения легитимности собственной карьеры.
Во дни сомнений, тягот и многократно возрастающих соблазнов повседневного небытия, именно индивидуальное сознание (и память, как важнейшее свойство личности) оказываются магистральным способом спасения в этом, одном из самых подменённых из времён: активность в освоении внутреннего мира, присвоении черт внешнего (переварить, сделав их своими), постоянное движение в сторону улучшения и детализации, расширяющих «мгновение», вновь делает Пруста актуальным писателем.
Кнаусгор счастливо избегает главного соблазна, сообщаемого Прустом своим последователям: в основу своего текстуального движения он берёт не столько «формальные признаки» (хотя я их тоже – достаточно оценить шесть томов «Моей борьбы» против семи томов «Поисков утраченного времени», где каждая книга – отдельный блок и, одновременно, этаж общей постройки, раскрываемой другими книгами), сколько строит собственный перпендикуляр, проникаясь «духом», а не «буквой» первоисточника.
«Прощание» ведь книга о мышлении и восприятии, того, как внутри сознания, откликающегося на внешние раздражители, растёт завязь нового знания и самосознания, постоянно оглядывающегося назад, но не барахтающегося в тенетах памяти, а использующего воспоминания как строительный материал.
Впрочем, гораздо важнее «демократизм» Кнаусгора, выращивающего конструкцию внутри специфики своего конкретного времени (разлом между «лампой» и «цифрой», который Пруст тоже ведь решает на материале рубежа веков, продвигаясь от романтизма и патриархальности к «реалиям эпохи Первой мировой», то есть, к наступлению «массового общества» – той самой формации, излёт которой все мы поймали, вместе с Кнаусгором в нашем общем детстве) и обращающегося к совсем другой антропологической модели нынешнего мироустройства.
Этот демократизм позволяет брать за образец не избранных людей условного «светского общества», но всех подряд, так как и сам Кнаусгор «из низов», а «моделиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Из всех важнейших классиков модернизма (Кафка, Пруст, Джойс, Музиль, Беккет) важнейшим для нас всё отчётливее становится Пруст.
Помню времена Кафки и Джойса.
То, как они поменялись местами на авансцене, пока Пруст, неуклонной громадой, надвигался с тылов, пока не заслонил остальных модернистов.
Это произошло когда политика ушла, начала уходить, из высокой литературы, когда социальная надоба уступила место имманентным литературным проблемам – но не «стилю» и «интонации», а исследованию внутренних течений автономного существования (постоянно подвергающегося атаке и давлению со стороны «общественно-политического»), самой материи мышления, последовательно и лучше всего отражающейся в строе прозаических произведений.
Пруст стал важен ещё и оттого, что общая культурная эпистема в РФ «дозрела» до высокого модерна только теперь, а своих классиков, способных на многотомный эпос (только он и позволяет закопаться в безбрежное «методом погружения») в истории русской культуры не оказалось «по независящим от редакции причинам»: писатели, способные на такое широкоформатное полотно (Булгаков, Платонов, кто ещё? Бабель?) не смогли воплотиться в реальности без максимального количества искажений и травм, подарив нам, в лучшем случае, крохи с своего барского стола.
Эта «тоска по целостности» и полноценности, внутри которой можно было бы надолго окопаться (с чем, например, для меня и связана ценность многолетних дневников Пришвина) совпала с закономерностями периода четвёртой (цифровой) пост-индустриализации, со всеми её бешенствами, не дающими возможности затормозиться, остановиться, одуматься, расслышать.
Не говоря уже о тотальной стандартизации любых рабочих (человеческих и даже творческих) процессов, забывающих о своей сути – для меня это наиболее видно по писательскому цеху, которому ничего важнее публичного успеха и получения премий, кажется, уже и не нужно.
Суета не только заедает, но и отрезает от диахронии, вынуждая молотить локтями соседей по писательской коммуналке, соревноваться с понятными современниками.
Теперь культурное наследие предшественников если и используется то только в поверхностном измерении, для подтверждения легитимности собственной карьеры.
Во дни сомнений, тягот и многократно возрастающих соблазнов повседневного небытия, именно индивидуальное сознание (и память, как важнейшее свойство личности) оказываются магистральным способом спасения в этом, одном из самых подменённых из времён: активность в освоении внутреннего мира, присвоении черт внешнего (переварить, сделав их своими), постоянное движение в сторону улучшения и детализации, расширяющих «мгновение», вновь делает Пруста актуальным писателем.
Кнаусгор счастливо избегает главного соблазна, сообщаемого Прустом своим последователям: в основу своего текстуального движения он берёт не столько «формальные признаки» (хотя я их тоже – достаточно оценить шесть томов «Моей борьбы» против семи томов «Поисков утраченного времени», где каждая книга – отдельный блок и, одновременно, этаж общей постройки, раскрываемой другими книгами), сколько строит собственный перпендикуляр, проникаясь «духом», а не «буквой» первоисточника.
«Прощание» ведь книга о мышлении и восприятии, того, как внутри сознания, откликающегося на внешние раздражители, растёт завязь нового знания и самосознания, постоянно оглядывающегося назад, но не барахтающегося в тенетах памяти, а использующего воспоминания как строительный материал.
Впрочем, гораздо важнее «демократизм» Кнаусгора, выращивающего конструкцию внутри специфики своего конкретного времени (разлом между «лампой» и «цифрой», который Пруст тоже ведь решает на материале рубежа веков, продвигаясь от романтизма и патриархальности к «реалиям эпохи Первой мировой», то есть, к наступлению «массового общества» – той самой формации, излёт которой все мы поймали, вместе с Кнаусгором в нашем общем детстве) и обращающегося к совсем другой антропологической модели нынешнего мироустройства.
Этот демократизм позволяет брать за образец не избранных людей условного «светского общества», но всех подряд, так как и сам Кнаусгор «из низов», а «модели
Мои твиты
lj_paslen
27-06-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 22:04: Два года назад Карл Уве Кнаусгор проехался по России, вместе с фотографом и лауреатом Пулитцеровской премии, ангажи… https://t.co/SFcVrxuERi