Мои твиты
lj_paslen
10-09-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 15:03: Протирать пыль на портретах умерших родственников менее ответственно - ведь ежели они упадут, ничего страшного с ними случится уже не может.
- Пн, 17:04: Андрей Хуснутдинов «Аэрофобия». Лонг-лист премии "Новые Горизонты" https://t.co/N4csmsIvC7
- Пн, 17:11: Десятый, самый простой и самый "нецелевой" случай из лонг-листа премии "Новые Горизонты", зато самый короткий. Коне… https://t.co/VvOVLqRCdJ
Мои твиты
lj_paslen
10-09-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 15:03: Протирать пыль на портретах умерших родственников менее ответственно - ведь ежели они упадут, ничего страшного с ними случится уже не может.
- Пн, 17:04: Андрей Хуснутдинов «Аэрофобия». Лонг-лист премии "Новые Горизонты" https://t.co/N4csmsIvC7
- Пн, 17:11: Десятый, самый простой и самый "нецелевой" случай из лонг-листа премии "Новые Горизонты", зато самый короткий. Коне… https://t.co/VvOVLqRCdJ
Андрей Хуснутдинов «Аэрофобия». Лонг-лист премии "Новые Горизонты"
lj_paslen
09-09-2019 17:03
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Андрей Хуснутдинов «Аэрофобия». Лонг-лист премии "Новые Горизонты"
lj_paslen
09-09-2019 17:03
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
На дне города. Заранее не поздравляют или 283-ий раз комом
lj_paslen
09-09-2019 09:07
Даже страшно подумать, сколько стоили выступления Тимати и Нагиева на "Дне города", случившемся в субботу.
При том, что День рождения города у нас 13 сентября, но вчера были "выборы" и гонец из Пизы победил с результатом за 80%.
Не думаю, что результаты новому губеру сделали Тимати с Нагиевым, там массово и плотненько старались сотни невидимых людей, но вот это вот напрочь отброшенное стеснение не перестаёт удивлять который год подряд.
Никто ведь не скрывает своих намерений: назначают какого-нибудь Кириенко в АП и все осуждают цели его прихода: натянуть рейтинг.
Причем, любой ценой.
Как будто бы рейтинг самодостаточная величина и не нуждается во всех прочих показателях.
Любая цена оборачивается слоном в посудной лавке, полной потерей лица и очередным каскадом благоглупостей, которые, кажется, не кончатся теперь никогда - причём даже если смотреть в исторической перспективе, что немного корректирует картинку в сторону оптимизма.
Дело не в Кириенке, потому что так оно повсюду: никто даже и не думает скрываться (раньше такое свойство человеческой психики называлось простодушием), что рейтинг будет натянут, а выборы выиграны любой ценой (денег действительно никто не считает).
Ребенка социального доверия и общественного партнерства при этом сливают со страшной силой, но кого это волнует?
Мы ведь привыкли жить по-большевистки хорошо и привольно, даже не пытаясь задумываться о последствиях.
Самое-то страшное, когда пойдет отдача от двух десятилетий безграмотных решений, произвольных и самодовольных, когда день простоять, да ночь продержаться.
Спросил родителей за кого они голосовали и услышал совсем какую-то незнакомую фамилию.
Впрочем, родители сами не знали, что это, лишь бы не за гонца в квадратных очках, за которыми - отчётливая нежить с результатом за 80%.
В наглядной агитации новоизбранного слуги народа нет ни слова об экологии, ни слова, Карл.
В одном из самых засранных мест страны и даже планеты.
Потому что задачи колониальной администрации прямо противоположны - гонец пришёл, чтобы окончательно извести экологию, ну, и нас вместе с ней.
Зато на дне города должно быть солнечно и сухо, Тимати же.
Якобы, 13 сентября погода всегда хуже, чем 7-го и 8-го, поэтому массовые празднестванадо совместить с расстрелами следует перенести на неделю раньше - разница ведь колоссальная, да и выборы, опять же.
Якобы Нагиеву в шутку предложили квартиру в Чердачинске, а он даже в шутку отказался, не Депардье, однако.
При совке праздновали чётко и технологично.
Я помню, как нагнетали истерию перед 250-летием, как готовились больше года и как старались.
И как градус ожидания всё время подкручивали, а когда ты - школьник, то этой ежедневной истерии не избежать, потому что учителей же подкручивают по самым разным каналам (партком, профком, домком), и все они, наперегонки, начинают отрабатывать, не думаю ни о мере, ни о сумме конечных впечатлений.
Короче, мы тревожно жили, напряжённо ждали, а когда этот праздник, наконец, пришёл в начале нового учебного года, то я помню своё разочарование мероприятиями, которые, ну, никак не соответствовали завышенным ожиданиям - потому что у нас всегда размах на рубль, а удар на копейку.
Ещё и потому, что юбилей вышел каким-то децентрализированным и не было той галочки, которую если поставишь, значит праздник отпраздновал.
Все, конечно, ломанулись на Площадь Революции, но там вышло скучно и тесно, а, главное, бессмысленно, потому что, конечно, можно ходить туда-сюда (Тимати тогда ещё не родился), но дальше-то что?
И все начали стекаться к набережной, потому что когда стемнеет, там же будет беспрецедентный какой-то салют.
А салют это что?
Пук и выхлоп, его не потрогаешь, не пожуёшь, поэтому все и начинают гудеть да кричать, чтобы хоть как-то, хотя бы заочно подключить себя к всеобщему празднику, а вовсе не от того, что им огоньки да петарды нравятся.
С этого ощущения ускользающей полноты, кажется, и начало формироваться осознание моей социальной активности - когда ажитации много, а не попробуешь, все вокруг радуются, непонятно чему, а тебя внутри ничего, кроме недоумения не набухает.
Я на следующее утро поехал с милогоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Даже страшно подумать, сколько стоили выступления Тимати и Нагиева на "Дне города", случившемся в субботу.
При том, что День рождения города у нас 13 сентября, но вчера были "выборы" и гонец из Пизы победил с результатом за 80%.
Не думаю, что результаты новому губеру сделали Тимати с Нагиевым, там массово и плотненько старались сотни невидимых людей, но вот это вот напрочь отброшенное стеснение не перестаёт удивлять который год подряд.
Никто ведь не скрывает своих намерений: назначают какого-нибудь Кириенко в АП и все осуждают цели его прихода: натянуть рейтинг.
Причем, любой ценой.
Как будто бы рейтинг самодостаточная величина и не нуждается во всех прочих показателях.
Любая цена оборачивается слоном в посудной лавке, полной потерей лица и очередным каскадом благоглупостей, которые, кажется, не кончатся теперь никогда - причём даже если смотреть в исторической перспективе, что немного корректирует картинку в сторону оптимизма.
Дело не в Кириенке, потому что так оно повсюду: никто даже и не думает скрываться (раньше такое свойство человеческой психики называлось простодушием), что рейтинг будет натянут, а выборы выиграны любой ценой (денег действительно никто не считает).
Ребенка социального доверия и общественного партнерства при этом сливают со страшной силой, но кого это волнует?
Мы ведь привыкли жить по-большевистки хорошо и привольно, даже не пытаясь задумываться о последствиях.
Самое-то страшное, когда пойдет отдача от двух десятилетий безграмотных решений, произвольных и самодовольных, когда день простоять, да ночь продержаться.
Спросил родителей за кого они голосовали и услышал совсем какую-то незнакомую фамилию.
Впрочем, родители сами не знали, что это, лишь бы не за гонца в квадратных очках, за которыми - отчётливая нежить с результатом за 80%.
В наглядной агитации новоизбранного слуги народа нет ни слова об экологии, ни слова, Карл.
В одном из самых засранных мест страны и даже планеты.
Потому что задачи колониальной администрации прямо противоположны - гонец пришёл, чтобы окончательно извести экологию, ну, и нас вместе с ней.
Зато на дне города должно быть солнечно и сухо, Тимати же.
Якобы, 13 сентября погода всегда хуже, чем 7-го и 8-го, поэтому массовые празднества
Якобы Нагиеву в шутку предложили квартиру в Чердачинске, а он даже в шутку отказался, не Депардье, однако.
При совке праздновали чётко и технологично.
Я помню, как нагнетали истерию перед 250-летием, как готовились больше года и как старались.
И как градус ожидания всё время подкручивали, а когда ты - школьник, то этой ежедневной истерии не избежать, потому что учителей же подкручивают по самым разным каналам (партком, профком, домком), и все они, наперегонки, начинают отрабатывать, не думаю ни о мере, ни о сумме конечных впечатлений.
Короче, мы тревожно жили, напряжённо ждали, а когда этот праздник, наконец, пришёл в начале нового учебного года, то я помню своё разочарование мероприятиями, которые, ну, никак не соответствовали завышенным ожиданиям - потому что у нас всегда размах на рубль, а удар на копейку.
Ещё и потому, что юбилей вышел каким-то децентрализированным и не было той галочки, которую если поставишь, значит праздник отпраздновал.
Все, конечно, ломанулись на Площадь Революции, но там вышло скучно и тесно, а, главное, бессмысленно, потому что, конечно, можно ходить туда-сюда (Тимати тогда ещё не родился), но дальше-то что?
И все начали стекаться к набережной, потому что когда стемнеет, там же будет беспрецедентный какой-то салют.
А салют это что?
Пук и выхлоп, его не потрогаешь, не пожуёшь, поэтому все и начинают гудеть да кричать, чтобы хоть как-то, хотя бы заочно подключить себя к всеобщему празднику, а вовсе не от того, что им огоньки да петарды нравятся.
С этого ощущения ускользающей полноты, кажется, и начало формироваться осознание моей социальной активности - когда ажитации много, а не попробуешь, все вокруг радуются, непонятно чему, а тебя внутри ничего, кроме недоумения не набухает.
Я на следующее утро поехал с милого
"Подросток", роман Федора Достоевского
lj_paslen
08-09-2019 15:50
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогдаЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогда
"Подросток", роман Федора Достоевского
lj_paslen
08-09-2019 15:50
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогдаЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогда
"Подросток", роман Федора Достоевского
lj_paslen
08-09-2019 15:50
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогдаЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогда
"Подросток", роман Федора Достоевского
lj_paslen
08-09-2019 15:50
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогдаЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Подросток", предпоследний роман Достоевского (дальше остаются только "Братья Карамазовы", в тени которых он несправедливо и находится), пожалуй, самый недооценённый и самый кафкианский его роман.
Говоря "кафкианский", подразумеваешь два момента.
1.
Во-первых, имеешь ввиду драму абсурда, обрушивающую на читателя чреду нелогичных событий (кажущихся нелогичными чуть ли не до самого финала, так как важнейшее свойство романной технологии ФМД - как можно дольше прятать от читателя истинные причинно-следственные цепочки, сдавая правду жизни потихонечку и, как бы нехотя, превращая чтение в расследование, в аналог осознания Аркадием Долгоруким, главным героем "Подростка", истинного положения дел - собственно в реконструкции того, как оно на самом деле было, и заключается сюжет этой книги), плохо вяжущихся друг с другом и, по всей видимости, призванных вызывать когнитивный диссонанс.
Дело вертится вокруг судьбоносного письма, в обладании которым заинтересованы практически все главные и неглавные персонажи "Подростка" и которое попало Аркадию совершенно случайно, неосмысленным оберегом, зашитым в подкладку его пиджака ещё в за-тактовой части - до прибытия Долгорукова из Москвы в Петербург, где находятся родители, бросившие его в раннем детстве.
Письмо, организующее главную интригу ("судорогу", как сказал бы ФМД), явно непропорционально его смыслу, известному всем соискателям бумаги до самого последнего словечка - и будем честны, оно не слишком убедительно (дочь хотела бы сдать своего полубезумного отца в дурдом, чтобы не лишиться наследства - отец-князь, с одной стороны, и в самом деле, полубезумен, а к концу романа и вовсе умирает, развязывая всем руки, а, с другой, настолько ласковый, вежливый и податливый, не способный никому навредить - в сериале 1983 года по этой книге князя идеально играет Леонид Оболенский и это снайперское попадание, - что вредительское значение компроментирующего документа явно преувеличено) необходимо как спусковой крючок и клей, соединяющий разных героев и мизансцены, в которых они участвуют, в единое целое, но критического отношения к себе не выдерживает.
Методологически это крайне важный момент: ситуация, кажущаяся преувеличенной со стороны, вполне органична, если судить о ней изнутри текстуальной реальности, которая сколь искажена (для критического взгляда), столь естественна, если следовать логике автора и разливаемых им имманентностях.
Пока читаешь, в эту преувеличенность веришь как в единственно возможную данность.
Кажется, это и есть пример создания органического и самодостаточного мира, романного пространства с автономным мироустройством (хронотопом), на которые ФМД большой мастер, выстраивая совершенейше прото-модернистский текст.
Драма абсурда зиждется на том, что подросток - это тот, кто ничего не знает и не имеет собственной цели.
Несмотря на то, что Аркадий Долгорукий постоянно говорит о собственной идее "стать Ротшильдом" (разбогатеть, стать влиятельным и удалиться от мира, чтобы с верхотуры недостижимого Олимпа поплёвывать на нищих козявок внизу), это обычная юношеская ахинея и ложный манок, развеивающийся от малейшего соприкосновения с реальностью - что в финале книги и происходит.
"Быть Ротшильдом" - безжизненный концепт, а не цель и даже не собственный интерес, способный отстраивать всё остальное, от бытовых ценностей до повседневных приоритетов, помогающих выбирать с кем встречаться в первую очередь, с кем во вторую, а с кем вообще не встречаться.
Аркадий стремиться вписаться в семейство Версиловых, долгие годы обходившегося без его непосредственного участия и в этом Долгорукий - обычный подросток, идущий места под солнцем.
Просто другие поисковики начинают с более сознательных и дистанционных ступеней, а у Аркадия Макаровича нет даже самого необходимого - семьи.
Но вписаться в семью (сделать чужое своим, родным, кровным) невозможно насильно, а только по любви.
Поэтому внедрение в Версиловых не может быть целью или интересом, но только процессом, имеющим конечный результат.
Подросток (гениальное противопоставление толстовским детству-отрочеству-юности самой сложной, переходной и, оттого, совсем уже малоуловимой возрастной градации) ещё только вписывается в мир, которого не знает: вот откуда и возникает абсурд - в сокрытости причинно-следственных связей, всем, кроме подростка и читателя, известных.
"...никогда
Мои твиты
lj_paslen
08-09-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 12:44: Продолжаю свою скромную фотолетопись своего рабочего посёлка - на этот раз 93 августовских снимка, которые копились… https://t.co/tpYmcfGeCc
- Сб, 14:33: Я очень сильно хотел, чтобы Олег Сенцов был на свободе, очень. Но сегодня почему-то весь день думаю не про Олега, а… https://t.co/i0oqOeZ4dk
- Вс, 07:05: https://t.co/PLBUbkD6y8
Мои твиты
lj_paslen
08-09-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 12:44: Продолжаю свою скромную фотолетопись своего рабочего посёлка - на этот раз 93 августовских снимка, которые копились… https://t.co/tpYmcfGeCc
- Сб, 14:33: Я очень сильно хотел, чтобы Олег Сенцов был на свободе, очень. Но сегодня почему-то весь день думаю не про Олега, а… https://t.co/i0oqOeZ4dk
- Вс, 07:05: https://t.co/PLBUbkD6y8
Снимки посёлка АМЗ в августе. Фотолетопись на 93 кадра
lj_paslen
07-09-2019 11:20
Август вытекает из июля, нахлобучившего сентябрь, как шапку.
Это сентябрь - похмелье, а август - самая что на есть трезвость.
Но это обстоятельства важны пока не забыты да е ушли, потому что потом, если кто-то заглянет в эту запись через какое-то количество времени, и этот август, который только что прошёл, и этот сентябрь, в котором я всё это пишу (солнечно и мне пришлось прикрыть жалюзи после того, как я распахнул их, проснувшись, только что, содрогая небосвод, над посёлком пролетел незримый экипаж) обратятся в абстракцию.
В поле неразличимого.
Несмотря на то, что август с сентябрём и в Венеции сентябрь с августом (первый-то раз я попал в Венецию, кстати, именно в августе, жара стояла изнемогающая) - и, если задуматься, то это, на самом деле, так странно, что во всех городах и странах одновременно один и тот же месяц, одно и то же время года идут.
А должно быть по разному - никакого синхрона, как в общественной и какой угодно жизни...
...социальной, политической или даже культурной: раз уж разница уровня моря всюду разная, то и месяцы следует отбирать сообразно раскупленным билетам.
Ведь когда мы из нашей зимы летим на какое-нибудь Гоа теплокровное, именно эта рассогласованность и происходит: у нас зима вековечная, у них там - постоянное лето, и всё расходится вполне, без зазубрин.
С другой стороны, в каждом месяце есть свой круглый год - и новогодние праздники, и святки и яблочный спас, стоит только замедлится, и различишь.
Пока в новых кварталах шла стройка, а небо покрывалось гусиной кожицей первых предчувствий, мы жили всей нашей семьёй в этом августе, точно в одном большом доме, жили, не тужили, жарили мясо и выгуливали коляску, потом разъехались по другим квартирам и временам кода, оставив август догорать в одиночку.
Но ещё долго в мангале мерцали его усталые, всё сильней засыпающие, угли.
Пока яблоки на деревьях наливались соком, отваливаясь целыми семьями.
Пока молодые да ранние, яблоки падали с беременных яблонь, выпрыгивали из их задранных подолов, десятками - и лишь налившись соками до состояния грецких орехов (особенно зимние сорта) остепенились и перестали падать.
Разъехавшись по своим зимним дворцам, мы вступили в сентябрь раньше обычного, что тоже, в общем-то гуд, поскольку извилины так устроены, что опережают течение календаря и даже общей биографии - торопятся жить, чувствовать и обобщать, из-за чего, наперёд паровоза, ты всегда обгоняешь себя и свой август (а теперь даже и сентябрь-октябрь, оглядываясь на окоём уже в каком-то одервенелом ноябре), опасно сближаясь с линией горизонта.
На горизонте, скрывающем Шершни, тучи ходят, но не хмуро, а фигуристо - и это всегдашний фон нашего рабочего и заводского АМЗ.
Мы к этому привыкли как другие к горам или к Дворцу Дожей, нас облака не отвлекают.
Яблоки продолжают наливаться спесью, не раскусишь.
Но точно так же ведь, в какой-нибудь дико провинциальной Мантуе, глядя с берега Первого озера на Кастелло Эстенси, сидит какой-нибудь позабытый-заброшенный августовский парёнек и, прежле чем прогуляться до памятника Вергилию, клянёт своё одиночество.
Чудак, Евгений.
Бензин, вдыхая.
Первое озеро ближе всех к городу, мимо него идёт трасса в аэропорт, из-за чего тут всегда пахнет бензином.
Особенно в августе, когда загустевающая клаустрофобия схлёстывается с ощущением бескрайнего простора, открывающегося по всем краям.
Яблоки продолжают своё движение к зиме.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Август вытекает из июля, нахлобучившего сентябрь, как шапку.
Это сентябрь - похмелье, а август - самая что на есть трезвость.
Но это обстоятельства важны пока не забыты да е ушли, потому что потом, если кто-то заглянет в эту запись через какое-то количество времени, и этот август, который только что прошёл, и этот сентябрь, в котором я всё это пишу (солнечно и мне пришлось прикрыть жалюзи после того, как я распахнул их, проснувшись, только что, содрогая небосвод, над посёлком пролетел незримый экипаж) обратятся в абстракцию.
В поле неразличимого.
Несмотря на то, что август с сентябрём и в Венеции сентябрь с августом (первый-то раз я попал в Венецию, кстати, именно в августе, жара стояла изнемогающая) - и, если задуматься, то это, на самом деле, так странно, что во всех городах и странах одновременно один и тот же месяц, одно и то же время года идут.
А должно быть по разному - никакого синхрона, как в общественной и какой угодно жизни...
...социальной, политической или даже культурной: раз уж разница уровня моря всюду разная, то и месяцы следует отбирать сообразно раскупленным билетам.
Ведь когда мы из нашей зимы летим на какое-нибудь Гоа теплокровное, именно эта рассогласованность и происходит: у нас зима вековечная, у них там - постоянное лето, и всё расходится вполне, без зазубрин.
С другой стороны, в каждом месяце есть свой круглый год - и новогодние праздники, и святки и яблочный спас, стоит только замедлится, и различишь.
Пока в новых кварталах шла стройка, а небо покрывалось гусиной кожицей первых предчувствий, мы жили всей нашей семьёй в этом августе, точно в одном большом доме, жили, не тужили, жарили мясо и выгуливали коляску, потом разъехались по другим квартирам и временам кода, оставив август догорать в одиночку.
Но ещё долго в мангале мерцали его усталые, всё сильней засыпающие, угли.
Пока яблоки на деревьях наливались соком, отваливаясь целыми семьями.
Пока молодые да ранние, яблоки падали с беременных яблонь, выпрыгивали из их задранных подолов, десятками - и лишь налившись соками до состояния грецких орехов (особенно зимние сорта) остепенились и перестали падать.
Разъехавшись по своим зимним дворцам, мы вступили в сентябрь раньше обычного, что тоже, в общем-то гуд, поскольку извилины так устроены, что опережают течение календаря и даже общей биографии - торопятся жить, чувствовать и обобщать, из-за чего, наперёд паровоза, ты всегда обгоняешь себя и свой август (а теперь даже и сентябрь-октябрь, оглядываясь на окоём уже в каком-то одервенелом ноябре), опасно сближаясь с линией горизонта.
На горизонте, скрывающем Шершни, тучи ходят, но не хмуро, а фигуристо - и это всегдашний фон нашего рабочего и заводского АМЗ.
Мы к этому привыкли как другие к горам или к Дворцу Дожей, нас облака не отвлекают.
Яблоки продолжают наливаться спесью, не раскусишь.
Но точно так же ведь, в какой-нибудь дико провинциальной Мантуе, глядя с берега Первого озера на Кастелло Эстенси, сидит какой-нибудь позабытый-заброшенный августовский парёнек и, прежле чем прогуляться до памятника Вергилию, клянёт своё одиночество.
Чудак, Евгений.
Бензин, вдыхая.
Первое озеро ближе всех к городу, мимо него идёт трасса в аэропорт, из-за чего тут всегда пахнет бензином.
Особенно в августе, когда загустевающая клаустрофобия схлёстывается с ощущением бескрайнего простора, открывающегося по всем краям.
Яблоки продолжают своё движение к зиме.
Снимки посёлка АМЗ в августе. Фотолетопись на 93 кадра
lj_paslen
07-09-2019 11:20
Август вытекает из июля, нахлобучившего сентябрь, как шапку.
Это сентябрь - похмелье, а август - самая что на есть трезвость.
Но это обстоятельства важны пока не забыты да е ушли, потому что потом, если кто-то заглянет в эту запись через какое-то количество времени, и этот август, который только что прошёл, и этот сентябрь, в котором я всё это пишу (солнечно и мне пришлось прикрыть жалюзи после того, как я распахнул их, проснувшись, только что, содрогая небосвод, над посёлком пролетел незримый экипаж) обратятся в абстракцию.
В поле неразличимого.
Несмотря на то, что август с сентябрём и в Венеции сентябрь с августом (первый-то раз я попал в Венецию, кстати, именно в августе, жара стояла изнемогающая) - и, если задуматься, то это, на самом деле, так странно, что во всех городах и странах одновременно один и тот же месяц, одно и то же время года идут.
А должно быть по разному - никакого синхрона, как в общественной и какой угодно жизни...
...социальной, политической или даже культурной: раз уж разница уровня моря всюду разная, то и месяцы следует отбирать сообразно раскупленным билетам.
Ведь когда мы из нашей зимы летим на какое-нибудь Гоа теплокровное, именно эта рассогласованность и происходит: у нас зима вековечная, у них там - постоянное лето, и всё расходится вполне, без зазубрин.
С другой стороны, в каждом месяце есть свой круглый год - и новогодние праздники, и святки и яблочный спас, стоит только замедлится, и различишь.
Пока в новых кварталах шла стройка, а небо покрывалось гусиной кожицей первых предчувствий, мы жили всей нашей семьёй в этом августе, точно в одном большом доме, жили, не тужили, жарили мясо и выгуливали коляску, потом разъехались по другим квартирам и временам кода, оставив август догорать в одиночку.
Но ещё долго в мангале мерцали его усталые, всё сильней засыпающие, угли.
Пока яблоки на деревьях наливались соком, отваливаясь целыми семьями.
Пока молодые да ранние, яблоки падали с беременных яблонь, выпрыгивали из их задранных подолов, десятками - и лишь налившись соками до состояния грецких орехов (особенно зимние сорта) остепенились и перестали падать.
Разъехавшись по своим зимним дворцам, мы вступили в сентябрь раньше обычного, что тоже, в общем-то гуд, поскольку извилины так устроены, что опережают течение календаря и даже общей биографии - торопятся жить, чувствовать и обобщать, из-за чего, наперёд паровоза, ты всегда обгоняешь себя и свой август (а теперь даже и сентябрь-октябрь, оглядываясь на окоём уже в каком-то одервенелом ноябре), опасно сближаясь с линией горизонта.
На горизонте, скрывающем Шершни, тучи ходят, но не хмуро, а фигуристо - и это всегдашний фон нашего рабочего и заводского АМЗ.
Мы к этому привыкли как другие к горам или к Дворцу Дожей, нас облака не отвлекают.
Яблоки продолжают наливаться спесью, не раскусишь.
Но точно так же ведь, в какой-нибудь дико провинциальной Мантуе, глядя с берега Первого озера на Кастелло Эстенси, сидит какой-нибудь позабытый-заброшенный августовский парёнек и, прежле чем прогуляться до памятника Вергилию, клянёт своё одиночество.
Чудак, Евгений.
Бензин, вдыхая.
Первое озеро ближе всех к городу, мимо него идёт трасса в аэропорт, из-за чего тут всегда пахнет бензином.
Особенно в августе, когда загустевающая клаустрофобия схлёстывается с ощущением бескрайнего простора, открывающегося по всем краям.
Яблоки продолжают своё движение к зиме.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Август вытекает из июля, нахлобучившего сентябрь, как шапку.
Это сентябрь - похмелье, а август - самая что на есть трезвость.
Но это обстоятельства важны пока не забыты да е ушли, потому что потом, если кто-то заглянет в эту запись через какое-то количество времени, и этот август, который только что прошёл, и этот сентябрь, в котором я всё это пишу (солнечно и мне пришлось прикрыть жалюзи после того, как я распахнул их, проснувшись, только что, содрогая небосвод, над посёлком пролетел незримый экипаж) обратятся в абстракцию.
В поле неразличимого.
Несмотря на то, что август с сентябрём и в Венеции сентябрь с августом (первый-то раз я попал в Венецию, кстати, именно в августе, жара стояла изнемогающая) - и, если задуматься, то это, на самом деле, так странно, что во всех городах и странах одновременно один и тот же месяц, одно и то же время года идут.
А должно быть по разному - никакого синхрона, как в общественной и какой угодно жизни...
...социальной, политической или даже культурной: раз уж разница уровня моря всюду разная, то и месяцы следует отбирать сообразно раскупленным билетам.
Ведь когда мы из нашей зимы летим на какое-нибудь Гоа теплокровное, именно эта рассогласованность и происходит: у нас зима вековечная, у них там - постоянное лето, и всё расходится вполне, без зазубрин.
С другой стороны, в каждом месяце есть свой круглый год - и новогодние праздники, и святки и яблочный спас, стоит только замедлится, и различишь.
Пока в новых кварталах шла стройка, а небо покрывалось гусиной кожицей первых предчувствий, мы жили всей нашей семьёй в этом августе, точно в одном большом доме, жили, не тужили, жарили мясо и выгуливали коляску, потом разъехались по другим квартирам и временам кода, оставив август догорать в одиночку.
Но ещё долго в мангале мерцали его усталые, всё сильней засыпающие, угли.
Пока яблоки на деревьях наливались соком, отваливаясь целыми семьями.
Пока молодые да ранние, яблоки падали с беременных яблонь, выпрыгивали из их задранных подолов, десятками - и лишь налившись соками до состояния грецких орехов (особенно зимние сорта) остепенились и перестали падать.
Разъехавшись по своим зимним дворцам, мы вступили в сентябрь раньше обычного, что тоже, в общем-то гуд, поскольку извилины так устроены, что опережают течение календаря и даже общей биографии - торопятся жить, чувствовать и обобщать, из-за чего, наперёд паровоза, ты всегда обгоняешь себя и свой август (а теперь даже и сентябрь-октябрь, оглядываясь на окоём уже в каком-то одервенелом ноябре), опасно сближаясь с линией горизонта.
На горизонте, скрывающем Шершни, тучи ходят, но не хмуро, а фигуристо - и это всегдашний фон нашего рабочего и заводского АМЗ.
Мы к этому привыкли как другие к горам или к Дворцу Дожей, нас облака не отвлекают.
Яблоки продолжают наливаться спесью, не раскусишь.
Но точно так же ведь, в какой-нибудь дико провинциальной Мантуе, глядя с берега Первого озера на Кастелло Эстенси, сидит какой-нибудь позабытый-заброшенный августовский парёнек и, прежле чем прогуляться до памятника Вергилию, клянёт своё одиночество.
Чудак, Евгений.
Бензин, вдыхая.
Первое озеро ближе всех к городу, мимо него идёт трасса в аэропорт, из-за чего тут всегда пахнет бензином.
Особенно в августе, когда загустевающая клаустрофобия схлёстывается с ощущением бескрайнего простора, открывающегося по всем краям.
Яблоки продолжают своё движение к зиме.
Снимки посёлка АМЗ в августе. Фотолетопись на 93 кадра
lj_paslen
07-09-2019 11:20
Август вытекает из июля, нахлобучившего сентябрь, как шапку.
Это сентябрь - похмелье, а август - самая что на есть трезвость.
Но это обстоятельства важны пока не забыты да е ушли, потому что потом, если кто-то заглянет в эту запись через какое-то количество времени, и этот август, который только что прошёл, и этот сентябрь, в котором я всё это пишу (солнечно и мне пришлось прикрыть жалюзи после того, как я распахнул их, проснувшись, только что, содрогая небосвод, над посёлком пролетел незримый экипаж) обратятся в абстракцию.
В поле неразличимого.
Несмотря на то, что август с сентябрём и в Венеции сентябрь с августом (первый-то раз я попал в Венецию, кстати, именно в августе, жара стояла изнемогающая) - и, если задуматься, то это, на самом деле, так странно, что во всех городах и странах одновременно один и тот же месяц, одно и то же время года идут.
А должно быть по разному - никакого синхрона, как в общественной и какой угодно жизни...
...социальной, политической или даже культурной: раз уж разница уровня моря всюду разная, то и месяцы следует отбирать сообразно раскупленным билетам.
Ведь когда мы из нашей зимы летим на какое-нибудь Гоа теплокровное, именно эта рассогласованность и происходит: у нас зима вековечная, у них там - постоянное лето, и всё расходится вполне, без зазубрин.
С другой стороны, в каждом месяце есть свой круглый год - и новогодние праздники, и святки и яблочный спас, стоит только замедлится, и различишь.
Пока в новых кварталах шла стройка, а небо покрывалось гусиной кожицей первых предчувствий, мы жили всей нашей семьёй в этом августе, точно в одном большом доме, жили, не тужили, жарили мясо и выгуливали коляску, потом разъехались по другим квартирам и временам кода, оставив август догорать в одиночку.
Но ещё долго в мангале мерцали его усталые, всё сильней засыпающие, угли.
Пока яблоки на деревьях наливались соком, отваливаясь целыми семьями.
Пока молодые да ранние, яблоки падали с беременных яблонь, выпрыгивали из их задранных подолов, десятками - и лишь налившись соками до состояния грецких орехов (особенно зимние сорта) остепенились и перестали падать.
Разъехавшись по своим зимним дворцам, мы вступили в сентябрь раньше обычного, что тоже, в общем-то гуд, поскольку извилины так устроены, что опережают течение календаря и даже общей биографии - торопятся жить, чувствовать и обобщать, из-за чего, наперёд паровоза, ты всегда обгоняешь себя и свой август (а теперь даже и сентябрь-октябрь, оглядываясь на окоём уже в каком-то одервенелом ноябре), опасно сближаясь с линией горизонта.
На горизонте, скрывающем Шершни, тучи ходят, но не хмуро, а фигуристо - и это всегдашний фон нашего рабочего и заводского АМЗ.
Мы к этому привыкли как другие к горам или к Дворцу Дожей, нас облака не отвлекают.
Яблоки продолжают наливаться спесью, не раскусишь.
Но точно так же ведь, в какой-нибудь дико провинциальной Мантуе, глядя с берега Первого озера на Кастелло Эстенси, сидит какой-нибудь позабытый-заброшенный августовский парёнек и, прежле чем прогуляться до памятника Вергилию, клянёт своё одиночество.
Чудак, Евгений.
Бензин, вдыхая.
Первое озеро ближе всех к городу, мимо него идёт трасса в аэропорт, из-за чего тут всегда пахнет бензином.
Особенно в августе, когда загустевающая клаустрофобия схлёстывается с ощущением бескрайнего простора, открывающегося по всем краям.
Яблоки продолжают своё движение к зиме.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Август вытекает из июля, нахлобучившего сентябрь, как шапку.
Это сентябрь - похмелье, а август - самая что на есть трезвость.
Но это обстоятельства важны пока не забыты да е ушли, потому что потом, если кто-то заглянет в эту запись через какое-то количество времени, и этот август, который только что прошёл, и этот сентябрь, в котором я всё это пишу (солнечно и мне пришлось прикрыть жалюзи после того, как я распахнул их, проснувшись, только что, содрогая небосвод, над посёлком пролетел незримый экипаж) обратятся в абстракцию.
В поле неразличимого.
Несмотря на то, что август с сентябрём и в Венеции сентябрь с августом (первый-то раз я попал в Венецию, кстати, именно в августе, жара стояла изнемогающая) - и, если задуматься, то это, на самом деле, так странно, что во всех городах и странах одновременно один и тот же месяц, одно и то же время года идут.
А должно быть по разному - никакого синхрона, как в общественной и какой угодно жизни...
...социальной, политической или даже культурной: раз уж разница уровня моря всюду разная, то и месяцы следует отбирать сообразно раскупленным билетам.
Ведь когда мы из нашей зимы летим на какое-нибудь Гоа теплокровное, именно эта рассогласованность и происходит: у нас зима вековечная, у них там - постоянное лето, и всё расходится вполне, без зазубрин.
С другой стороны, в каждом месяце есть свой круглый год - и новогодние праздники, и святки и яблочный спас, стоит только замедлится, и различишь.
Пока в новых кварталах шла стройка, а небо покрывалось гусиной кожицей первых предчувствий, мы жили всей нашей семьёй в этом августе, точно в одном большом доме, жили, не тужили, жарили мясо и выгуливали коляску, потом разъехались по другим квартирам и временам кода, оставив август догорать в одиночку.
Но ещё долго в мангале мерцали его усталые, всё сильней засыпающие, угли.
Пока яблоки на деревьях наливались соком, отваливаясь целыми семьями.
Пока молодые да ранние, яблоки падали с беременных яблонь, выпрыгивали из их задранных подолов, десятками - и лишь налившись соками до состояния грецких орехов (особенно зимние сорта) остепенились и перестали падать.
Разъехавшись по своим зимним дворцам, мы вступили в сентябрь раньше обычного, что тоже, в общем-то гуд, поскольку извилины так устроены, что опережают течение календаря и даже общей биографии - торопятся жить, чувствовать и обобщать, из-за чего, наперёд паровоза, ты всегда обгоняешь себя и свой август (а теперь даже и сентябрь-октябрь, оглядываясь на окоём уже в каком-то одервенелом ноябре), опасно сближаясь с линией горизонта.
На горизонте, скрывающем Шершни, тучи ходят, но не хмуро, а фигуристо - и это всегдашний фон нашего рабочего и заводского АМЗ.
Мы к этому привыкли как другие к горам или к Дворцу Дожей, нас облака не отвлекают.
Яблоки продолжают наливаться спесью, не раскусишь.
Но точно так же ведь, в какой-нибудь дико провинциальной Мантуе, глядя с берега Первого озера на Кастелло Эстенси, сидит какой-нибудь позабытый-заброшенный августовский парёнек и, прежле чем прогуляться до памятника Вергилию, клянёт своё одиночество.
Чудак, Евгений.
Бензин, вдыхая.
Первое озеро ближе всех к городу, мимо него идёт трасса в аэропорт, из-за чего тут всегда пахнет бензином.
Особенно в августе, когда загустевающая клаустрофобия схлёстывается с ощущением бескрайнего простора, открывающегося по всем краям.
Яблоки продолжают своё движение к зиме.
Марина и Сергей Дяченко «Луч». Роман «Эксмо». 2019. Лонг-лист премии "Новые Горизонты"
lj_paslen
06-09-2019 14:53
Своё ремесло Марина и Сергей Дяченко понимают как бесперебойную поставку сюжетных аттракционов с постоянной сменой вводных.
Живут супруги Дяченко в мире, где литература состоит из сюжета и только: идеально, если роман является заготовкой для киносценария или, если особенно повезёт, многосерийного мыла.
У такого вида нарративного творчества есть внятные и чёткие критерии, доступные любому, поскольку зиждутся на «самых простых движениях» и охватывают, способны охватить, все 100% потребителей.
Пишу это безоценочно и с большим уважением к авторскому перфекционизму, который, как известно, бывает разным – кому-то важны свиные хрящики, кому-то ящики из-под апельсинов.
Ведь если ты такой умный, то почему у тебя тиражи такие бедные?
Ну, и ровно наоборот: если авторы дают массово покупаемый бестселлер, поди и скажи им, что публика дура.
Заглянув на сайты блогерских отзывов, я через пост натыкался на вполне заслуженное слово «шедевр», изначально обозначающее, как известно, квалификационный экзамен на владение профессиональными навыками, способными перевести ученика из категории «подмастерье» в статус «мастера», а если у критика претензии к структуре мироздания, а также к особенностям гуманитарного сектора Российской федерации, то причем тут супруги Дяченко и их высокопрофессиональный труд?
Бойкий, ни на секунду не провисающий сюжет, включается в «Луче» с самого первого абзаца, в котором возникает «Deus ex Machine» с баскетбольным мячом в руках.
ну, и понеслась.
Никакой лирики, долгих экспозиций, подходов-заходов, закидывания удочек и намёков, вызванных интонационными ухищрениями: читатель мгновенно подхватывается неразрешимой, казалось бы, загадкой в духе детских страшилок.
Лирика вообще, по всей видимости, кажется Марине и Сергею Дяченко нефункциональной, избыточной – тем, без чего можно легко обойтись.
Вот без фабульных аттракционов обойтись нельзя, так как читатель мгновенно потеряет интерес и рассеет внимание, отложив «Луч» ради какой-то, видимо, ещё более закрученной, конструкции.
Внутрь этих нарративных придумок, по всей видимости, складываемых в копилку годами, конечно, инсталлируются неброские метафоры или приколы, понятные лишь авторам и их фанам (например, один из главных и крайне нестабильных персонажей здесь почему-то происходит с Южного Урала и закончил школу в бесчеловечнейшем Магнитогорске, о котором невозможно говорить без ужаса, теснящего слабую грудь), но большого значения такие украшения не имеют, куда важнее бесперебойное движение фабулы и сюжета, с какого-то момента начинающего напоминать «Стальной скок» – конструктивистский балет с полной синхронностью всех составляющих.
В этом постоянном усилении напряжения, исполненном по голливудским лекалам с поправкой на российскую ментальность, действительно есть что-то механическое, предельно механизированное, когда читателя принуждаютк миру к повышенному интересу, едва ли не насильно приковывают внимание к тому, что будет дальше.
Что, вообще-то, прямо противоположно подлинно литературным задачам, предполагающим не взятие заложников, но добровольное сотрудничество автора с читателем и даже, в самые высшие минуты, сотворчество.
Это когда писатель как бы отступает в тень для того, чтобы оставить читателя наедине со своими собственными выводами и умозаключениями.
Но такое возможно при свободном режиме чтения, когда тебя не тащат вслед за собой по узкому нарративному лабиринту к однозначному финалу.
С другой стороны, вам шашечки или ехать?
Фантастический дискурс как раз ведь и предполагает категорическое преобладание «сюжета», состоящего из набора «концептов», крайне чёткого строения и назначения, которые и складываются в «фигуры интереса», вместо иных отсутствующих литературных составляющих.
Исключения невелики и зовутся, например, братьями Стругацкими, способными заваривать варево суггестии буквально на пустом месте – Линч и Кинг отдыхают.
Говорю же – тотальная вестернизация писательской отрасли (начинающаяся с терминологии: нонфикшн, фикшн, янг эдалт) придаёт продукту синтетические привкусы расчёта голого и холоднокровного.
Рыбьего практически.
Братья Стругацкие – пример «лампового» дуэта, тогда как супруги Дяченко – «цифровые».
Яростно дигитальные.
В самом начале «Хромой судьбы» военный писатель Сорокин (правда, не Владимир, но Феликс, сочиняющий особенноЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Своё ремесло Марина и Сергей Дяченко понимают как бесперебойную поставку сюжетных аттракционов с постоянной сменой вводных.
Живут супруги Дяченко в мире, где литература состоит из сюжета и только: идеально, если роман является заготовкой для киносценария или, если особенно повезёт, многосерийного мыла.
У такого вида нарративного творчества есть внятные и чёткие критерии, доступные любому, поскольку зиждутся на «самых простых движениях» и охватывают, способны охватить, все 100% потребителей.
Пишу это безоценочно и с большим уважением к авторскому перфекционизму, который, как известно, бывает разным – кому-то важны свиные хрящики, кому-то ящики из-под апельсинов.
Ведь если ты такой умный, то почему у тебя тиражи такие бедные?
Ну, и ровно наоборот: если авторы дают массово покупаемый бестселлер, поди и скажи им, что публика дура.
Заглянув на сайты блогерских отзывов, я через пост натыкался на вполне заслуженное слово «шедевр», изначально обозначающее, как известно, квалификационный экзамен на владение профессиональными навыками, способными перевести ученика из категории «подмастерье» в статус «мастера», а если у критика претензии к структуре мироздания, а также к особенностям гуманитарного сектора Российской федерации, то причем тут супруги Дяченко и их высокопрофессиональный труд?
Бойкий, ни на секунду не провисающий сюжет, включается в «Луче» с самого первого абзаца, в котором возникает «Deus ex Machine» с баскетбольным мячом в руках.
ну, и понеслась.
Никакой лирики, долгих экспозиций, подходов-заходов, закидывания удочек и намёков, вызванных интонационными ухищрениями: читатель мгновенно подхватывается неразрешимой, казалось бы, загадкой в духе детских страшилок.
Лирика вообще, по всей видимости, кажется Марине и Сергею Дяченко нефункциональной, избыточной – тем, без чего можно легко обойтись.
Вот без фабульных аттракционов обойтись нельзя, так как читатель мгновенно потеряет интерес и рассеет внимание, отложив «Луч» ради какой-то, видимо, ещё более закрученной, конструкции.
Внутрь этих нарративных придумок, по всей видимости, складываемых в копилку годами, конечно, инсталлируются неброские метафоры или приколы, понятные лишь авторам и их фанам (например, один из главных и крайне нестабильных персонажей здесь почему-то происходит с Южного Урала и закончил школу в бесчеловечнейшем Магнитогорске, о котором невозможно говорить без ужаса, теснящего слабую грудь), но большого значения такие украшения не имеют, куда важнее бесперебойное движение фабулы и сюжета, с какого-то момента начинающего напоминать «Стальной скок» – конструктивистский балет с полной синхронностью всех составляющих.
В этом постоянном усилении напряжения, исполненном по голливудским лекалам с поправкой на российскую ментальность, действительно есть что-то механическое, предельно механизированное, когда читателя принуждают
Что, вообще-то, прямо противоположно подлинно литературным задачам, предполагающим не взятие заложников, но добровольное сотрудничество автора с читателем и даже, в самые высшие минуты, сотворчество.
Это когда писатель как бы отступает в тень для того, чтобы оставить читателя наедине со своими собственными выводами и умозаключениями.
Но такое возможно при свободном режиме чтения, когда тебя не тащат вслед за собой по узкому нарративному лабиринту к однозначному финалу.
С другой стороны, вам шашечки или ехать?
Фантастический дискурс как раз ведь и предполагает категорическое преобладание «сюжета», состоящего из набора «концептов», крайне чёткого строения и назначения, которые и складываются в «фигуры интереса», вместо иных отсутствующих литературных составляющих.
Исключения невелики и зовутся, например, братьями Стругацкими, способными заваривать варево суггестии буквально на пустом месте – Линч и Кинг отдыхают.
Говорю же – тотальная вестернизация писательской отрасли (начинающаяся с терминологии: нонфикшн, фикшн, янг эдалт) придаёт продукту синтетические привкусы расчёта голого и холоднокровного.
Рыбьего практически.
Братья Стругацкие – пример «лампового» дуэта, тогда как супруги Дяченко – «цифровые».
Яростно дигитальные.
В самом начале «Хромой судьбы» военный писатель Сорокин (правда, не Владимир, но Феликс, сочиняющий особенно
Марина и Сергей Дяченко «Луч». Роман «Эксмо». 2019. Лонг-лист премии "Новые Горизонты"
lj_paslen
06-09-2019 14:53
Своё ремесло Марина и Сергей Дяченко понимают как бесперебойную поставку сюжетных аттракционов с постоянной сменой вводных.
Живут супруги Дяченко в мире, где литература состоит из сюжета и только: идеально, если роман является заготовкой для киносценария или, если особенно повезёт, многосерийного мыла.
У такого вида нарративного творчества есть внятные и чёткие критерии, доступные любому, поскольку зиждутся на «самых простых движениях» и охватывают, способны охватить, все 100% потребителей.
Пишу это безоценочно и с большим уважением к авторскому перфекционизму, который, как известно, бывает разным – кому-то важны свиные хрящики, кому-то ящики из-под апельсинов.
Ведь если ты такой умный, то почему у тебя тиражи такие бедные?
Ну, и ровно наоборот: если авторы дают массово покупаемый бестселлер, поди и скажи им, что публика дура.
Заглянув на сайты блогерских отзывов, я через пост натыкался на вполне заслуженное слово «шедевр», изначально обозначающее, как известно, квалификационный экзамен на владение профессиональными навыками, способными перевести ученика из категории «подмастерье» в статус «мастера», а если у критика претензии к структуре мироздания, а также к особенностям гуманитарного сектора Российской федерации, то причем тут супруги Дяченко и их высокопрофессиональный труд?
Бойкий, ни на секунду не провисающий сюжет, включается в «Луче» с самого первого абзаца, в котором возникает «Deus ex Machine» с баскетбольным мячом в руках.
ну, и понеслась.
Никакой лирики, долгих экспозиций, подходов-заходов, закидывания удочек и намёков, вызванных интонационными ухищрениями: читатель мгновенно подхватывается неразрешимой, казалось бы, загадкой в духе детских страшилок.
Лирика вообще, по всей видимости, кажется Марине и Сергею Дяченко нефункциональной, избыточной – тем, без чего можно легко обойтись.
Вот без фабульных аттракционов обойтись нельзя, так как читатель мгновенно потеряет интерес и рассеет внимание, отложив «Луч» ради какой-то, видимо, ещё более закрученной, конструкции.
Внутрь этих нарративных придумок, по всей видимости, складываемых в копилку годами, конечно, инсталлируются неброские метафоры или приколы, понятные лишь авторам и их фанам (например, один из главных и крайне нестабильных персонажей здесь почему-то происходит с Южного Урала и закончил школу в бесчеловечнейшем Магнитогорске, о котором невозможно говорить без ужаса, теснящего слабую грудь), но большого значения такие украшения не имеют, куда важнее бесперебойное движение фабулы и сюжета, с какого-то момента начинающего напоминать «Стальной скок» – конструктивистский балет с полной синхронностью всех составляющих.
В этом постоянном усилении напряжения, исполненном по голливудским лекалам с поправкой на российскую ментальность, действительно есть что-то механическое, предельно механизированное, когда читателя принуждаютк миру к повышенному интересу, едва ли не насильно приковывают внимание к тому, что будет дальше.
Что, вообще-то, прямо противоположно подлинно литературным задачам, предполагающим не взятие заложников, но добровольное сотрудничество автора с читателем и даже, в самые высшие минуты, сотворчество.
Это когда писатель как бы отступает в тень для того, чтобы оставить читателя наедине со своими собственными выводами и умозаключениями.
Но такое возможно при свободном режиме чтения, когда тебя не тащат вслед за собой по узкому нарративному лабиринту к однозначному финалу.
С другой стороны, вам шашечки или ехать?
Фантастический дискурс как раз ведь и предполагает категорическое преобладание «сюжета», состоящего из набора «концептов», крайне чёткого строения и назначения, которые и складываются в «фигуры интереса», вместо иных отсутствующих литературных составляющих.
Исключения невелики и зовутся, например, братьями Стругацкими, способными заваривать варево суггестии буквально на пустом месте – Линч и Кинг отдыхают.
Говорю же – тотальная вестернизация писательской отрасли (начинающаяся с терминологии: нонфикшн, фикшн, янг эдалт) придаёт продукту синтетические привкусы расчёта голого и холоднокровного.
Рыбьего практически.
Братья Стругацкие – пример «лампового» дуэта, тогда как супруги Дяченко – «цифровые».
Яростно дигитальные.
В самом начале «Хромой судьбы» военный писатель Сорокин (правда, не Владимир, но Феликс, сочиняющий особенноЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Своё ремесло Марина и Сергей Дяченко понимают как бесперебойную поставку сюжетных аттракционов с постоянной сменой вводных.
Живут супруги Дяченко в мире, где литература состоит из сюжета и только: идеально, если роман является заготовкой для киносценария или, если особенно повезёт, многосерийного мыла.
У такого вида нарративного творчества есть внятные и чёткие критерии, доступные любому, поскольку зиждутся на «самых простых движениях» и охватывают, способны охватить, все 100% потребителей.
Пишу это безоценочно и с большим уважением к авторскому перфекционизму, который, как известно, бывает разным – кому-то важны свиные хрящики, кому-то ящики из-под апельсинов.
Ведь если ты такой умный, то почему у тебя тиражи такие бедные?
Ну, и ровно наоборот: если авторы дают массово покупаемый бестселлер, поди и скажи им, что публика дура.
Заглянув на сайты блогерских отзывов, я через пост натыкался на вполне заслуженное слово «шедевр», изначально обозначающее, как известно, квалификационный экзамен на владение профессиональными навыками, способными перевести ученика из категории «подмастерье» в статус «мастера», а если у критика претензии к структуре мироздания, а также к особенностям гуманитарного сектора Российской федерации, то причем тут супруги Дяченко и их высокопрофессиональный труд?
Бойкий, ни на секунду не провисающий сюжет, включается в «Луче» с самого первого абзаца, в котором возникает «Deus ex Machine» с баскетбольным мячом в руках.
ну, и понеслась.
Никакой лирики, долгих экспозиций, подходов-заходов, закидывания удочек и намёков, вызванных интонационными ухищрениями: читатель мгновенно подхватывается неразрешимой, казалось бы, загадкой в духе детских страшилок.
Лирика вообще, по всей видимости, кажется Марине и Сергею Дяченко нефункциональной, избыточной – тем, без чего можно легко обойтись.
Вот без фабульных аттракционов обойтись нельзя, так как читатель мгновенно потеряет интерес и рассеет внимание, отложив «Луч» ради какой-то, видимо, ещё более закрученной, конструкции.
Внутрь этих нарративных придумок, по всей видимости, складываемых в копилку годами, конечно, инсталлируются неброские метафоры или приколы, понятные лишь авторам и их фанам (например, один из главных и крайне нестабильных персонажей здесь почему-то происходит с Южного Урала и закончил школу в бесчеловечнейшем Магнитогорске, о котором невозможно говорить без ужаса, теснящего слабую грудь), но большого значения такие украшения не имеют, куда важнее бесперебойное движение фабулы и сюжета, с какого-то момента начинающего напоминать «Стальной скок» – конструктивистский балет с полной синхронностью всех составляющих.
В этом постоянном усилении напряжения, исполненном по голливудским лекалам с поправкой на российскую ментальность, действительно есть что-то механическое, предельно механизированное, когда читателя принуждают
Что, вообще-то, прямо противоположно подлинно литературным задачам, предполагающим не взятие заложников, но добровольное сотрудничество автора с читателем и даже, в самые высшие минуты, сотворчество.
Это когда писатель как бы отступает в тень для того, чтобы оставить читателя наедине со своими собственными выводами и умозаключениями.
Но такое возможно при свободном режиме чтения, когда тебя не тащат вслед за собой по узкому нарративному лабиринту к однозначному финалу.
С другой стороны, вам шашечки или ехать?
Фантастический дискурс как раз ведь и предполагает категорическое преобладание «сюжета», состоящего из набора «концептов», крайне чёткого строения и назначения, которые и складываются в «фигуры интереса», вместо иных отсутствующих литературных составляющих.
Исключения невелики и зовутся, например, братьями Стругацкими, способными заваривать варево суггестии буквально на пустом месте – Линч и Кинг отдыхают.
Говорю же – тотальная вестернизация писательской отрасли (начинающаяся с терминологии: нонфикшн, фикшн, янг эдалт) придаёт продукту синтетические привкусы расчёта голого и холоднокровного.
Рыбьего практически.
Братья Стругацкие – пример «лампового» дуэта, тогда как супруги Дяченко – «цифровые».
Яростно дигитальные.
В самом начале «Хромой судьбы» военный писатель Сорокин (правда, не Владимир, но Феликс, сочиняющий особенно
Фоторепортаж с летнего хаджа на Северок. Шестьдесят намёков на теперь уже существующие воспоминания
lj_paslen
06-09-2019 03:18
Осень на Северке (Северозападной систерии Чердачинска, входящей в Курчатовский район - самый последний из районов, организованных в городе-миллионнике, важном промышленном, научном и культурном центре, самом, выходит, молодом и до конца не сложившемся) началась раньше, чем во всём остальном городе, потому что мы приехали сюда с Даней за прошлым, а оно, как всегда, опережающе осеннее, так как, в том числе, связано и с реалиями школы и школьного гола.
Видимо, важно собственные натуральные воспоминания об этом периоде (1978 - 1996) заменить сконструированными, появившимися уже постфактум - в этой, "самой последней" жизни самых последних моих лет - и точно, первые поездки сюда в жанре хаджа и впитывания (или выпытывания) воспоминаний начались после 2012-го года, связанного у меня с параличом лицевого нерва (то есть, формообразующей травмой), когда впервые забрезжила необходимость описать эти места в ностальгическом романе.
Такой роман ("Красная точка"), впрочем, является не целью, но средством успокоения магмы воспоминаний, которые перевозбудились после лицевой травмы и не давали покоя (об этом мой рассказ "Пока все дома").
С одной стороны, травма закрывала один, до-травматичный период моей сознательной жизни, но, с другой, открывала новый, нуждающийся в новой физике и правилах самоощущения.
Старые правила перестали работать, точнее, волновать, вместо этого, в сны ринулись нарочничные воспоминания, каждый раз оставляя полдневное недоумение: что это было?
Общий страх смерти, выражающийся в страхе взросления-мужания, наступления близящейся старости?
Обычная тоска по детству как золотому веку безмятежности, обходившейся без потерь?
Столкновение с невозможностью, вставшей в полный рост после переезда отсюда, когда возвращение в обычную жизнь, вполне видимую глазу (буквально ведь стоит только руку протянуть) оказывается нереальным, при том, что доступным и даже зримым - как и все, что связано у нас с насовсем ушедшим, но оставившим следы, с которым нужно ещё научиться работать.
Или это следствие травмы более общего (внешнего) порядка, завязанной на смену общественной формации, что, конечно, возможно, но тогда возникает другой вопрос: почему советчина связана именно с этим местом, а не каким-нибудь другим (АМЗ, Российская, Сокол)?
Или же это аллергические реакции, связанные с присутствием в моей тогдашней жизни конкретных людей (имена опустим)?
Или же наваждение действительно связано было с написанием "Красной точки", потому что после её редактуры сны о Куйбышева начали меня оставлять, становится реже, бледнеть?
С другой стороны, может быть, бледность снов и есть результат свмолечения и работы со сладами, оставленными другими?
Я ведь этого так и не знаю - сие тайна великая: любой из вариантов перебора может выскочить истинным и поменять карту буден, так как все они сопряжены с разными тактическими ухищрениями.
Тайна это ведь и есть наш интерес и наша вовлечённость в процесс.
То есть, можно сказать, что тайна не существует объективно в реальности, но рисуется, возникает каждый раз в глазах, когда человек спотыкается о свою заинтересованность, не имеющую разрешения и нуждающуюся в решении.
Мне кажется, что Северок постепенно скотомизируется, отползая "в тень".
Место его зияет, ибо свободно и ничем заполнено быть не может, но, тем не менее, уходит не фактура, но сама тема - то, что циркулировало в кафкианских коммуникациях процесса (или же телесного замка).
То есть, уходит клаустрофобия, выраженная в материальных фигурах, точнее, намек на неё, понимаемый как клаустрофобичность, поскольку имеет место ограничение территории внутри разомкнутой и незафиксированной ничем структуры.
Буквы, кстати, и есть попытка зафиксировать, пришпилить - дабы не расползалась бензиновым пятном, не портило экологию.
Значит, оно не снимается под воздействием "творчества", как хотелось бы верить, но уходит само, отработав какие-то, нужные себе, периоды.
Возможно, это и есть переход оттуда в сюда, исполненный по всем бюрократическим правилам экзистенции, которой важно не только осуществляться, но и, каждыйЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Осень на Северке (Северозападной систерии Чердачинска, входящей в Курчатовский район - самый последний из районов, организованных в городе-миллионнике, важном промышленном, научном и культурном центре, самом, выходит, молодом и до конца не сложившемся) началась раньше, чем во всём остальном городе, потому что мы приехали сюда с Даней за прошлым, а оно, как всегда, опережающе осеннее, так как, в том числе, связано и с реалиями школы и школьного гола.
Видимо, важно собственные натуральные воспоминания об этом периоде (1978 - 1996) заменить сконструированными, появившимися уже постфактум - в этой, "самой последней" жизни самых последних моих лет - и точно, первые поездки сюда в жанре хаджа и впитывания (или выпытывания) воспоминаний начались после 2012-го года, связанного у меня с параличом лицевого нерва (то есть, формообразующей травмой), когда впервые забрезжила необходимость описать эти места в ностальгическом романе.
Такой роман ("Красная точка"), впрочем, является не целью, но средством успокоения магмы воспоминаний, которые перевозбудились после лицевой травмы и не давали покоя (об этом мой рассказ "Пока все дома").
С одной стороны, травма закрывала один, до-травматичный период моей сознательной жизни, но, с другой, открывала новый, нуждающийся в новой физике и правилах самоощущения.
Старые правила перестали работать, точнее, волновать, вместо этого, в сны ринулись нарочничные воспоминания, каждый раз оставляя полдневное недоумение: что это было?
Общий страх смерти, выражающийся в страхе взросления-мужания, наступления близящейся старости?
Обычная тоска по детству как золотому веку безмятежности, обходившейся без потерь?
Столкновение с невозможностью, вставшей в полный рост после переезда отсюда, когда возвращение в обычную жизнь, вполне видимую глазу (буквально ведь стоит только руку протянуть) оказывается нереальным, при том, что доступным и даже зримым - как и все, что связано у нас с насовсем ушедшим, но оставившим следы, с которым нужно ещё научиться работать.
Или это следствие травмы более общего (внешнего) порядка, завязанной на смену общественной формации, что, конечно, возможно, но тогда возникает другой вопрос: почему советчина связана именно с этим местом, а не каким-нибудь другим (АМЗ, Российская, Сокол)?
Или же это аллергические реакции, связанные с присутствием в моей тогдашней жизни конкретных людей (имена опустим)?
Или же наваждение действительно связано было с написанием "Красной точки", потому что после её редактуры сны о Куйбышева начали меня оставлять, становится реже, бледнеть?
С другой стороны, может быть, бледность снов и есть результат свмолечения и работы со сладами, оставленными другими?
Я ведь этого так и не знаю - сие тайна великая: любой из вариантов перебора может выскочить истинным и поменять карту буден, так как все они сопряжены с разными тактическими ухищрениями.
Тайна это ведь и есть наш интерес и наша вовлечённость в процесс.
То есть, можно сказать, что тайна не существует объективно в реальности, но рисуется, возникает каждый раз в глазах, когда человек спотыкается о свою заинтересованность, не имеющую разрешения и нуждающуюся в решении.
Мне кажется, что Северок постепенно скотомизируется, отползая "в тень".
Место его зияет, ибо свободно и ничем заполнено быть не может, но, тем не менее, уходит не фактура, но сама тема - то, что циркулировало в кафкианских коммуникациях процесса (или же телесного замка).
То есть, уходит клаустрофобия, выраженная в материальных фигурах, точнее, намек на неё, понимаемый как клаустрофобичность, поскольку имеет место ограничение территории внутри разомкнутой и незафиксированной ничем структуры.
Буквы, кстати, и есть попытка зафиксировать, пришпилить - дабы не расползалась бензиновым пятном, не портило экологию.
Значит, оно не снимается под воздействием "творчества", как хотелось бы верить, но уходит само, отработав какие-то, нужные себе, периоды.
Возможно, это и есть переход оттуда в сюда, исполненный по всем бюрократическим правилам экзистенции, которой важно не только осуществляться, но и, каждый
Мои твиты
lj_paslen
05-09-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 03:37: Восьмой текст из лонг-листа фантастической премии. Каждый раз, начиная новое произведение, номинированное на "Новые… https://t.co/UkBLhtyuqP
Мои твиты
lj_paslen
05-09-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 03:37: Восьмой текст из лонг-листа фантастической премии. Каждый раз, начиная новое произведение, номинированное на "Новые… https://t.co/UkBLhtyuqP
Михаил Савеличев «Я, Братская ГЭС…» Документально-фантастическая поэма. Лонг-лист "Новых Горизонтов"
lj_paslen
05-09-2019 03:27
Прекрасный писатель Владимир Березин, коллега мой по жюри премии «Новые Горизонты», каждый отзыв на прочитанный текст из лонг-листа, начинает с фразы одинаковой, стереотипной: «Одному Богу известно, как текст N.N. попал в этот список.
Особенно точно это недоумение описывает книги «филологического» направления, куда попадают уже два прочитанные мной полуфиналиста: «Чиста английское убийство» Кирилла Еськова (напомню, что это анализ версий убийства драматурга Марло в XVI веке) и «Оковы разума» Дмитрия Казакова (где лингвистических теорий в разы больше, чем, собственно, вещества фантастической наррации).
Вот и «документально-фантастическая поэма» Михаила Савеличева – скорее, литературоцентричный памфлет, основанный на фактах биографии Евгения Евтушенко (в тексте – Евтушков) времен сочинения поэмы «Братская ГЭС» и на мотивах этой самой поэмы, а также особенностях её строения.
Если это фантастика (я, кстати, совершенно не против), то тогда фантастикой может называться любое художественное допущение и, тем более, реконструкция/стилизация – внутреннего мира или мотиваций, обстоятельств и контекстов существования персонажей как вымышленных, так и вполне документальных.
Описывая мир конъюнктурно-талантливой «Братской ГЭС» изнутри (кстати, это ведь именно из этой поэмы происходят знаменитые слова, ставшие заклинанием про то, что поэт в России – больше, чем поэт), Савеличев делает вид, что Евтушков сочиняет искренне и с открытым сердцем.
Для мяса своего повествования, автор памфлета «Я, Братская ГЭС» берёт нарративную фактуру стихов Евтушенко как единственно возможный поставщик образов и практически природную данность, стилизованную под обобщённую шестидесятническую эпистему.
Из-за чего, с одной стороны, мы получаем оммаж шестидесятнической эстетике, жаждущей «социализма с человеческим лицом», с другой – реконструкцию идеологических метафор и клише советской пропаганды в духе Алексея Юрчака из его книги «Это было навсегда, пока не кончилось».
С третьей, кажется, это ещё и намек на сорокинскую «Норму», «идеологический паёк» которой заменен здесь с дерьма на пародийные цитаты об социалистической субъектности, якобы написанные Э. Ильенковым в компании с интеллектуальными звездами Советского Союза – от Капицы до Лотмана, от Лихачёва до Бехтеревой.
Ими, отсылающими то ли к Пригову, то ли к Хармсу, открываются все подглавки летучей савеличевской поэмы.
Тем более, что шаржированные и язвительные сцены с передовой «великой стройки» обрамляют мизансцены в КГБ, который и является реальным заказчиком поэмы.
В прологе Евтушков, давший антисоветское интервью журналу «Штерн» встречается с Юрием Владимировичем, а в эпилоге он попадает на сибирскую базу КГБ, где ему, под армянский коньячок, из недр конторы высокого бурения )Савеличев любит буквализировать метафоры, что твой Сорокин) ему выносят книгу с текстом ещё недописанного сочинения.
Понимайте как хочется, но, помимо сорокинской «нормы» здесь хочется вспомнить и пелевинский «турбо-реализм» начальной, ещё до чапаевской и до поколенческой поры, когда Пелевин ещё делал самодостаточно сильные вещи.
А потому что старался.Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Прекрасный писатель Владимир Березин, коллега мой по жюри премии «Новые Горизонты», каждый отзыв на прочитанный текст из лонг-листа, начинает с фразы одинаковой, стереотипной: «Одному Богу известно, как текст N.N. попал в этот список.
Особенно точно это недоумение описывает книги «филологического» направления, куда попадают уже два прочитанные мной полуфиналиста: «Чиста английское убийство» Кирилла Еськова (напомню, что это анализ версий убийства драматурга Марло в XVI веке) и «Оковы разума» Дмитрия Казакова (где лингвистических теорий в разы больше, чем, собственно, вещества фантастической наррации).
Вот и «документально-фантастическая поэма» Михаила Савеличева – скорее, литературоцентричный памфлет, основанный на фактах биографии Евгения Евтушенко (в тексте – Евтушков) времен сочинения поэмы «Братская ГЭС» и на мотивах этой самой поэмы, а также особенностях её строения.
«Мне - тридцать. Я женат и известен. Мои книги выходят с завидной регулярностью. Читатели меня любят. У меня есть машина, квартира, вещи, еда. Я - выездной. Объехал всю страну, страны социализма, и вот меня стали выпускать в капстраны. ФРГ. Франция.
Когда пальцы на руке закончились, Галя повернулась и спросила:
- Что еще я упустила в перечислении наших достоинств?»
Если это фантастика (я, кстати, совершенно не против), то тогда фантастикой может называться любое художественное допущение и, тем более, реконструкция/стилизация – внутреннего мира или мотиваций, обстоятельств и контекстов существования персонажей как вымышленных, так и вполне документальных.
Описывая мир конъюнктурно-талантливой «Братской ГЭС» изнутри (кстати, это ведь именно из этой поэмы происходят знаменитые слова, ставшие заклинанием про то, что поэт в России – больше, чем поэт), Савеличев делает вид, что Евтушков сочиняет искренне и с открытым сердцем.
Для мяса своего повествования, автор памфлета «Я, Братская ГЭС» берёт нарративную фактуру стихов Евтушенко как единственно возможный поставщик образов и практически природную данность, стилизованную под обобщённую шестидесятническую эпистему.
Из-за чего, с одной стороны, мы получаем оммаж шестидесятнической эстетике, жаждущей «социализма с человеческим лицом», с другой – реконструкцию идеологических метафор и клише советской пропаганды в духе Алексея Юрчака из его книги «Это было навсегда, пока не кончилось».
С третьей, кажется, это ещё и намек на сорокинскую «Норму», «идеологический паёк» которой заменен здесь с дерьма на пародийные цитаты об социалистической субъектности, якобы написанные Э. Ильенковым в компании с интеллектуальными звездами Советского Союза – от Капицы до Лотмана, от Лихачёва до Бехтеревой.
Ими, отсылающими то ли к Пригову, то ли к Хармсу, открываются все подглавки летучей савеличевской поэмы.
"Как человеческий эмбрион в своем развитии повторяет всю эволюцию живых существ, увенчанную появлением человека, так и развитие субъектности вмещает в себя культурные феномены предшествующих этапов развития субъектно-человеческого общества."То есть, с помощью такого простого и, казалось бы, вспомогательного, средства, как эпиграфы, Савеличев вводит нас в культурный пантеон ушедшей империи и в проблематику, когда-то казавшуюся жгуче актуальной, но превратившуюся в окаменелое г., вместе со всем остальным «культурным слоем» СССР.
Э.Ильенков, Ю.Лотман «Некоторые вопросы становления субъектностей»
Тем более, что шаржированные и язвительные сцены с передовой «великой стройки» обрамляют мизансцены в КГБ, который и является реальным заказчиком поэмы.
В прологе Евтушков, давший антисоветское интервью журналу «Штерн» встречается с Юрием Владимировичем, а в эпилоге он попадает на сибирскую базу КГБ, где ему, под армянский коньячок, из недр конторы высокого бурения )Савеличев любит буквализировать метафоры, что твой Сорокин) ему выносят книгу с текстом ещё недописанного сочинения.
Понимайте как хочется, но, помимо сорокинской «нормы» здесь хочется вспомнить и пелевинский «турбо-реализм» начальной, ещё до чапаевской и до поколенческой поры, когда Пелевин ещё делал самодостаточно сильные вещи.
А потому что старался.
«Или возьмите Храм древних евреев, в котором, по их