123. Окно в декабрь. Сокол и АМЗ
lj_paslen
04-01-2020 14:30
И тут поневоле задумаешься, точно ли область иллюстрирования лежит у нас в голове, поскольку природа вытворяет логический и чуть ли не киношный расклад, оборачиваясь вокруг жизни пёстрой лентой.
Вот как объяснить, что, накануне нового года, на Урале всю неделю шёл снег и небо нависало покатою тучею, а когда проснулись первого января, всё было солнечно и ярко, небо раздвинуло кулисы и прыгнуло в окна тысячей бриллиантовых брызг?
Точно также московская жизнь этой зимой проходила как в кино, так как сложно было придумать погоду, более соответствующую стихийному постмодернизму, выданному нам по остаточному принципу - типа залежалось с 2007 года, когда снега тоже ведь не было до января (у меня об этом и соответствующий документ имеется - авторская колонка во "Взгляде", когда он ещё был человеческим "И.о. погоды"), вот вам, боже, что нам не гоже.
Поразительный выдался декабрь, практически неповторимый.
Хотя что-то подсказывает мне, что тенденция к потеплению может нарастать и бесснежный, бесшовный декабрь, с небом, опустившимся на уровень ушей, может ещё повториться.
И не раз.
И не два.
Но посмотрим, двадцатые годы только начинаются.
Ну, то есть, всё время стоял плюс, шёл дождь, шелестела пожухлая трава, от воды становясь всё зеленее, снег если и выпадал, похожий на сухое молоко, то тут же испарялся, словно бы извиняясь за собственную неуместность.
Как мы потерялись в политике и в культуре, в информационных технологиях и в общественных порядках, вот точно также мы и несли груз декабря до самого его выхода.
Вроде, с одной стороны, ну, прям, Европка и почти Амстердам (встречал там Миллениум и подтверждаю: аутентичненько, хотя палитра не Ван Гога, но, скорее, Коро) с моросью, но, с другой, очень уж болезнетворна побочка: ладно бы простуды - с ними знаешь, как справляться, но вот это вот непонятное прохождение ветра и облаков сквозь тулово и черепную коробку?
Когда только положив головной прибор на подушку, успокаиваешься, перекрыв переменной облачности возможность проходит тело насквозь.
Ну, и потому ещё, что горизонталь лучше совпадает с нашей участью, лишь на время выбивающейся из-под косынки упрямой прядкой - ноги вытянул и был втянут пейзажем на общих основаниях.
Тепло и бесснежно это же хорошо, так как зимы меньше (пока снег не выпал, не лёг, ничего не случилось окончательно) и прям ощущаешь, как она то ли отступает, то ли съёживается, но вот беспутица без снега - это вот как?
Снега нет, но и пути нет тоже.
Все подвешено.
Всё замерло.
Видимо, в ожидании транзита.
В открытии коридора возможностей и хоть каких-нибудь перспектив.
Это, конечно, был поразительный месяц, похожий на комнату с низким потолком и перегоревшей лампочкой.
Так как повадки все осенние (а одежда демисезонная), а длительность дня - самая что ни на есть зимняя, декабрьская, минимальная и осень схлопывается уже в обед, а ночью светлее, чем днем, так как Собянин же жжёт электричество до умопомрачения.
И тогда над живыми кварталами встаёт зарево тяжёлых предчувствий.
Точно переел и не можешь уснуть, как любой беременный мужчина.
Зиме теплокровное тело противостоит, должно противостоять, а когда привычный порядок нарушен, границы смываются и сам уже лишаешься границ, становишься стаффажем.
Стаффаж и есть главное состояние человечка в бесснежных заносах, словно бы опускающихся ниже уровня моря, когда чувствуешь себя приткнувшимся к какому-то уголку на втором, третьем плане.
А потом летишь домой, тут же попадая в буран.
Выходишь из самолёта (в Чердачинске ввели в строй новый корпус аэропорта), а тебе рассказывают, что снег идёт который день, морозы, славабогу, отступили, но не снег - и точно, всюду неубранные сугробы, перманентная рыхлость, свежатинка, ещё не отформатированная до конвенционального состояния, даже дорожки не прометены, тропки только намечены и это значит, что снег только что закончился и снова начнётся (и начался), сырость дрожит на кончике носа, заглушая техногенные выбросы, их тени.
Дома всё должно бытьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
И тут поневоле задумаешься, точно ли область иллюстрирования лежит у нас в голове, поскольку природа вытворяет логический и чуть ли не киношный расклад, оборачиваясь вокруг жизни пёстрой лентой.
Вот как объяснить, что, накануне нового года, на Урале всю неделю шёл снег и небо нависало покатою тучею, а когда проснулись первого января, всё было солнечно и ярко, небо раздвинуло кулисы и прыгнуло в окна тысячей бриллиантовых брызг?
Точно также московская жизнь этой зимой проходила как в кино, так как сложно было придумать погоду, более соответствующую стихийному постмодернизму, выданному нам по остаточному принципу - типа залежалось с 2007 года, когда снега тоже ведь не было до января (у меня об этом и соответствующий документ имеется - авторская колонка во "Взгляде", когда он ещё был человеческим "И.о. погоды"), вот вам, боже, что нам не гоже.
Поразительный выдался декабрь, практически неповторимый.
Хотя что-то подсказывает мне, что тенденция к потеплению может нарастать и бесснежный, бесшовный декабрь, с небом, опустившимся на уровень ушей, может ещё повториться.
И не раз.
И не два.
Но посмотрим, двадцатые годы только начинаются.
Ну, то есть, всё время стоял плюс, шёл дождь, шелестела пожухлая трава, от воды становясь всё зеленее, снег если и выпадал, похожий на сухое молоко, то тут же испарялся, словно бы извиняясь за собственную неуместность.
Как мы потерялись в политике и в культуре, в информационных технологиях и в общественных порядках, вот точно также мы и несли груз декабря до самого его выхода.
Вроде, с одной стороны, ну, прям, Европка и почти Амстердам (встречал там Миллениум и подтверждаю: аутентичненько, хотя палитра не Ван Гога, но, скорее, Коро) с моросью, но, с другой, очень уж болезнетворна побочка: ладно бы простуды - с ними знаешь, как справляться, но вот это вот непонятное прохождение ветра и облаков сквозь тулово и черепную коробку?
Когда только положив головной прибор на подушку, успокаиваешься, перекрыв переменной облачности возможность проходит тело насквозь.
Ну, и потому ещё, что горизонталь лучше совпадает с нашей участью, лишь на время выбивающейся из-под косынки упрямой прядкой - ноги вытянул и был втянут пейзажем на общих основаниях.
Тепло и бесснежно это же хорошо, так как зимы меньше (пока снег не выпал, не лёг, ничего не случилось окончательно) и прям ощущаешь, как она то ли отступает, то ли съёживается, но вот беспутица без снега - это вот как?
Снега нет, но и пути нет тоже.
Все подвешено.
Всё замерло.
Видимо, в ожидании транзита.
В открытии коридора возможностей и хоть каких-нибудь перспектив.
Это, конечно, был поразительный месяц, похожий на комнату с низким потолком и перегоревшей лампочкой.
Так как повадки все осенние (а одежда демисезонная), а длительность дня - самая что ни на есть зимняя, декабрьская, минимальная и осень схлопывается уже в обед, а ночью светлее, чем днем, так как Собянин же жжёт электричество до умопомрачения.
И тогда над живыми кварталами встаёт зарево тяжёлых предчувствий.
Точно переел и не можешь уснуть, как любой беременный мужчина.
Зиме теплокровное тело противостоит, должно противостоять, а когда привычный порядок нарушен, границы смываются и сам уже лишаешься границ, становишься стаффажем.
Стаффаж и есть главное состояние человечка в бесснежных заносах, словно бы опускающихся ниже уровня моря, когда чувствуешь себя приткнувшимся к какому-то уголку на втором, третьем плане.
А потом летишь домой, тут же попадая в буран.
Выходишь из самолёта (в Чердачинске ввели в строй новый корпус аэропорта), а тебе рассказывают, что снег идёт который день, морозы, славабогу, отступили, но не снег - и точно, всюду неубранные сугробы, перманентная рыхлость, свежатинка, ещё не отформатированная до конвенционального состояния, даже дорожки не прометены, тропки только намечены и это значит, что снег только что закончился и снова начнётся (и начался), сырость дрожит на кончике носа, заглушая техногенные выбросы, их тени.
Дома всё должно быть
Мои январские твиты из Чердачинска
lj_paslen
04-01-2020 12:00
Пн, 02:20: Сиюминутности много: мы ловим ее мелочишку в своих фейсбуках, все горазды. Но интереснее тот, кто способен поймать Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 13:54: Самое интересное - куда потом деваются многочисленные символы и знаки, накопленные накануне? 31 декабря отличается повышенной семиотической отзывчивостью - совсем как предвестье авиаперелёта, однако утро вечера мудренее: встал и куда всё расползлось, исчезло? Первое января - один из самых трудных дней в году: всё-таки хрустальная граница, сдвигаемая собственным нашим усилием, отнимает остатки сил, как любое действие, направленное на разрушение внутренних стен, провоцируя стойкое похмелье даже у самого последнего трезвенника. И тут самой простой рекомендацией будет проснуться пораньше. Во-первых, с утра жизнь быстрее облепляется деталями и делами. Во-вторых, таким образом первое января намного скорее исчерпает свои ресурсы. Не условно говоря, чем раньше встанешь, тем быстрее похмелье закончится.
- Пт, 12:39: Если основная экспозиция (привычная и выученная назубок) интереснее привозной выставки не спешите ругать музейщиков (играют как могут), лучше вспомните о том, что залы постоянных артефактов связаны с историей не мирового искусства, но вашей собственной жизни.
- Пт, 15:48: Кто-то думает о тебе.
- Сб, 01:41: Толстой Некрасову в письме от 02.08.1856: «У нас не только в критике, но и в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущённым, жёлчным, злым очень мило... А я нахожу, что очень скверно, потому что человек желчный, злой не в нормальном положении. Человек любящий - напротив, и только в нормальном положении можно сделать добро и ясно видеть вещи... - Поэтому ваши последние стихи мне нравятся, в них грусть и любовь, а не злоба, т.е. ненависть. А злобы в путном человеке никогда нет, и в вас меньше, чем в ком-нибудь другом. Напустить на себя можно, можно притворяться картавым и взять даже эту привычку. Когда это нравится так. А злоба это ужасно у нас нравится, Вас хвалят, говоря: он озлобленный человек, вам даже льстят вашей злобой, и вы поддаётесь на эту штуку...» (Эйхенбаум, 262)
- Сб, 14:33: На Урале постоянно идёт снег. Дорожки, двор и ступеньки приходится чистить каждый день и не по разу: встаёшь, а уже яркий день, идёшь за чистой радостью на улицу. Берёшь лопату. Продолжаешь вести наблюдения.
- Сб, 14:50: "В новый год с дождём", рекламирует себя демократический телеканал. Тот случай, когда телевизор не врёт.
- Сб, 15:10: Может быть, дело в том, что Толстой пишет про "личное", а Достоевский - про "общественное"? Даже если ФМ пишет про "глубинные извивы психологии" - все они являются реакциями на общество и принадлежат ему. Герои ЛН обязательно социальны, но "люди суть реки" его живут для себя only
- Вс, 17:28: Хитрый человек редко бывает умным: думая, что всех обманул, такой хитрец даже не подозревает, что больше всего он хитрит сам с собой и больше всего обманывает самого себя.
- Вс, 18:02: Переезду "Фаланстера" на новое место хочется посвятить подборку декабрьских снимков с книжной ярмарки, тоже ведь проходившей на новом месте. А "Фаланстеру" удачи, в которой мы все так заинтересованы.
- Вс, 23:52: Мы живем в культуре, которая есть все то, что нас окружает (в том числе и ментально), а искусство - это то, чего в жизни нет и не будет, поэтому искусство нас окружать не может и никогда не будет. Культура - то, что есть, искусство - то, чего нет. Вот и вся разница.
Выставка Томаса Гейнсборо в ГМИИ. Основная экспозиция
lj_paslen
03-01-2020 12:35
Цель английской выставки в ГМИИ внеположена самой себе - кажется, она играет роль иллюстрации к серии концертов "Декабрьских вечеров", замковым камнем её программы, на которую попадает меньшая часть посетителей экспозиции, значительная её часть.
Конечно, английские (в основном) портреты людей XVIII века, а также сентиментальные и предромантические пейзажи, которые Гейнсборо особенно ценил (больше собственных изображений людей) устанавливают тонкие эмоциональные и эстетические связи с современными московскими зрителями, однако, нашему восприятию сложно перепрыгнуть через многочисленные степени отчуждения, заложенные в проекте - во-первых, временные, во-вторых, пространственно-культурные (Великобритания - остров, который всегда далеко), в-третьих, стилистические, так как где классицизм, а где мы?
Я не хочу сказать, что творчество Гейнсборо оставляет равнодушным - оно изыскано и воздушно, но воспринимательски нейтрально, как любой промежуток восприятия, который не требует особого интереса.
То есть, как раз, наоборот, требует именно сосредоточенности на стилевом и пластическом повороте, который происходил в европейском искусстве, накануне романтических красот и готовил их, однако, такие специальные интересы свойственны, в основном, специалистам и проницательным любителям, тогда как обычный зритель приходит на красивые картинки посмотреть и патентованной красотой разжиться.
Вслед за экспликациями, конечно, мы можем начинать следить за параллелями с живописью на континенте, которую здесь представляют холсты Рубенса и Ван Дейка, ну, или же с деятельностью английских коллег Гейнсборо (Рейнолдса) или же, поддавшись объяснениям искусствоведов, начать сравнивать вклад живописца в портретный жанр, а также в живописный - тем более, что экспозиция разводит изображения природы и людей по разным стенам Белого зала и лестничных галерей; или е мы можем сравнивать масленную живопись на хостах с небольшой коллекцией эскизов и набросков, сосредоточенных в финальном, "тупиковом" зале, да только всё это будут несколько специальные расследования, вызванные перебором оттенков, за которым сознанию нужно зацепиться, чтобы хоть как-то вписать выставку в собственное расписание.
Интеллектуал найдёт, способен найти поживу себе где угодно.
Восприятие зависит от изощрённости ума и зрения (тот же ум, его проявления), умения придумать себе внутри зрелища собственную задачу, личную интерпретацию и участие - это ведь уже вопрос не искусствоведов и кураторов, но личного опыта, присваивающего бескорыстную красоту музейного дискурса и раскладывающую ее на составляющие.
Чем больше ума, тем больше составляющих, дефиниций, оттенков.
Попадая в гомогенный контекст истории искусств (хоть в Эрмитаже, хоть в Тейт Бриттен) участки с работами Гейнсборо заслуживают ту же самую порцию внимательной и участливой скуки, что и вся прочая экспозиция, мимо которой зритель, утомленный и придавленный впечатлениями, проходит ритмичным шагом.
Выставка в ГМИИ случай промежутка, разросшегося до размеров центрального события, которое успокаивает восприятие ещё до того момента, когда ты начинаешь смотреть - многочисленные степени отчуждения рассосредотачивают восприятие до обычного "уровня моря", с которым мы и подходим к универсальным музеям, фонды которых плавно размазаны по всей истории искусства.
Знатков здесь не бывает, но только свидетели и соглядатаи, что, впрочем, идеально соответствует роли "воскресного музея", тихого и немного окаменелого, из-за чего, несмотря на любые степени освещённости, в центральном корпусе ГМИИ начинает казаться, что здесь всегда царит полумрак: кубатура широких залов не способна справляться с хронической хмурью московской погоды, хотя, конечно же, мраморные залы - прекрасное место для спасения от столичного ненастья.
Но из-за того, что всё устроено так, а не иначе, исподволь возрастает значение постоянной экспозиции, куда посетители начинают расползаться, так и не насытившись англичанами.
И тут, конечно, странно, что большая часть залов с немцами и голландцами, испанцами и фламандцами оказывается закрыта.
Зато в небольшой коллекции итальянцев (снимки с ними я выложил отдельно в подвале этого поста) видна постоянная ротация артефактов, вероятно, связанная с постоянным внедрением в постоянную экспозицию трофейного ("спасённого") искусства.
Медали Донателло в центральной стеклянной витрине я уже описывал, но изменения корпуса живописи выглядят тоже весьма убедительно, тем более, если раньше набор их и порядок не менялсяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Цель английской выставки в ГМИИ внеположена самой себе - кажется, она играет роль иллюстрации к серии концертов "Декабрьских вечеров", замковым камнем её программы, на которую попадает меньшая часть посетителей экспозиции, значительная её часть.
Конечно, английские (в основном) портреты людей XVIII века, а также сентиментальные и предромантические пейзажи, которые Гейнсборо особенно ценил (больше собственных изображений людей) устанавливают тонкие эмоциональные и эстетические связи с современными московскими зрителями, однако, нашему восприятию сложно перепрыгнуть через многочисленные степени отчуждения, заложенные в проекте - во-первых, временные, во-вторых, пространственно-культурные (Великобритания - остров, который всегда далеко), в-третьих, стилистические, так как где классицизм, а где мы?
Я не хочу сказать, что творчество Гейнсборо оставляет равнодушным - оно изыскано и воздушно, но воспринимательски нейтрально, как любой промежуток восприятия, который не требует особого интереса.
То есть, как раз, наоборот, требует именно сосредоточенности на стилевом и пластическом повороте, который происходил в европейском искусстве, накануне романтических красот и готовил их, однако, такие специальные интересы свойственны, в основном, специалистам и проницательным любителям, тогда как обычный зритель приходит на красивые картинки посмотреть и патентованной красотой разжиться.
Вслед за экспликациями, конечно, мы можем начинать следить за параллелями с живописью на континенте, которую здесь представляют холсты Рубенса и Ван Дейка, ну, или же с деятельностью английских коллег Гейнсборо (Рейнолдса) или же, поддавшись объяснениям искусствоведов, начать сравнивать вклад живописца в портретный жанр, а также в живописный - тем более, что экспозиция разводит изображения природы и людей по разным стенам Белого зала и лестничных галерей; или е мы можем сравнивать масленную живопись на хостах с небольшой коллекцией эскизов и набросков, сосредоточенных в финальном, "тупиковом" зале, да только всё это будут несколько специальные расследования, вызванные перебором оттенков, за которым сознанию нужно зацепиться, чтобы хоть как-то вписать выставку в собственное расписание.
Интеллектуал найдёт, способен найти поживу себе где угодно.
Восприятие зависит от изощрённости ума и зрения (тот же ум, его проявления), умения придумать себе внутри зрелища собственную задачу, личную интерпретацию и участие - это ведь уже вопрос не искусствоведов и кураторов, но личного опыта, присваивающего бескорыстную красоту музейного дискурса и раскладывающую ее на составляющие.
Чем больше ума, тем больше составляющих, дефиниций, оттенков.
Попадая в гомогенный контекст истории искусств (хоть в Эрмитаже, хоть в Тейт Бриттен) участки с работами Гейнсборо заслуживают ту же самую порцию внимательной и участливой скуки, что и вся прочая экспозиция, мимо которой зритель, утомленный и придавленный впечатлениями, проходит ритмичным шагом.
Выставка в ГМИИ случай промежутка, разросшегося до размеров центрального события, которое успокаивает восприятие ещё до того момента, когда ты начинаешь смотреть - многочисленные степени отчуждения рассосредотачивают восприятие до обычного "уровня моря", с которым мы и подходим к универсальным музеям, фонды которых плавно размазаны по всей истории искусства.
Знатков здесь не бывает, но только свидетели и соглядатаи, что, впрочем, идеально соответствует роли "воскресного музея", тихого и немного окаменелого, из-за чего, несмотря на любые степени освещённости, в центральном корпусе ГМИИ начинает казаться, что здесь всегда царит полумрак: кубатура широких залов не способна справляться с хронической хмурью московской погоды, хотя, конечно же, мраморные залы - прекрасное место для спасения от столичного ненастья.
Но из-за того, что всё устроено так, а не иначе, исподволь возрастает значение постоянной экспозиции, куда посетители начинают расползаться, так и не насытившись англичанами.
И тут, конечно, странно, что большая часть залов с немцами и голландцами, испанцами и фламандцами оказывается закрыта.
Зато в небольшой коллекции итальянцев (снимки с ними я выложил отдельно в подвале этого поста) видна постоянная ротация артефактов, вероятно, связанная с постоянным внедрением в постоянную экспозицию трофейного ("спасённого") искусства.
Медали Донателло в центральной стеклянной витрине я уже описывал, но изменения корпуса живописи выглядят тоже весьма убедительно, тем более, если раньше набор их и порядок не менялся
Мои твиты
lj_paslen
02-01-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 13:54: Самое интересное - куда деваются все эти многочисленные символы и знаки, накопленные накануне? 31 декабря отличаетс… https://t.co/oVmvp9fD7R
"Тайны и заговоры. По следам расследований" Люка Болтански. "Европейский университет в СПб", 2019.
lj_paslen
28-12-2019 19:08
Книга Люка Болтански (превосходный перевод А. Захаревич) – сложно устроенное междисциплинарное исследование, постоянно раскачивающееся между историей литературы и социологией.
Тот, кто возьмёт её для того, чтобы погрузиться в логику возникновения и развития жанров детективного и шпионского романов (первый ведёт своё происхождение от Эдгара По, второй вырос из криминальной драмы и проявился в середине ХХ века), может быть разочарован.
Болтански, конечно же, делает достаточно подробные экскурсы в историю жанра, а также в биографии некоторых писателей и их персонажей – больше всего места здесь занимают истории Конан Дойла о Шерлоке Холмсе и сочинения Сименона про комиссара Мегре – и даже сравнивает детективную литературу с фантастической новеллой и плутовским романом, однако, волнуют его совсем другие материи.
Во-первых, языки, которыми общественно-политическая реальность «национальных государств» говорит с людьми, во-вторых, возможности, да и попросту само наличие этой реальности, спрятанной за многочисленными семиотическими системами, извлечь которые постоянно пытаются коллеги Болтански по социологическим и наукам.
Таким образом, «Тайны и заговоры» – книга о методе критической социологии, имеющей массу пересечений с работой сыщика и следователя.
Как об общепринятом мнении, Болтански заявляет, что детективный и шпионский романы (книги тайны, извлекающие загадки из прорех в неразрывной реальности, которую ткёт для нас окружающая действительность) являются одними из важнейших культурных открытий прошлого века.
Постоянно наращивая популярность, подобные сочинения проникли сначала в кино и в театр, чуть позже и на телевидение, сегодня «представляя собой наиболее распространённую форму повествования, причём в масштабе планеты. В этом качестве они играют ни с чем не сравнимую роль в репрезентации реальности, понятной любому человеку, даже если он неграмотен» (41), а затем и в методологические разработки гуманитарных и общественных наук.
И если детектив говорит на языке масс, то случай самого Болтански представляет иную крайность – он максимально перевооружён всевозможными концепциями и второисточниками, позволяющими вести рассказ сразу на нескольких параллельных уровнях, перепрыгивая с одной чужой концепции на другую, точно по жердочкам навесного мостика.
Конечно, его, как социолога, более всего интересует роль государства, подспудно формирующего образ того мира, в котором живут все его жители, а также способы исследования общественных образований – то насколько они могут говорить правду на своём собственном, научном языке, постоянно развивающемся, усложняющемся и открывающим всё новые и новые области изучения.
«Когда мы навешиваем ярлык, чтобы обозначить искомое явление, не придумываем ли мы его, как это происходит каждый раз, когда образование новой категории позволяет объединить разрозненные возможности в связное целое?» «Определить, что относится к феномену, значило бы, – добавляет он, – стать частью самого феномена…» (338)
Преступление (или же заговор) являются, прежде всего, нарушением обычного порядка вещей, когда ломается «естественный порядок общества, т.е. реальности, понимаемой как форма высшей законности, более весомая, чем в случае, когда мы рассматриваем её грубое подобие – законы, «придуманные государями»…» (112)
Преступление всегда загадка, скрытая под покровом мира, это когда «в механизме общественного порядка возникает «нечто» (если пользоваться понятием, заимствованным у Кракауэра), способное нарушить его традиционный ход. Задача детектива – мысленно предугадать движение от странности к преступлению, которое затем будет реализовано в чреде описываемых событий. Таким образом, любое непонятное явление преподносится как потенциальное преступление; это не просто знак или симптом – то, что мы наблюдаем, само по себе уже принадлежит к плоскости преступления…»
Расследователь из бульварного романа является кем-то вроде социолога, занимающегося «изысканиями, претендующими на близость к философии» (338), или же, ну, да, философа-феноменолога, постепенно продвигающегося к сути явлений, счищающего с загадки все лишнее и наносное: «детектив же видит зло во всём. Он знает, что зло вездесуще, как аномалия, которая в любой момент может вкрасться в нормативный порядок, т.е. в реальность. Малейшая необычность, неровность на бесшовной ткани реальности для него – зацепка, позволяющая добраться до скрытого зла и пробуждающая в нём страсть к охоте,» (115) ибоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Книга Люка Болтански (превосходный перевод А. Захаревич) – сложно устроенное междисциплинарное исследование, постоянно раскачивающееся между историей литературы и социологией.
Тот, кто возьмёт её для того, чтобы погрузиться в логику возникновения и развития жанров детективного и шпионского романов (первый ведёт своё происхождение от Эдгара По, второй вырос из криминальной драмы и проявился в середине ХХ века), может быть разочарован.
Болтански, конечно же, делает достаточно подробные экскурсы в историю жанра, а также в биографии некоторых писателей и их персонажей – больше всего места здесь занимают истории Конан Дойла о Шерлоке Холмсе и сочинения Сименона про комиссара Мегре – и даже сравнивает детективную литературу с фантастической новеллой и плутовским романом, однако, волнуют его совсем другие материи.
Во-первых, языки, которыми общественно-политическая реальность «национальных государств» говорит с людьми, во-вторых, возможности, да и попросту само наличие этой реальности, спрятанной за многочисленными семиотическими системами, извлечь которые постоянно пытаются коллеги Болтански по социологическим и наукам.
Таким образом, «Тайны и заговоры» – книга о методе критической социологии, имеющей массу пересечений с работой сыщика и следователя.
Как об общепринятом мнении, Болтански заявляет, что детективный и шпионский романы (книги тайны, извлекающие загадки из прорех в неразрывной реальности, которую ткёт для нас окружающая действительность) являются одними из важнейших культурных открытий прошлого века.
Постоянно наращивая популярность, подобные сочинения проникли сначала в кино и в театр, чуть позже и на телевидение, сегодня «представляя собой наиболее распространённую форму повествования, причём в масштабе планеты. В этом качестве они играют ни с чем не сравнимую роль в репрезентации реальности, понятной любому человеку, даже если он неграмотен» (41), а затем и в методологические разработки гуманитарных и общественных наук.
И если детектив говорит на языке масс, то случай самого Болтански представляет иную крайность – он максимально перевооружён всевозможными концепциями и второисточниками, позволяющими вести рассказ сразу на нескольких параллельных уровнях, перепрыгивая с одной чужой концепции на другую, точно по жердочкам навесного мостика.
Конечно, его, как социолога, более всего интересует роль государства, подспудно формирующего образ того мира, в котором живут все его жители, а также способы исследования общественных образований – то насколько они могут говорить правду на своём собственном, научном языке, постоянно развивающемся, усложняющемся и открывающим всё новые и новые области изучения.
«Когда мы навешиваем ярлык, чтобы обозначить искомое явление, не придумываем ли мы его, как это происходит каждый раз, когда образование новой категории позволяет объединить разрозненные возможности в связное целое?» «Определить, что относится к феномену, значило бы, – добавляет он, – стать частью самого феномена…» (338)
Преступление (или же заговор) являются, прежде всего, нарушением обычного порядка вещей, когда ломается «естественный порядок общества, т.е. реальности, понимаемой как форма высшей законности, более весомая, чем в случае, когда мы рассматриваем её грубое подобие – законы, «придуманные государями»…» (112)
Преступление всегда загадка, скрытая под покровом мира, это когда «в механизме общественного порядка возникает «нечто» (если пользоваться понятием, заимствованным у Кракауэра), способное нарушить его традиционный ход. Задача детектива – мысленно предугадать движение от странности к преступлению, которое затем будет реализовано в чреде описываемых событий. Таким образом, любое непонятное явление преподносится как потенциальное преступление; это не просто знак или симптом – то, что мы наблюдаем, само по себе уже принадлежит к плоскости преступления…»
Расследователь из бульварного романа является кем-то вроде социолога, занимающегося «изысканиями, претендующими на близость к философии» (338), или же, ну, да, философа-феноменолога, постепенно продвигающегося к сути явлений, счищающего с загадки все лишнее и наносное: «детектив же видит зло во всём. Он знает, что зло вездесуще, как аномалия, которая в любой момент может вкрасться в нормативный порядок, т.е. в реальность. Малейшая необычность, неровность на бесшовной ткани реальности для него – зацепка, позволяющая добраться до скрытого зла и пробуждающая в нём страсть к охоте,» (115) ибо
Мои твиты
lj_paslen
25-12-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 20:18: Фотографируя систематически, замечаешь, что кривизна - одно из фундаментальных свойств нашего мира. Не только карти… https://t.co/jd08o1Sbgb
- Ср, 09:44: Да, пожалуй, я бы хотел написать классический детектив. Но это, видимо, единственный жанр не подвластный моему уму… https://t.co/zJBx7En6ed
Мои декабрьские твиты из Чердачинска
lj_paslen
24-12-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 00:18: Зафиксировал важный, можно сказать, фундаментальный съезд от Достоевского в сторону Толстого. С раней юности ФМ казался мне главным писателем человечества (единственный у кого непонятно, как сделано) и теперь он не стал хуже, просто, видимо, пришло время по достоинству оценить ЛН и то, что им делалось.
- Вт, 00:24: В Москве очередной t-рекорд (завтра и вовсе +8), в Чердачинске снежные заносы. Проснулся от капели, бодро барабанившей по подоконнику, усну под «завыванье стужи», словно бы разрываясь между красивыми и умными. На Урале Дед Мороз, а тут - «Бабушка Слякоть» (М. Вишневецкая сказала).
- Вт, 00:26: После полосы долгих и унизительных проверок, авиапассажир попадает в зону потребительской псевдо-роскоши, сигнализирующей: трудности преодолены и можно расслабиться. Но показуха эта столь отчуждённая, пластмассова и стереотипна, что вызывает оторопь демонстративной ненужностью.
- Вт, 00:31: Как значительно люди, летевшие со мной в самолёте ( режим неспешного разглядывания), отличаются от самих себя в помещениях аэропорта, где они живут и наблюдаются уже в динамике. Так фотоснимок, порой, отличается от прототипа столь ложной аурой, что кажется - два разных человека
- Вт, 03:44: Вообще, это очень по-московски: «на зависть соседям» забацать +8 в конце декабря, ибо мы «практически европа», но, при этом, не объяснить завистникам ничего про смог, туман, хмурь, грязь, метеозависимость, гриппозное состояние климата и прочую побочку погодного членства в Европе.
- Вт, 20:18: Фотографируя систематически, замечаешь, что кривизна - одно из фундаментальных свойств нашего мира. Не только картины в музеях висят косо, не только углы домов вылезают из прямых углов, кажется, что все постоянно ползёт в стороны, норовит сбиться, окончательно отбиться и одичать
- Ср, 09:44: Да, пожалуй, я бы хотел написать классический детектив. Но это, видимо, единственный жанр не подвластный моему уму из-за уровня жанровой многозадачности - я ведь все свои книги решал как упражнения в стиле и образцовые образцы в том или ином жанре, а задачи детектива сегодня кажутся мне нерешаемыми (герой).
- Чт, 07:47: «Понятие ‘колорит’ - попытка описать предметы, которые нельзя назвать ‘красивыми’ или ‘возвышенными’, но которые все же могут подарить человеку с вкусом и восприимчивостью, эстетическое наслаждение - вопреки, а, может, и благодаря своей «неприглядности» и обыденности." ("Тайны и заговоры" Люка Болтански, 462)
- Чт, 07:52: ""Отдельный человек - неразрешимая загадка, зато в совокупности люди представляют собой математическое единство и подчинены определенным законам. Разве можно предсказать действие отдельного человека, но поведение целого коллектива можно, оказывается... Конан Дойл, «Знак четырёх»
Мои твиты
lj_paslen
20-12-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 06:57: Ночью, заваривая на кухне чай, подумал, что представляю Пруста только (!) в полулежащем виде. А ведь это в корне не… https://t.co/32Bilv0bWl
Мои твиты
lj_paslen
19-12-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 16:32: Однажды так уже было - зима 2007-го года в Москве тоже была "амстердамской", когда небо опускается ниже уровня моря… https://t.co/ZeD9HQl749
- Ср, 17:04: Второй роман подряд я начинаю с фразы, неотступно преследующей сознание некоторое время. "Красная точка" открывалас… https://t.co/Y9KqwTO9Le
Мои твиты
lj_paslen
14-12-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 15:35: Почему же дома мёрзнется сильнее, чем на улице? Дело даже не в одежде, так как комнатная промозглость пробирается д… https://t.co/BPdTJkmETA
- Пт, 16:08: Редкий снег шуршит по болонье, точечными уколами, из-за чего московских окон негасимый свет становится ещё отчаянно… https://t.co/U61oqAQloz
Памяти Андрея Матвеева, частного лица
lj_paslen
11-12-2019 16:13
Важно написать об Андрее Матвееве, большом и незаменимом уральском писателе, скончавшемся сегодня в Екатеринбурге, авторе дюжины романов и книг о рок-н-ролле, чьи золотые годы пришлись на девяностые.
Тогда, на созидательной энергии перестройки, в Екатеринбурге возникли не только рок-клуб, россыпь актуальных галерей и экспериментальных театров, подаривших миру великого Коляду и его учеников, но и начали выходить многочисленные интеллектуальные и даже эстетские журналы (кто, например, сейчас помнит «Комод»? А эклектичный «Лабиринт-Эксцентр», в одном из первых номеров которого я впервые встретился с прозой Матвеева?), возникла плеяда поздне-модернистских поэтов и прозаиков, группировавшихся вокруг журнала «Урал».
Её логическим эпилогом стало творчество Валерия Искахова, зарядившего в журнал «Урал», как сейчас помню, из номера в номер публикацию своей эпопеи «Екатеринбург», куски которой публиковались по мере написания, а также ранняя Ольга Славникова, Александр Верников и Евгений Касимов, с его «нехорошей квартирой», Вадим Дубичев, недавно умерший Игорь Сахновский и молодой Слава Курицын, только-только переехавший на Урал из Новосибирска.
Тогда, в дебютной, постсоветской реальности, всё только начиналось складываться, повсюду клубился первородный хаос, который писательский метод Андрея отразил максимально детально, причём на всех своих уровнях – с самого начала Матвеев выказал себя мастером яркого, метафорического письма, особенно насыщенной, бархатистой, что ли, совершенно нездешней (хиппарской? средиземноморски ароматной?) интеллектуальной вязи, внутри которой (а не на уровне фабулы и сюжета) совершаются главные открытия и прорывы.
Постепенная институализация, наследующая первоначальному Большому Взрыву, диктует неуклонность специализаций, расставляя всех не только по своим, но и по чужим местам – мне теперь кажется, что лучше всего Андрею удавалось показать как раз именно эту неуклонную логику рассеивания, сводящую на нет энергию первоначальных выбросов и протуберанцев.
Ебург шёл тогда ноздря в ноздрю с Питером (неслучайно номера «Лабиринт-Эксцентра» по очереди делались то в одном городе, то в другом) и казалось, что мощь и ширь культурных процессов будет лишь нарастать: Андрей Матвеев и был не только активным участником всего этого арт-ренессанса, но и его, можно сказать, «Частным лицом», как назывался один из его первых романов (1991), опубликованных, если я не путаю, в легендарном «экспериментальном» номере «Урала», ставшим манифестом целой эпохи.
Одним из его узнаваемых, неофициальных лиц.
Пиком литературной известности Андрея стала публикация романа «Эротическая Одиссея, или необыкновенные похождения Каблукова Джона Ивановича, пережитые и описанные им самим» (1994), угодившим в шорт-лист Букера.
Текст этот, вышедший в «Урале» с тремя предисловиями (Леонида Быкова, Сергея Костырко и Андрея Немзера) многие восприняли как попытку переноса на постсоветскую почву особенностей авантюрного повествования, тогда как, на самом деле, книга Матвеева, «последнего акмеиста» и самого что ни на есть зрелого-перезрелого модерниста, подпитывалась тоской по мировой культуре и абсолютной свободе (почему и понадобились сразу три предостерегающих вступления), которые для Андрея рифмовались примерно также, как для американских неформалов (английский язык был Андрею осознанно родным) рифмовались секс, наркотики и рок-н-ролл.
Правда, здесь, по давней российской традиции, центральная часть триады заменялась алкоголем, более естественным для наших необъятных и промозглых (особенно на Среднем Урале) широт.
И, в самом деле, куда ж без водки или портвейна, если рядом рокеры да писатели-единомышленники, поэты с горящими глазами и прочая культурная общественность, количество и качество которой постоянно возрастает?
Ебург всегда отличался от прочих российских мегаполисов особенной плотностью культурной прослойки, складывающейся ощутимым натяжением между стабильных арт-институций и «научного потенциала» – университета, вузов, Уральского отделения АН, журналов, музеев и театров, которых в Екатеринбурге было больше, чем где бы то ни было.
По ощущениям, была у «Частного лица» и «Эротической Одиссеи» (как до этого, в «Истории Лоримура» (1991), с которой началось моё личное знакомство с Андреем, и после этого, как в «Indileto»» (2001) и в «Летучем голландце» (2004), схожая, нисходящая композиция, которая повторялась и в других книгах Матвеева.
Стиль его, яркий, метафоричный, сложно организующий, в пределах одной фразы и каждого абзаца,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Важно написать об Андрее Матвееве, большом и незаменимом уральском писателе, скончавшемся сегодня в Екатеринбурге, авторе дюжины романов и книг о рок-н-ролле, чьи золотые годы пришлись на девяностые.
Тогда, на созидательной энергии перестройки, в Екатеринбурге возникли не только рок-клуб, россыпь актуальных галерей и экспериментальных театров, подаривших миру великого Коляду и его учеников, но и начали выходить многочисленные интеллектуальные и даже эстетские журналы (кто, например, сейчас помнит «Комод»? А эклектичный «Лабиринт-Эксцентр», в одном из первых номеров которого я впервые встретился с прозой Матвеева?), возникла плеяда поздне-модернистских поэтов и прозаиков, группировавшихся вокруг журнала «Урал».
Её логическим эпилогом стало творчество Валерия Искахова, зарядившего в журнал «Урал», как сейчас помню, из номера в номер публикацию своей эпопеи «Екатеринбург», куски которой публиковались по мере написания, а также ранняя Ольга Славникова, Александр Верников и Евгений Касимов, с его «нехорошей квартирой», Вадим Дубичев, недавно умерший Игорь Сахновский и молодой Слава Курицын, только-только переехавший на Урал из Новосибирска.
Тогда, в дебютной, постсоветской реальности, всё только начиналось складываться, повсюду клубился первородный хаос, который писательский метод Андрея отразил максимально детально, причём на всех своих уровнях – с самого начала Матвеев выказал себя мастером яркого, метафорического письма, особенно насыщенной, бархатистой, что ли, совершенно нездешней (хиппарской? средиземноморски ароматной?) интеллектуальной вязи, внутри которой (а не на уровне фабулы и сюжета) совершаются главные открытия и прорывы.
Постепенная институализация, наследующая первоначальному Большому Взрыву, диктует неуклонность специализаций, расставляя всех не только по своим, но и по чужим местам – мне теперь кажется, что лучше всего Андрею удавалось показать как раз именно эту неуклонную логику рассеивания, сводящую на нет энергию первоначальных выбросов и протуберанцев.
Ебург шёл тогда ноздря в ноздрю с Питером (неслучайно номера «Лабиринт-Эксцентра» по очереди делались то в одном городе, то в другом) и казалось, что мощь и ширь культурных процессов будет лишь нарастать: Андрей Матвеев и был не только активным участником всего этого арт-ренессанса, но и его, можно сказать, «Частным лицом», как назывался один из его первых романов (1991), опубликованных, если я не путаю, в легендарном «экспериментальном» номере «Урала», ставшим манифестом целой эпохи.
Одним из его узнаваемых, неофициальных лиц.
Пиком литературной известности Андрея стала публикация романа «Эротическая Одиссея, или необыкновенные похождения Каблукова Джона Ивановича, пережитые и описанные им самим» (1994), угодившим в шорт-лист Букера.
Текст этот, вышедший в «Урале» с тремя предисловиями (Леонида Быкова, Сергея Костырко и Андрея Немзера) многие восприняли как попытку переноса на постсоветскую почву особенностей авантюрного повествования, тогда как, на самом деле, книга Матвеева, «последнего акмеиста» и самого что ни на есть зрелого-перезрелого модерниста, подпитывалась тоской по мировой культуре и абсолютной свободе (почему и понадобились сразу три предостерегающих вступления), которые для Андрея рифмовались примерно также, как для американских неформалов (английский язык был Андрею осознанно родным) рифмовались секс, наркотики и рок-н-ролл.
Правда, здесь, по давней российской традиции, центральная часть триады заменялась алкоголем, более естественным для наших необъятных и промозглых (особенно на Среднем Урале) широт.
И, в самом деле, куда ж без водки или портвейна, если рядом рокеры да писатели-единомышленники, поэты с горящими глазами и прочая культурная общественность, количество и качество которой постоянно возрастает?
Ебург всегда отличался от прочих российских мегаполисов особенной плотностью культурной прослойки, складывающейся ощутимым натяжением между стабильных арт-институций и «научного потенциала» – университета, вузов, Уральского отделения АН, журналов, музеев и театров, которых в Екатеринбурге было больше, чем где бы то ни было.
По ощущениям, была у «Частного лица» и «Эротической Одиссеи» (как до этого, в «Истории Лоримура» (1991), с которой началось моё личное знакомство с Андреем, и после этого, как в «Indileto»» (2001) и в «Летучем голландце» (2004), схожая, нисходящая композиция, которая повторялась и в других книгах Матвеева.
Стиль его, яркий, метафоричный, сложно организующий, в пределах одной фразы и каждого абзаца,
Еврейский музей, центр толерантности в ноябре. Фотографии с выставки "Союза молодёжи"
lj_paslen
05-12-2019 09:42
Ноябрь - месяц пряталок и самоуглубления: обычно у меня в фотоподборках начала месяца культурные объекты чередуются с бытовыми и городскими ландшафтами, но в этом ноябре, в основном, я сидел дома, подборки из этого не сделаешь.
То есть, сделаешь, конечно (что угодно можно бросить в топку ЖЖ), но это будет уже другой жанр.
Другие берега.
Бытовое и внутреннее в ноябре довлеет над внешним - над тем, что могут предложить нам другие люди.
Меня занесло в Еврейский музей совершенно случайно - он стоит далековато от метро и протоптанных путей, в него следует собираться специально, а специальное в ноябре практически не проходит, не происходит.
К этому музею нужно долго идти - от Новослободской по Новослободской и Палихе, через Площадь Борьбы (памятник Венечке Ерофееву демонтирован для реставрации) и, затем, по конструктивистской Образцова.
Такой путь, умноженный на дорогу возвращения, превышает время пребывания внутри музея, покрывает его протяжённостью и концентратом, даже несмотря на выдающиеся пластические решения Мельникова в автобусном гараже, с витыми лестницами и обилием круглых окон.
Есть такой закон восприятия: если время пути превышает время на выставке, положительного восприятия не будет, на подкорке обязательно выступит послевкусием гулкая пустота.
На это ощущение тотальной опустошённости работает, например, климат поздней осени, превращающей любой городской пейзаж (в том числе и московский) то ли в тундру, то ли в степь, если иметь ввиду бледность цветов и игру оттенков серых, коричневых и непрозрачных цветов.
Когда небо висит над всем ландшафтом самой что ни на есть живописной составляющей, несмотря на любые степени этажности, просто на плотно застроенной Новослободской оно возникает в проёмах над домами, а, после того как сворачиваешь на малоформатную Палиху, растекается жидким, остывающим тестом, которому надавали фингалов.
Памятник Венечке Ерофееву, главная скрепка этого места, повторюсь, отсутствует.
Внутри Мельниковского гаража, разумеется, пусто и это не только про посетителей (хотя я и был в пятницу, незадолго до Шабата).
Выставочная зона, где размещают временные выставки, находится на задах автобусного ангара - на майдане, противоположном центральному входу, сразу же за омертвелой постоянной экспозицией, которая не устаёт громыхать интерактивом, но которую, кажется, вообще никто не смотрит.
В неё, судя по всему (я прошёлся вплоть до залы семьи Блаватников), вбухано рекордное количество денег, но трата их была вызвана не экспозиционными (смысловыми, музейными) надобами, а стремлением максимально растянуть список трат, а мы такое не любим: бритва Оккама навсегда запаяна в наши извилины.
Раньше вход в музей был со стороны улицы Образцова и вся входная группа с гардеробами, кафе и книжными магазинами находилась именно там, что было удобно и логично, а так же экономило силы.
Теперь (впервые так было сделано для инсталляции Кабаковых про "Альтернативную историю искусств") вход утоплен - он с другой стороны здания, которое (длинное и печальное снаружи) нужно ещё обойти, по дороге вникнув в инфраструктуру новых иудейских институций.
Обходишь гараж, входишь внутрь, и будто бы оказываешься на другой стороне здания - там, где входная группа находилась в моей памяти.
Место вертит человеком, переносит его из стороны в сторону, заманивает в центр незримого водоворота, что болотные огни из фаустовской Вальпургиевой ночи.
Весьма, кстати, московское ощущение.
К выставке "Союза молодёжи" нужно идти боковым путём, длинным и пустым, напоминающим дорогу к выходу в город из тель-авивского аэропорта "Бен Гурион", символизирующему возвращение евреев домой, это очень эффектный проход, идущий всё время вверх, потому что возвращение на Родину трактуется здесь как восхождение.
В Еврейском музее эта дорога (достаточно протяжённая) идёт по ровной местности, но всё равно возвышает, отчего-то - вот зачем, кстати, нам, порой, пригождается культурная память.
Основная экспозиция Еврейского музея, посвящённая жизни евреев на территории России, СССР и снова России, относительно небольшая и совсем неинтересная (набор общих мест), поэтому она не способна занять всей территории, спроектированной Мельниковым и доведённой до ума инженерными конструкциями Шухова - сразу за ней есть весьмаЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Ноябрь - месяц пряталок и самоуглубления: обычно у меня в фотоподборках начала месяца культурные объекты чередуются с бытовыми и городскими ландшафтами, но в этом ноябре, в основном, я сидел дома, подборки из этого не сделаешь.
То есть, сделаешь, конечно (что угодно можно бросить в топку ЖЖ), но это будет уже другой жанр.
Другие берега.
Бытовое и внутреннее в ноябре довлеет над внешним - над тем, что могут предложить нам другие люди.
Меня занесло в Еврейский музей совершенно случайно - он стоит далековато от метро и протоптанных путей, в него следует собираться специально, а специальное в ноябре практически не проходит, не происходит.
К этому музею нужно долго идти - от Новослободской по Новослободской и Палихе, через Площадь Борьбы (памятник Венечке Ерофееву демонтирован для реставрации) и, затем, по конструктивистской Образцова.
Такой путь, умноженный на дорогу возвращения, превышает время пребывания внутри музея, покрывает его протяжённостью и концентратом, даже несмотря на выдающиеся пластические решения Мельникова в автобусном гараже, с витыми лестницами и обилием круглых окон.
Есть такой закон восприятия: если время пути превышает время на выставке, положительного восприятия не будет, на подкорке обязательно выступит послевкусием гулкая пустота.
На это ощущение тотальной опустошённости работает, например, климат поздней осени, превращающей любой городской пейзаж (в том числе и московский) то ли в тундру, то ли в степь, если иметь ввиду бледность цветов и игру оттенков серых, коричневых и непрозрачных цветов.
Когда небо висит над всем ландшафтом самой что ни на есть живописной составляющей, несмотря на любые степени этажности, просто на плотно застроенной Новослободской оно возникает в проёмах над домами, а, после того как сворачиваешь на малоформатную Палиху, растекается жидким, остывающим тестом, которому надавали фингалов.
Памятник Венечке Ерофееву, главная скрепка этого места, повторюсь, отсутствует.
Внутри Мельниковского гаража, разумеется, пусто и это не только про посетителей (хотя я и был в пятницу, незадолго до Шабата).
Выставочная зона, где размещают временные выставки, находится на задах автобусного ангара - на майдане, противоположном центральному входу, сразу же за омертвелой постоянной экспозицией, которая не устаёт громыхать интерактивом, но которую, кажется, вообще никто не смотрит.
В неё, судя по всему (я прошёлся вплоть до залы семьи Блаватников), вбухано рекордное количество денег, но трата их была вызвана не экспозиционными (смысловыми, музейными) надобами, а стремлением максимально растянуть список трат, а мы такое не любим: бритва Оккама навсегда запаяна в наши извилины.
Раньше вход в музей был со стороны улицы Образцова и вся входная группа с гардеробами, кафе и книжными магазинами находилась именно там, что было удобно и логично, а так же экономило силы.
Теперь (впервые так было сделано для инсталляции Кабаковых про "Альтернативную историю искусств") вход утоплен - он с другой стороны здания, которое (длинное и печальное снаружи) нужно ещё обойти, по дороге вникнув в инфраструктуру новых иудейских институций.
Обходишь гараж, входишь внутрь, и будто бы оказываешься на другой стороне здания - там, где входная группа находилась в моей памяти.
Место вертит человеком, переносит его из стороны в сторону, заманивает в центр незримого водоворота, что болотные огни из фаустовской Вальпургиевой ночи.
Весьма, кстати, московское ощущение.
К выставке "Союза молодёжи" нужно идти боковым путём, длинным и пустым, напоминающим дорогу к выходу в город из тель-авивского аэропорта "Бен Гурион", символизирующему возвращение евреев домой, это очень эффектный проход, идущий всё время вверх, потому что возвращение на Родину трактуется здесь как восхождение.
В Еврейском музее эта дорога (достаточно протяжённая) идёт по ровной местности, но всё равно возвышает, отчего-то - вот зачем, кстати, нам, порой, пригождается культурная память.
Основная экспозиция Еврейского музея, посвящённая жизни евреев на территории России, СССР и снова России, относительно небольшая и совсем неинтересная (набор общих мест), поэтому она не способна занять всей территории, спроектированной Мельниковым и доведённой до ума инженерными конструкциями Шухова - сразу за ней есть весьма
Мои декабрьские твиты из Москвы
lj_paslen
04-12-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 01:03: Каждый день важно пройти не меньше четырёх км. Невзирая на погоду, которая, скорее, помощь (вносит разнообразие), чем недоразумение. Если город меняется медленно, стоит обратить внимание на смену сезонов - они способны размыкать любые бытовые массивы, даже ощущение неизбывного Дня Сурка.
- Чт, 12:39: "Я действительно желаю видеть в своих гражданах два эти качества — ответственность и любовь. Ответственность за себя, за тех, кто рядом, за всю страну. Любовь к слабому, к ближнему, к человечеству. Это мое желание — еще одна причина, ваша честь, почему я не мог призывать к насилию. Насилие развязывает руки, ведет к безнаказанности, а значит и к безответственности. Ровно так же насилие и не ведет к любви. И все же, несмотря на все преграды, я ни на секунду не сомневаюсь, что мое желание исполнится. Я смотрю вперед — за горизонт годов — и вижу Россию, наполненную ответственными и любящими людьми. Это будет по-настоящему счастливое место. Пусть каждый представит себе такую Россию. И пусть этот образ руководит вами в вашей деятельности так же, как он руководит мной." (из последнего слова Егора Жукова на суде)
- Чт, 22:38: Сколько ни составляй списки и вдумчивые вишлисты, но попав на нон/фикшн, странное дело, все желания и домашние заготовки улетучиваются: главное здесь, всё же, не книги, но общение. Тем более, что ярмарка обживается на новом месте - первый раз проходит в Гостином дворе и новая навигация сдвигает восприятие в сторону совсем уже непаханой целины. Пока обновлённая нон/фикшн больше напоминает книжный фест на Красной площади. Места здесь, конечно, намного больше, чем в ЦДХ, появился большой раздел посвящённый комиксам и масса боксов для чтений и пресс-конференций. Но воздуха к концу первого рабочего дня также почти не осталось, весь его выпили книжники да маета. С кем не говорил (особенно из издателей, так как писателей, за исключением, разве что, Володи Березина, слушать попросту страшно), у всех проблемы нарастают, сложности слоятся и окутывают с ног до головы, видимо, беспроблемные издатели молчат и разговоров не множат. Все ждут дальнейшего утяжеления участи и все готовят полчища новых книг. Ярмарку, вроде как, уже отстреляли, теперь на кону первые новинки нового, висикосного, года.
- Пт, 09:42: Лайфхак про нон/фикшн: основной поток идёт с Ильинки и там, поэтому, основная давка и очередь в гардероб. Но в противоположной части Гостиного двора, со стороны Варварки и Зарядья, тоже есть гардероб - сбоку от амфитеатра и туалетов, которые тоже там. Да-да, теперь у книжной ярмарки есть свой амфитеатр и дополнительный гардероб, в который не стояло ни одного человека.
- Пт, 10:40: Егору Жукову - три года условно. На два года запрещена блогерская деятельность (интернетом пользоваться можно).
Трансляция митинга возле Кунцевского суда тут: https://www.youtube.com/watch?v=6iPrrp6tIHI&feature=youtu.be&fbclid=IwAR0UsRU08DYpz-ZpebWtqOVOy2m6Vot9-QvnDf7LpzZMw-UR5Whuxv3aYLE - Пт, 11:39: С утра посмотришь трансляцию митинга у Кунцевского суда, вот и весь оставшийся день будет свободен.
- Пт, 12:49: Субфебрильный декабрь, похожий на март.
- Пт, 17:53: Пошел в ГМИИ посмотреть на Гейнсборо, а сам такой залип в зале итальянского искусства. Там почти полностью сменилась экспозиция и все больше работ из трофейного фонда, без всякой помпы внедряемого в постоянную экспозицию. Хотя двойчатки любимейших Симоне Мартини и Сассетты, кажется, там висели всегда? Да, эрмитажную "Даму в голубом" не привезли. Вместо неё ГЭ представил на выставку Гейнсборо картину Рубенса, на мотивы которой Гейнсборо якобы импровизировал.
Поздняя осень на Соколе. Снег будет завтра
lj_paslen
04-12-2019 01:00
Главный результат писательской деятельности - не тексты, но мастерство отчуждения, развивающееся в авторском сознании, независимо от того, что и как человек пишет.
Хотя, вероятно, есть закономерность между качеством и глубиной письма и количеством отчуждения, возникающего как бы само собой из привычки к наблюдению и самонаблюдению.
Писатель должен раздваиваться или даже расстраиваться (ещё и на читателя), чтобы как можно лучше исполнить свою работу.
Постепенно эта вненаходимость не просто входит в привычку и в кровь, но становится фундаментом социального темперамента, оптики и, в конечном счёте, судьбы.
"Умер и подглядывает", как объясняет такое состояние моя мама, а я замечаю, что к итальянским (и каким угодно) реалиям той или иной поездки отношусь с тем же градусом дисциплинированного отчуждения, как и к проходам по родному посёлку АМЗ в Чердачинске или же вечерним моционам по Аэропорту.
Допустим, ты раздваиваешься на себя и себя.
Поначалу из-за того, что любишь держать всё под контролем, ну, или из-за каких-то иных особенностей натуры, и тогда, кажется, уже нет иного пути, как писать буквы, так как именно здесь возникает территория вненаходимости, способная забрать внимание целиком, с ногами и руками, когда уже сложно отделить мысленное действие от реального.
Многие ещё в сексе замечают, что начинают видеть себя со стороны и таким умениям нужно обязательно во что-нибудь претвориться, так как душа, не покидая тело, взмывает и отделяется.
Что-то есть в её строении такое, неопределённо многосоставное, раскладывающееся на а, б и в.
Душа, да, но есть ведь и тело - основа писательской технологии, думающий организм, внутри которого созревают плавные течения, способные к формулировкам.
Из формул, вылепленных на основе чувств, эмоций и мыслей, возникают суждения.
Охваченность процессом не покидает ни в ванной, ни на кухне, ни в магазинах, ни на улице: всё своё, которым писатель работает, подобно актёру вытягивая образы из самого себя, носится с собой и развитая технология заключается уже в том, когда автор прибегает к ней или же оставляет под спудом.
Прибегает - хорошее, в данном случае, слово: марафонец воспринимает окружающую действительность немного иначе - у него есть центровой нарратив маршрута и смазанные края по краям.
Автор прибегает к фиксации, извлекая пики оригинальных тождеств, это позволяет ему двигать дискурс на любом материале.
То есть, речь следует вести о процессе, которому всё равно, что охватывать и через что проявляться: однажды запущенный механизм отчуждения перемалывает любые сущности.
Кажется, это можно называть готовностью, а уж как её и для чего использовать - дело сто десятое.
Такой механизм, кстати, очень кстати, не требует предварительных записей и заметок: готовность одна на все темы и проявления мира, это состояние единого качественного подхода, который не даёт сбоев, так как заранее размят и прикручен к голове.
Вот для чего марафонцу важно всегда держать себя в тонусе.
Вот от чего тонус держит постоянный градус отчуждения, не давая слипнуться с реальностью - между ней и автором всегда есть зазор, из которого и рождается письмо - инструмент познания и закрепления реальности в пазах текста, который, таким образом, всегда един, всегда один, какие жанры автор не пользовал бы.
Допустим, Сокол - хорошая площадка для тотального отчуждения, так как это именно он окружает меня сейчас.
А было бы иное место, возникали бы точно такие же интенции, но на каком-то ином материале.
Частности не существенны, важен уровень остранения.
Открытие Шкловского оттого и не устаревает, что здесь мы имеем дело с бытийным законом, извлечённом литературоведом из литературной практики.
Для автора этот закон важен не меньше, например, чем открытие бессознательного.
Тот случай, когда нечаянное погружение не предполагает дороги назад.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Главный результат писательской деятельности - не тексты, но мастерство отчуждения, развивающееся в авторском сознании, независимо от того, что и как человек пишет.
Хотя, вероятно, есть закономерность между качеством и глубиной письма и количеством отчуждения, возникающего как бы само собой из привычки к наблюдению и самонаблюдению.
Писатель должен раздваиваться или даже расстраиваться (ещё и на читателя), чтобы как можно лучше исполнить свою работу.
Постепенно эта вненаходимость не просто входит в привычку и в кровь, но становится фундаментом социального темперамента, оптики и, в конечном счёте, судьбы.
"Умер и подглядывает", как объясняет такое состояние моя мама, а я замечаю, что к итальянским (и каким угодно) реалиям той или иной поездки отношусь с тем же градусом дисциплинированного отчуждения, как и к проходам по родному посёлку АМЗ в Чердачинске или же вечерним моционам по Аэропорту.
Допустим, ты раздваиваешься на себя и себя.
Поначалу из-за того, что любишь держать всё под контролем, ну, или из-за каких-то иных особенностей натуры, и тогда, кажется, уже нет иного пути, как писать буквы, так как именно здесь возникает территория вненаходимости, способная забрать внимание целиком, с ногами и руками, когда уже сложно отделить мысленное действие от реального.
Многие ещё в сексе замечают, что начинают видеть себя со стороны и таким умениям нужно обязательно во что-нибудь претвориться, так как душа, не покидая тело, взмывает и отделяется.
Что-то есть в её строении такое, неопределённо многосоставное, раскладывающееся на а, б и в.
Душа, да, но есть ведь и тело - основа писательской технологии, думающий организм, внутри которого созревают плавные течения, способные к формулировкам.
Из формул, вылепленных на основе чувств, эмоций и мыслей, возникают суждения.
Охваченность процессом не покидает ни в ванной, ни на кухне, ни в магазинах, ни на улице: всё своё, которым писатель работает, подобно актёру вытягивая образы из самого себя, носится с собой и развитая технология заключается уже в том, когда автор прибегает к ней или же оставляет под спудом.
Прибегает - хорошее, в данном случае, слово: марафонец воспринимает окружающую действительность немного иначе - у него есть центровой нарратив маршрута и смазанные края по краям.
Автор прибегает к фиксации, извлекая пики оригинальных тождеств, это позволяет ему двигать дискурс на любом материале.
То есть, речь следует вести о процессе, которому всё равно, что охватывать и через что проявляться: однажды запущенный механизм отчуждения перемалывает любые сущности.
Кажется, это можно называть готовностью, а уж как её и для чего использовать - дело сто десятое.
Такой механизм, кстати, очень кстати, не требует предварительных записей и заметок: готовность одна на все темы и проявления мира, это состояние единого качественного подхода, который не даёт сбоев, так как заранее размят и прикручен к голове.
Вот для чего марафонцу важно всегда держать себя в тонусе.
Вот от чего тонус держит постоянный градус отчуждения, не давая слипнуться с реальностью - между ней и автором всегда есть зазор, из которого и рождается письмо - инструмент познания и закрепления реальности в пазах текста, который, таким образом, всегда един, всегда один, какие жанры автор не пользовал бы.
Допустим, Сокол - хорошая площадка для тотального отчуждения, так как это именно он окружает меня сейчас.
А было бы иное место, возникали бы точно такие же интенции, но на каком-то ином материале.
Частности не существенны, важен уровень остранения.
Открытие Шкловского оттого и не устаревает, что здесь мы имеем дело с бытийным законом, извлечённом литературоведом из литературной практики.
Для автора этот закон важен не меньше, например, чем открытие бессознательного.
Тот случай, когда нечаянное погружение не предполагает дороги назад.
122. Окно в ноябрь. Москва, Сокол
lj_paslen
02-12-2019 11:08
Если по погоде судить, то ноябрь ещё продолжается.
Месяц тончайших нюансов и полуоттенков, он будет длиться, пока снег не ляжет, установив диктатуру нижнего света.
Это хорошо видно по контрасту с ярчайшими кострами сентября и октября, сжигающими свою хохлому дотла.
Нынешний ноябрь был тёплым (практически постоянно выходил в плюс), из-за чего сверху давила жемчужная хмурь - если что-то и где-то прибавляется, то, с другой стороны, отнимается.
В этом ноябре было много весенних, пасмурных дней, когда остатки зелёной травы доминировали над всем, яркой нашлёпкой, будто бы выкликая зелёный шум и дальнейший расцвет: когда сверху давит переменная облачность, легко обмануться полюсами - ноябрь теряет ориентацию, перестаёт координировать чёткие направления.
Это тот месяц, когда все мы теряемся в складках сезона, где-то внутри его, упав за подкладку.
Тем более, что тьма наступает без предупреждения, каждый день вклиниваясь в центр города, подобно чердачинскому сосновому бору - кто был, тот уже не забудет этот местный феномен моего родного города, в котором лес вступает с самой что ни на есть урбанизированной части главного проспекта.
Там, кстати, и находится самая комфортабельная часть Чердачинска, менее ранящая.
Нынешний ноябрь чётко делился на мокрые и сухие дни.
Осадков было не так, чтобы много, но они, зато, постоянно мешали снег с дождём, наваливая на Сокол кашу из осеннего топора.
По фотографиям из подборки плохо видно смену агрегатных состояний, которые чётко делили ноябрь на отмороженный и взаимосвязанный.
Дождь и снег вымачивали асфальт, распространяя по нему блики вечерней дискотеки светофоров, автомобилей и реклам, всполохов электрического света, сквозь которые продираются припозднившиеся велосипедисты с коробами за плечами, столь похожие на городских летучих мышей.
Влажные вечера связывают всех со всеми в тугой узел взаимовязи причин и последствий, когда только небо свободно от человеческой воли.
Впрочем, и оно, подсвеченное динамикой мегаполиса, никогда не бывает слепым и понятным: воздушные массы одышливо тянут свои корабли куда-то в сторону, якорями цепляя Триумф-Палац.
Кажется, что эта влажность - завязь чего-то принципиально нового, взаимной обусловленности и небывалого единства, но...
... а потом лужи подсыхают, будто бы круговорота воды в природе никогда не было и это только наша догадка, моя собственная грёза об абсолюте.
Москва вновь распадается на отдельные составляющие, куда идеально вписываются отдельно спешащие прохожие.
В таком агрегатном, заветренном, состоянии все люди отдельны, даже если идут парами или компаниями.
Такие сухие дни кажутся особенно печальными, пустыми. Отдельными.
Колёсики их шелестят вхолостую.
Колёсики их шелестят как у той мельницы, что притулилась на краю стоячего водоёма, что украшает пейзаж, но почти не участвует в общей взаимосвязи.
Такая мельница должна быть где-нибудь возле жилища Вертера, задумавшего самоубийство.
Эксплицитно вписанная в текстуальный ландшафт, возникающий внутри наших осенних занятий, направленных на отвлечение от оттенков, догорающих за окном.
Когда поверх зелёной травы ложится первый снег, который тает, потом снова ложится, словно бы тренируя корни перед наступающей зимой.
Нам будет в ней хорошо.
Хотя и тревожно.
Но уже по политическим, социально-экономическим и общественным причинам, а отнюдь не из-за погодных явлений.
Предыдущий месяц, октябрь, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2414270.html
Ноябрьские наблюдения за девять лет:
Ноябрь 2018 года: https://paslen.livejournal.com/2329970.html
Ноябрь 2017 года: https://paslen.livejournal.com/2225536.html
Ноябрь 2016 года: https://paslen.livejournal.com/2113053.html
Ноябрь 2015 года: http://paslen.livejournal.com/1999042.html
Ноябрь 2014 года: http://paslen.livejournal.com/1877307.html
Ноябрь 2013 года:Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Если по погоде судить, то ноябрь ещё продолжается.
Месяц тончайших нюансов и полуоттенков, он будет длиться, пока снег не ляжет, установив диктатуру нижнего света.
Это хорошо видно по контрасту с ярчайшими кострами сентября и октября, сжигающими свою хохлому дотла.
Нынешний ноябрь был тёплым (практически постоянно выходил в плюс), из-за чего сверху давила жемчужная хмурь - если что-то и где-то прибавляется, то, с другой стороны, отнимается.
В этом ноябре было много весенних, пасмурных дней, когда остатки зелёной травы доминировали над всем, яркой нашлёпкой, будто бы выкликая зелёный шум и дальнейший расцвет: когда сверху давит переменная облачность, легко обмануться полюсами - ноябрь теряет ориентацию, перестаёт координировать чёткие направления.
Это тот месяц, когда все мы теряемся в складках сезона, где-то внутри его, упав за подкладку.
Тем более, что тьма наступает без предупреждения, каждый день вклиниваясь в центр города, подобно чердачинскому сосновому бору - кто был, тот уже не забудет этот местный феномен моего родного города, в котором лес вступает с самой что ни на есть урбанизированной части главного проспекта.
Там, кстати, и находится самая комфортабельная часть Чердачинска, менее ранящая.
Нынешний ноябрь чётко делился на мокрые и сухие дни.
Осадков было не так, чтобы много, но они, зато, постоянно мешали снег с дождём, наваливая на Сокол кашу из осеннего топора.
По фотографиям из подборки плохо видно смену агрегатных состояний, которые чётко делили ноябрь на отмороженный и взаимосвязанный.
Дождь и снег вымачивали асфальт, распространяя по нему блики вечерней дискотеки светофоров, автомобилей и реклам, всполохов электрического света, сквозь которые продираются припозднившиеся велосипедисты с коробами за плечами, столь похожие на городских летучих мышей.
Влажные вечера связывают всех со всеми в тугой узел взаимовязи причин и последствий, когда только небо свободно от человеческой воли.
Впрочем, и оно, подсвеченное динамикой мегаполиса, никогда не бывает слепым и понятным: воздушные массы одышливо тянут свои корабли куда-то в сторону, якорями цепляя Триумф-Палац.
Кажется, что эта влажность - завязь чего-то принципиально нового, взаимной обусловленности и небывалого единства, но...
... а потом лужи подсыхают, будто бы круговорота воды в природе никогда не было и это только наша догадка, моя собственная грёза об абсолюте.
Москва вновь распадается на отдельные составляющие, куда идеально вписываются отдельно спешащие прохожие.
В таком агрегатном, заветренном, состоянии все люди отдельны, даже если идут парами или компаниями.
Такие сухие дни кажутся особенно печальными, пустыми. Отдельными.
Колёсики их шелестят вхолостую.
Колёсики их шелестят как у той мельницы, что притулилась на краю стоячего водоёма, что украшает пейзаж, но почти не участвует в общей взаимосвязи.
Такая мельница должна быть где-нибудь возле жилища Вертера, задумавшего самоубийство.
Эксплицитно вписанная в текстуальный ландшафт, возникающий внутри наших осенних занятий, направленных на отвлечение от оттенков, догорающих за окном.
Когда поверх зелёной травы ложится первый снег, который тает, потом снова ложится, словно бы тренируя корни перед наступающей зимой.
Нам будет в ней хорошо.
Хотя и тревожно.
Но уже по политическим, социально-экономическим и общественным причинам, а отнюдь не из-за погодных явлений.
Предыдущий месяц, октябрь, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2414270.html
Ноябрьские наблюдения за девять лет:
Ноябрь 2018 года: https://paslen.livejournal.com/2329970.html
Ноябрь 2017 года: https://paslen.livejournal.com/2225536.html
Ноябрь 2016 года: https://paslen.livejournal.com/2113053.html
Ноябрь 2015 года: http://paslen.livejournal.com/1999042.html
Ноябрь 2014 года: http://paslen.livejournal.com/1877307.html
Ноябрь 2013 года:
"Фрагменты речи влюблённого" Ролана Барта в переводе Виктора Лапицкого. "Ad marginem", 1999
lj_paslen
29-11-2019 10:46
Именно эта книга, а отнюдь не «Мифологии» (структуралистские колонки из газет и журналов) сделали Барта медиазвездой – за год, после выхода «Фрагментов речи влюблённого», было продано 70000 экземпляров этого странного, во всех смыслах, текста, сублимирующего словарь.
Правда, не с закрытой, но открытой структурой – в духе борхесовской «Энциклопедии китайского императора», вдохновившей Фуко на «Слова и вещи»: каталожные карточки, на которых Барт сочинял основные свои тексты и принцип автономности которых был положен в основу «Фрагментов речи влюблённого», позволили ему создать практически бесконечное произведение, которое, при желании, можно продолжить.
Так как единицы, на которые членится этот текст, не обладают жёстким принципом отбора, они произвольны – единственное, что позволяет себе Барт – расположить их в алфавитном порядке.
Явления страсти (фантазмические, лексические, бытовые, культурные) проходят Барту в голову по ходу развития пьесы: безответная любовь полна самодостаточных явлений, редко подпадающих под семиотические расклады.
Кажется, популярность «Фрагментов речи влюблённого» зиждется именно на этом: с одной стороны, есть «слово, которое знают все» («Улисс»), с другой – есть писатель, чья главная роль анализировать и порождать оригинальные суждения о явлениях, принадлежащих и понятных любому.
Подобной работой Барт занимался уже в «Мифологиях», раскладывая явления моды, рекламы, общественной жизни и поп-культуры до базовых значений и извлекая из повседневности подлинный смысл привычных нам предметов и явлений.
Во «Фрагментах речи влюблённого» он идёт далее, описывая культурные коды, лежащие в основе любовных фантазмов и делает это на пересечении нескольких методологических полей.
Разумеется, это психоанализ, затем структурализм, плавно переходящий в постструктурализм с его свободными и плавающими трактовками, так и не закреплёнными в пазах; с третьей стороны – это личный опыт автора, в том числе и как читателя, выписывающего из классических ("Пир" Платона, гётевский «Вертер», Ницше, Пруст) и современных (Жид, актуальная и японская поэзия, Соллерс) текстов психологические параллели, иллюстрирующие те или иные фантазмы.
Они, повторюсь, практически произвольные – от базовых фраз («Я тебя люблю» или "Что делать?") и действий (ожидание телефонного звонка или ответа на своё признание, обнаружение соперника или сплетни, разлука, невозможность достучаться до объекта) до более замысловатых, сложносочинённых единиц, вроде «я безумен» или же «со смущенным видом».
Что имеет ввиду влюбленный человек, когда восклицает «Это не может более продолжаться»?
Спойлер: «…отправной точкой любовному терпению служит самоотрицание: в основе его не ожидание, не самообладание, не хитрость и не мужество; это беда тем неизбывнее, тем острее; это череда резких порывов, повторение (комическое?) жеста, которым я себе же сообщаю, что – мужественно! – решил положить конец повторению; терпение нетерпения…» (199)
Что означают эти постоянные приступы нежности?
Спойлер: «Нежный жест говорит: требуй от меня чего угодно, что может усыпить твоё тело, но не забывай при этом, что я тебя слегка желаю, ненавязчиво, не желая ничем завладеть тут же…» (203)
Из чего возникает немота?
Откуда берётся ощущение непознаваемости объекта обожания, «...ведь узнать кого-то – это не что иное как узнать его желания...» (210)?
«Инверсия: «Мне никогда тебя не узнать» означает «Я никогда не узнаю, что ты на самом деле думаешь про меня». Я не могу тебя расшифровать, потому что не знаю, как расшифровываешь меня ты…» (210)
То есть, мы имеем дело с набором небольших и самодостаточных эссе или же зарисовок на конкретные или отвлечённые темы, демонстративно обрывающихся перед началом следующей словарной единицы.
Такая сублимация словарной формы была необходимо Барту для конструирования особенного (можно ведь сказать, что и в духе «нового романа») нарратива, лишённого линейности.
Если бы порядок статей был менее произволен, возникла бы опасность романного сюжета, единство которого растет из чёткости психологизма причинно-следственных связей.
Тогда бы фабула победила письмо, которое, кажется, только и волнует автора – приверженца «нулевой степени письма» и певца нейтральности.
По Барту, писатель – рабЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Именно эта книга, а отнюдь не «Мифологии» (структуралистские колонки из газет и журналов) сделали Барта медиазвездой – за год, после выхода «Фрагментов речи влюблённого», было продано 70000 экземпляров этого странного, во всех смыслах, текста, сублимирующего словарь.
Правда, не с закрытой, но открытой структурой – в духе борхесовской «Энциклопедии китайского императора», вдохновившей Фуко на «Слова и вещи»: каталожные карточки, на которых Барт сочинял основные свои тексты и принцип автономности которых был положен в основу «Фрагментов речи влюблённого», позволили ему создать практически бесконечное произведение, которое, при желании, можно продолжить.
Так как единицы, на которые членится этот текст, не обладают жёстким принципом отбора, они произвольны – единственное, что позволяет себе Барт – расположить их в алфавитном порядке.
Явления страсти (фантазмические, лексические, бытовые, культурные) проходят Барту в голову по ходу развития пьесы: безответная любовь полна самодостаточных явлений, редко подпадающих под семиотические расклады.
Кажется, популярность «Фрагментов речи влюблённого» зиждется именно на этом: с одной стороны, есть «слово, которое знают все» («Улисс»), с другой – есть писатель, чья главная роль анализировать и порождать оригинальные суждения о явлениях, принадлежащих и понятных любому.
Подобной работой Барт занимался уже в «Мифологиях», раскладывая явления моды, рекламы, общественной жизни и поп-культуры до базовых значений и извлекая из повседневности подлинный смысл привычных нам предметов и явлений.
Во «Фрагментах речи влюблённого» он идёт далее, описывая культурные коды, лежащие в основе любовных фантазмов и делает это на пересечении нескольких методологических полей.
Разумеется, это психоанализ, затем структурализм, плавно переходящий в постструктурализм с его свободными и плавающими трактовками, так и не закреплёнными в пазах; с третьей стороны – это личный опыт автора, в том числе и как читателя, выписывающего из классических ("Пир" Платона, гётевский «Вертер», Ницше, Пруст) и современных (Жид, актуальная и японская поэзия, Соллерс) текстов психологические параллели, иллюстрирующие те или иные фантазмы.
Они, повторюсь, практически произвольные – от базовых фраз («Я тебя люблю» или "Что делать?") и действий (ожидание телефонного звонка или ответа на своё признание, обнаружение соперника или сплетни, разлука, невозможность достучаться до объекта) до более замысловатых, сложносочинённых единиц, вроде «я безумен» или же «со смущенным видом».
Что имеет ввиду влюбленный человек, когда восклицает «Это не может более продолжаться»?
Спойлер: «…отправной точкой любовному терпению служит самоотрицание: в основе его не ожидание, не самообладание, не хитрость и не мужество; это беда тем неизбывнее, тем острее; это череда резких порывов, повторение (комическое?) жеста, которым я себе же сообщаю, что – мужественно! – решил положить конец повторению; терпение нетерпения…» (199)
Что означают эти постоянные приступы нежности?
Спойлер: «Нежный жест говорит: требуй от меня чего угодно, что может усыпить твоё тело, но не забывай при этом, что я тебя слегка желаю, ненавязчиво, не желая ничем завладеть тут же…» (203)
Из чего возникает немота?
Откуда берётся ощущение непознаваемости объекта обожания, «...ведь узнать кого-то – это не что иное как узнать его желания...» (210)?
«Инверсия: «Мне никогда тебя не узнать» означает «Я никогда не узнаю, что ты на самом деле думаешь про меня». Я не могу тебя расшифровать, потому что не знаю, как расшифровываешь меня ты…» (210)
То есть, мы имеем дело с набором небольших и самодостаточных эссе или же зарисовок на конкретные или отвлечённые темы, демонстративно обрывающихся перед началом следующей словарной единицы.
Такая сублимация словарной формы была необходимо Барту для конструирования особенного (можно ведь сказать, что и в духе «нового романа») нарратива, лишённого линейности.
Если бы порядок статей был менее произволен, возникла бы опасность романного сюжета, единство которого растет из чёткости психологизма причинно-следственных связей.
Тогда бы фабула победила письмо, которое, кажется, только и волнует автора – приверженца «нулевой степени письма» и певца нейтральности.
По Барту, писатель – раб
Мои твиты
lj_paslen
23-11-2019 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 19:39: «Вам половинку Дарницкого или целую? Целую? Возьмите, пожалуйста, на здоровье. Да, конечно, он вчерашний. Но ещё ес… https://t.co/lysEOOYf7I
- Сб, 00:43: Борис Эйхенбаум "Молодой Толстой", "Кабинетный учёный", Екатеринбург-Москва, 2019 https://t.co/e7q1uNQeMA
- Сб, 01:09: Этой книгой "Кабинетный ученый" открыл серию "Как быть писателем", в которой также запланированы монографии Эйхенба… https://t.co/IFJ2MMMPzW
Борис Эйхенбаум "Молодой Толстой", "Кабинетный учёный", Екатеринбург-Москва, 2019
lj_paslen
23-11-2019 00:43
Эйхенбаум занимался творчеством Толстого почти всю свою творческую жизнь: "Молодой Толстой" (1922) анализирует, разумеется, начальную пору деятельности классика (1852 - 1855), открывающуюся дневником, "Детством" и "Отрочеством", а также военными и Севастопольскими рассказами, в которых будущий классик вырабатывал и искал основы стиля, после чего, с большими перерывами, Эйхенбаум проанализировал жизнь и тексты Толстого на протяжении уже всех пятидесятых годов (1928), затем принялся за шестидесятые (1931) и толстовские семидесятые (1941).
Ну, а потом была война, разлука, блокада, эвакуация...
... жаль, что Эйхенбаум не успел пройтись по всему творчеству классика, так как уже и редко издаваемый "Молодой Толстой", давно ставший библиографической редкостью (впрочем, остальных эйхенбаумских книг о Толстом тоже ведь не достать, пока остаётся только мечтать о републикациях, поскольку дальше серия "Как быть писателем", которую Сергей Ушакин, историк формалистов и формализма, затеял в распрекрасном "Кабинетном учёном пополнится книгами Эйхенбаума об Ахматовой и Лермонтове),в отличие, например, от толстовских штудий Шкловского, кажется мне лучшим, что о Толстом было написано.
Ну, или, если быть точнее, самым близким мне сочетанием "этики и поэтики".
Последние годы я интересовался текстами Толстого, перечитал тома его дневников (и ранних, которые анализировались Эйхенбаумом ещё в неполном виде, так как были опубликованы тогда ещё не полностью, так что нам ещё и несказанно повезло, и, разумеется, поздние) и избранные тома его переписки, первой половины жизни и, конечно же, письма поздние; какие-то публицистические (в основном, об искусстве) и художественные ("Анна Каренина", "Детство") произведения, поэтому смотрел и то, что возникало вокруг да около.
Так, "белая книга" Владимира Бибихина о толстовских дневниках, взятых поводом для рассмотрения философских и естественно-научных взглядах Толстого, которую я подробно описывал в "Новом мире" мне совсем не зашла, в отличие от недавней книги Ирины Паперно "Кто, что я" (Толстой в своих дневниках, письмах, воспоминаниях, трактатах)" из "Научной библиотеки" "НЛО", которая, как теперь я отчётливо вижу, просто продолжает и расширяет некоторые эйхенбаумовские догадки (например, про стилистическую и мировоззренческую связь ЛНТ с эстетикой XVIII века), прикладывая выкладки формалиста к современным, поструктуралистским определениям жанра нон-фикшн.
С нетерпением жду книги Андрея Зорина, обещанной к книжной ярмарке, а пока на одном дыхании проглотил изящную монографию молодого Эйхенбаума, где самое важное - войти в ритм обильного цитирования первоисточника, который создаёт текстуальный ландшафт, состоящий из сплошных перепадов.
Любой филологический труд, примерно на треть (если не больше) состоящий из цитат, обычно составляет для меня серьёзную проблему постоянной перенастройки и переключения восприятия, так как два разнородных текста, объединённых в один, невольно схлёстываются в соревновании, следовательно, один из них окажется сильнее, а другой - слабее (водянистее, совсем уже вялым и не харизматичным), из-за чего такие книги начинают казаться мне прихрамывающими.
Важно начинать обильное цитирование не сразу, но дав, для затравки, свои оригинальные концепты и описания - ведь именно тогда для сильного автора появляется возможность относительно равноправного противоборства, поскольку за разбираемым классиком всегда есть мощный радиоактивный след вековых разборов, мифов и легенд, а за филологом любого ранга (тем более, воспринимаемого сущностью второго порядка) такого багажа будет явно меньше.
Эйхенбаум заходит с юношеских дневников (тех самых, где ЛНТ школил себя, вырабатывал и устанавливал правила дальнейшего существования), явно проигрывая классику (сюжет про общность с Стерном, Местром, Руссо и Карамзиным выпадает именно на эти комнаты книги), чтобы примерно сравняться с ним приблизительно в середине сборника.
Там, гдеЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Эйхенбаум занимался творчеством Толстого почти всю свою творческую жизнь: "Молодой Толстой" (1922) анализирует, разумеется, начальную пору деятельности классика (1852 - 1855), открывающуюся дневником, "Детством" и "Отрочеством", а также военными и Севастопольскими рассказами, в которых будущий классик вырабатывал и искал основы стиля, после чего, с большими перерывами, Эйхенбаум проанализировал жизнь и тексты Толстого на протяжении уже всех пятидесятых годов (1928), затем принялся за шестидесятые (1931) и толстовские семидесятые (1941).
Ну, а потом была война, разлука, блокада, эвакуация...
... жаль, что Эйхенбаум не успел пройтись по всему творчеству классика, так как уже и редко издаваемый "Молодой Толстой", давно ставший библиографической редкостью (впрочем, остальных эйхенбаумских книг о Толстом тоже ведь не достать, пока остаётся только мечтать о републикациях, поскольку дальше серия "Как быть писателем", которую Сергей Ушакин, историк формалистов и формализма, затеял в распрекрасном "Кабинетном учёном пополнится книгами Эйхенбаума об Ахматовой и Лермонтове),в отличие, например, от толстовских штудий Шкловского, кажется мне лучшим, что о Толстом было написано.
Ну, или, если быть точнее, самым близким мне сочетанием "этики и поэтики".
Последние годы я интересовался текстами Толстого, перечитал тома его дневников (и ранних, которые анализировались Эйхенбаумом ещё в неполном виде, так как были опубликованы тогда ещё не полностью, так что нам ещё и несказанно повезло, и, разумеется, поздние) и избранные тома его переписки, первой половины жизни и, конечно же, письма поздние; какие-то публицистические (в основном, об искусстве) и художественные ("Анна Каренина", "Детство") произведения, поэтому смотрел и то, что возникало вокруг да около.
Так, "белая книга" Владимира Бибихина о толстовских дневниках, взятых поводом для рассмотрения философских и естественно-научных взглядах Толстого, которую я подробно описывал в "Новом мире" мне совсем не зашла, в отличие от недавней книги Ирины Паперно "Кто, что я" (Толстой в своих дневниках, письмах, воспоминаниях, трактатах)" из "Научной библиотеки" "НЛО", которая, как теперь я отчётливо вижу, просто продолжает и расширяет некоторые эйхенбаумовские догадки (например, про стилистическую и мировоззренческую связь ЛНТ с эстетикой XVIII века), прикладывая выкладки формалиста к современным, поструктуралистским определениям жанра нон-фикшн.
С нетерпением жду книги Андрея Зорина, обещанной к книжной ярмарке, а пока на одном дыхании проглотил изящную монографию молодого Эйхенбаума, где самое важное - войти в ритм обильного цитирования первоисточника, который создаёт текстуальный ландшафт, состоящий из сплошных перепадов.
Любой филологический труд, примерно на треть (если не больше) состоящий из цитат, обычно составляет для меня серьёзную проблему постоянной перенастройки и переключения восприятия, так как два разнородных текста, объединённых в один, невольно схлёстываются в соревновании, следовательно, один из них окажется сильнее, а другой - слабее (водянистее, совсем уже вялым и не харизматичным), из-за чего такие книги начинают казаться мне прихрамывающими.
Важно начинать обильное цитирование не сразу, но дав, для затравки, свои оригинальные концепты и описания - ведь именно тогда для сильного автора появляется возможность относительно равноправного противоборства, поскольку за разбираемым классиком всегда есть мощный радиоактивный след вековых разборов, мифов и легенд, а за филологом любого ранга (тем более, воспринимаемого сущностью второго порядка) такого багажа будет явно меньше.
Эйхенбаум заходит с юношеских дневников (тех самых, где ЛНТ школил себя, вырабатывал и устанавливал правила дальнейшего существования), явно проигрывая классику (сюжет про общность с Стерном, Местром, Руссо и Карамзиным выпадает именно на эти комнаты книги), чтобы примерно сравняться с ним приблизительно в середине сборника.
Там, где
"Крысиный король", роман Дмитрия Стахова, вышедший в издательстве "Арсис букс", 2019
lj_paslen
19-11-2019 14:54
Мой товарищ по партии несуетных писателей написал выдающийся роман «Крысиный король».
Действительно, ведь пластически выдающийся.
В то время, как другие следуют правилам упрощения, порционно выдавая диетическую кашку, Дмитрий Стахов намеренно усложняет себе задачу – дать метафорический итог ХХ века.
И выделяется, выдаётся из чреды новинок этого года (премьеру "Крысиного короля", кажется, планируют на ярмарку нон/фикшн) в том числе, максимально сложноустроенным взглядом на «ветер истории» (пойди, улови), влияющий на судьбы людей непонятным образом.
Стихийный гегельянец, сочинявший свою книгу 16 лет (2002 - 2018) Стахов пытается разобраться с этими историческими непонятностями с помощью особо устроенной «романной формы», не только более привычными средствами сквозного нарратива, впрочем, распадающегося на три сюжетные линии.
Стахов рассказывает истории трех представителей рода Каморовичей, заступив в начало ХХ века, где радикальный бомбист Андрей готовит теракты сначала против самодержавных врагов, а, затем, уже после революции, воюет с большевиками; в середине ХХ столетья Рашель, родственница Софьи, жены Андрея, живущая во Франции, скрывается от оккупантов и, наконец, их потомок Андрей Каморович представляет нынешние времена.
У каждого из них своя жизнь, собственные обстоятельства, изображаемые пошагово в узловые, что ли, моменты, завязанные на логику текущего исторического момента, но все они оказываются связанными с миром и друг другом сотнями тончайших, едва уловимых событий, точные рифмы которых Стахов отыгрывает с щекотливой лихостью.
Судьбы их впадают в океан Большой Истории, точно тоненькие ручейки, что перемешаться во всемирном, почти уже деперсонифицированном, потоке с миллиардами таких же безгласных теней, проживших жизни так, как случилось.
Каморовичи, впрочем, даны на общем плане, густо заселённом современниками, во всеобщей обусловленности заняты десятки второстепенных персонажей, образующих густой исторический замес.
В конце советской власти было такое пионэрское движение "Судьба семьи в судьбе страны", зародившееся у меня в родном городе, куда многие приезжали на Целину или заводы строить, когда все должны были описывать жизненные вехи дедушек и бабушек, "комсомольцев первых пятилеток", так вот Стахов схожую процедуру распространяет на весь ХХ-ый: Каморович-крысолов занимается санобработкой уже в наше, постперестроечное время.
Такое же, кстати, несимпатичное, мутное и неопределённое, как предреволюционные или военные годы.
Можно было сказать, что наши-то времена более безопасные, мы не так рискуем, как наши предки, однако, Стахов наглядно показывает, что искусы и метафизические соблазны чреваты во все времена, равные между собой в уничтожении свободной воли человеков.
Стахов именно показывает, а не рассказывает, набрасывая чреду эпизодов, без каких бы то ни было акцентов или интеллектуального напряжения "донести мессидж": кажется, что "Крысиный король" - площадка абсолютной свободы.
Поэтому все читатели обречены трактовать его по своему. Обречены!
Тем не менее, можно сказать, что одна из важнейших тем «Крысиного короля» – то, как общая, «Большая История» проходит сквозь судьбы «простых» людей, исподволь меняющих (или же не меняющих) её направленность.
Люди пьют чай, а, между тем, рушатся не только империи, но и их собственные жизни, даже если существование им предстоит особенно длинное.
Вот как Рашели, доживающей до эпилога в девяностолетнем возрасте.
Деликатным и синтаксически затейливым, ажурным стилем, Стахов плетёт свой нарративный гобелен, состоящий из массы небольших, самодостаточных мизансцен.
Событий здесь много и они постоянно пребывают, оставляя фантасмагорическое послевкусие: слишком уж много всего невероятного и почти фантастического происходит на страницах книги.
Однако, если расцепить каскады невероятных происшествий, окажется, что любое из них, взятое по отдельности, вполне реалистично и жизнеподобно.
Между прочим, так мало кто умеет – и, вообще-то, это косвенный признак нешуточного мастерства.
Отдельные слова следует сказать об издательстве "Арсис букс", взявшимся издавать проблемную, интеллектуальную прозу, которая туго идёт на рынке и плохо вписывается в премиальные сюжеты.
"Арсис букс" именно то издательство, что до последнего дня жизни поддерживало Владимира Шарова и Андрея Битова, отныне воспринимаемых безусловными классиками.
В этойЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мой товарищ по партии несуетных писателей написал выдающийся роман «Крысиный король».
Действительно, ведь пластически выдающийся.
В то время, как другие следуют правилам упрощения, порционно выдавая диетическую кашку, Дмитрий Стахов намеренно усложняет себе задачу – дать метафорический итог ХХ века.
И выделяется, выдаётся из чреды новинок этого года (премьеру "Крысиного короля", кажется, планируют на ярмарку нон/фикшн) в том числе, максимально сложноустроенным взглядом на «ветер истории» (пойди, улови), влияющий на судьбы людей непонятным образом.
Стихийный гегельянец, сочинявший свою книгу 16 лет (2002 - 2018) Стахов пытается разобраться с этими историческими непонятностями с помощью особо устроенной «романной формы», не только более привычными средствами сквозного нарратива, впрочем, распадающегося на три сюжетные линии.
Стахов рассказывает истории трех представителей рода Каморовичей, заступив в начало ХХ века, где радикальный бомбист Андрей готовит теракты сначала против самодержавных врагов, а, затем, уже после революции, воюет с большевиками; в середине ХХ столетья Рашель, родственница Софьи, жены Андрея, живущая во Франции, скрывается от оккупантов и, наконец, их потомок Андрей Каморович представляет нынешние времена.
У каждого из них своя жизнь, собственные обстоятельства, изображаемые пошагово в узловые, что ли, моменты, завязанные на логику текущего исторического момента, но все они оказываются связанными с миром и друг другом сотнями тончайших, едва уловимых событий, точные рифмы которых Стахов отыгрывает с щекотливой лихостью.
Судьбы их впадают в океан Большой Истории, точно тоненькие ручейки, что перемешаться во всемирном, почти уже деперсонифицированном, потоке с миллиардами таких же безгласных теней, проживших жизни так, как случилось.
Каморовичи, впрочем, даны на общем плане, густо заселённом современниками, во всеобщей обусловленности заняты десятки второстепенных персонажей, образующих густой исторический замес.
В конце советской власти было такое пионэрское движение "Судьба семьи в судьбе страны", зародившееся у меня в родном городе, куда многие приезжали на Целину или заводы строить, когда все должны были описывать жизненные вехи дедушек и бабушек, "комсомольцев первых пятилеток", так вот Стахов схожую процедуру распространяет на весь ХХ-ый: Каморович-крысолов занимается санобработкой уже в наше, постперестроечное время.
Такое же, кстати, несимпатичное, мутное и неопределённое, как предреволюционные или военные годы.
Можно было сказать, что наши-то времена более безопасные, мы не так рискуем, как наши предки, однако, Стахов наглядно показывает, что искусы и метафизические соблазны чреваты во все времена, равные между собой в уничтожении свободной воли человеков.
Стахов именно показывает, а не рассказывает, набрасывая чреду эпизодов, без каких бы то ни было акцентов или интеллектуального напряжения "донести мессидж": кажется, что "Крысиный король" - площадка абсолютной свободы.
Поэтому все читатели обречены трактовать его по своему. Обречены!
Тем не менее, можно сказать, что одна из важнейших тем «Крысиного короля» – то, как общая, «Большая История» проходит сквозь судьбы «простых» людей, исподволь меняющих (или же не меняющих) её направленность.
Люди пьют чай, а, между тем, рушатся не только империи, но и их собственные жизни, даже если существование им предстоит особенно длинное.
Вот как Рашели, доживающей до эпилога в девяностолетнем возрасте.
Деликатным и синтаксически затейливым, ажурным стилем, Стахов плетёт свой нарративный гобелен, состоящий из массы небольших, самодостаточных мизансцен.
Событий здесь много и они постоянно пребывают, оставляя фантасмагорическое послевкусие: слишком уж много всего невероятного и почти фантастического происходит на страницах книги.
Однако, если расцепить каскады невероятных происшествий, окажется, что любое из них, взятое по отдельности, вполне реалистично и жизнеподобно.
Между прочим, так мало кто умеет – и, вообще-то, это косвенный признак нешуточного мастерства.
Отдельные слова следует сказать об издательстве "Арсис букс", взявшимся издавать проблемную, интеллектуальную прозу, которая туго идёт на рынке и плохо вписывается в премиальные сюжеты.
"Арсис букс" именно то издательство, что до последнего дня жизни поддерживало Владимира Шарова и Андрея Битова, отныне воспринимаемых безусловными классиками.
В этой
Рихард Штраус и Пятая Малера. Госоркестр Татарстана. Дирижёр Александр Сладковский. КЗЧ
lj_paslen
17-11-2019 12:20
Обычно Малера опрокидываешь в прошлое, сравнивая с Вагнером или Брукнером, а не теми, кто будет позже, именно такое, ретроспективное, сравнение кажется наиболее очевидным, линейным, простым.
Методологически корректным, как это бывает с наследниками и продолжателями, расширяющими поляну: тут важно то, что Вагнер с Брукнером безуспешно пытались сделать что-то шире «музыки», с помощью своих сочинений создавая со-природные явления, как Брукнер, ну, или же абсолютное искусство, как Вагнер с его гезамткунстверком, то ли снимающим границы между жанрами, то ли, напротив, делающих их окончательно непроходимыми.
Малер же «просто» писал музыку, не претендуя на выходы вовне, однако, именно его опусы шире самих себя, причём не только из-за постоянных монтажных склеек, словно бы постоянно разворачивающих тело симфоний разными гранями.
Точно есть некий магический кристалл, куда, для «отдыха», вот как в Пятой, вставлены, ну, например, вальсы.
Брукнер и Вагнер находятся внутри «музыки» и, несмотря на все дерзновения, равны ей, работая в рамках оснований, развитых до них, тогда как у Малера «вопросы» к самому этому основанию, которые позволяют ему делать уже не музыку, но нечто более широкое, хотя и средствами музыки, но как бы уже шире.
Например, подобно Бетховену, фиксируя самый «дух истории», исторического момента, нечто надличностное и действительно со-природное, но а аутентичной природе несчитываемое: проработка каждой мизансцены, лепящихся друг к дружке, расширяет территорию звучания и общего объёма, делая «чистую стихию», существующую по своим законам (ещё вот Прокофьев такой).
Тут станет понятнее, если провести параллель с современными нам практиками, например, театральными: два, самых важных мне театральных режиссёра, Кирилл Серебренников и Константин Богомолов точно так же различаются методом – Серебренников обновляет театральный язык с помощью сугубо театральных средств, тогда как Богомолов совершает антропологическую революцию.
Театр нужен ему лишь как способ высказывания, тогда как выхлоп его намного шире театральных стен.
Просто когда творили Брукнер и Вагнер (первого почти боготворю, второго воспринимаю сугубо «умом», не «сердцем») искусство, вот как раз с бетховенских времён, было «одноканальным» и важно было достичь такого технологического прорыва, появившегося на определённых эволюционных моментах, которыми Малер, явившийся крайне вовремя, смог использовать для своих разнонаправленных «пучков», расходящихся в разные стороны.
Ведь как устроена малеровская Пятая, которой Александр Сладковский и Государственный симфонический оркестр республики Татарстан, заканчивали концерт, открытый двумя сочинениями Рихарда Штрауса?
Сначала нам должно и подробно, дробно показывают звуковую скалу, состоящую сразу же из всей жанровой «системы химических элементов» и жанровых вкраплений (чаще всего, напомню, это вальсы), которая уплотняется и прорисовывается, подобно видеоклипу, постоянными монтажными стыками и склейками, чтобы чувства слушателя, постоянно восходящие к катарсису, очередной раз обнулялись, чтобы работа восхождения каждый раз начиналась с нуля, словно бы композитору жалко тратить время и силы на такие простые решения таких простых задач.
Ведь, если эта история не про катарсис, физиологически устроенный почти всегда линейно, то про что тогда?
Про что-то иное.
Каждый фрагмент прорабатывается до детальной тщательности вскрытого часового механизма, когда каждая мизансцена сама по себе является будто бы законченным высказыванием, а всё вместе, собранное в целое, растекается шире границ звучания, ну, хотя бы оттого, что их же, дробных и отдельных, много и, выпустив однажды из-под кожуры, обратно уже не соберёшь.
Потом, четвёртой частью, возникает эмблематическое Адажиетто, столь снайперски использованное Висконти в «Смерти в Венеции», что сочинение это уже невозможно воспринимать от зеленовато-коричневого, рассеянного флёра опустошённой лагуны; он намертво сцепился с возвратно-поступательным звучанием абсолютной музыки, переключив приоритеты со звуковых на визуальные.
Да, так тоже, порой, бывает.
Крайне редко, но случается.
Адажиетто – исключительное целое, в отличие от третьей и пятой частей симфонии, демонстративно дробных и, в своейЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Обычно Малера опрокидываешь в прошлое, сравнивая с Вагнером или Брукнером, а не теми, кто будет позже, именно такое, ретроспективное, сравнение кажется наиболее очевидным, линейным, простым.
Методологически корректным, как это бывает с наследниками и продолжателями, расширяющими поляну: тут важно то, что Вагнер с Брукнером безуспешно пытались сделать что-то шире «музыки», с помощью своих сочинений создавая со-природные явления, как Брукнер, ну, или же абсолютное искусство, как Вагнер с его гезамткунстверком, то ли снимающим границы между жанрами, то ли, напротив, делающих их окончательно непроходимыми.
Малер же «просто» писал музыку, не претендуя на выходы вовне, однако, именно его опусы шире самих себя, причём не только из-за постоянных монтажных склеек, словно бы постоянно разворачивающих тело симфоний разными гранями.
Точно есть некий магический кристалл, куда, для «отдыха», вот как в Пятой, вставлены, ну, например, вальсы.
Брукнер и Вагнер находятся внутри «музыки» и, несмотря на все дерзновения, равны ей, работая в рамках оснований, развитых до них, тогда как у Малера «вопросы» к самому этому основанию, которые позволяют ему делать уже не музыку, но нечто более широкое, хотя и средствами музыки, но как бы уже шире.
Например, подобно Бетховену, фиксируя самый «дух истории», исторического момента, нечто надличностное и действительно со-природное, но а аутентичной природе несчитываемое: проработка каждой мизансцены, лепящихся друг к дружке, расширяет территорию звучания и общего объёма, делая «чистую стихию», существующую по своим законам (ещё вот Прокофьев такой).
Тут станет понятнее, если провести параллель с современными нам практиками, например, театральными: два, самых важных мне театральных режиссёра, Кирилл Серебренников и Константин Богомолов точно так же различаются методом – Серебренников обновляет театральный язык с помощью сугубо театральных средств, тогда как Богомолов совершает антропологическую революцию.
Театр нужен ему лишь как способ высказывания, тогда как выхлоп его намного шире театральных стен.
Просто когда творили Брукнер и Вагнер (первого почти боготворю, второго воспринимаю сугубо «умом», не «сердцем») искусство, вот как раз с бетховенских времён, было «одноканальным» и важно было достичь такого технологического прорыва, появившегося на определённых эволюционных моментах, которыми Малер, явившийся крайне вовремя, смог использовать для своих разнонаправленных «пучков», расходящихся в разные стороны.
Ведь как устроена малеровская Пятая, которой Александр Сладковский и Государственный симфонический оркестр республики Татарстан, заканчивали концерт, открытый двумя сочинениями Рихарда Штрауса?
Сначала нам должно и подробно, дробно показывают звуковую скалу, состоящую сразу же из всей жанровой «системы химических элементов» и жанровых вкраплений (чаще всего, напомню, это вальсы), которая уплотняется и прорисовывается, подобно видеоклипу, постоянными монтажными стыками и склейками, чтобы чувства слушателя, постоянно восходящие к катарсису, очередной раз обнулялись, чтобы работа восхождения каждый раз начиналась с нуля, словно бы композитору жалко тратить время и силы на такие простые решения таких простых задач.
Ведь, если эта история не про катарсис, физиологически устроенный почти всегда линейно, то про что тогда?
Про что-то иное.
Каждый фрагмент прорабатывается до детальной тщательности вскрытого часового механизма, когда каждая мизансцена сама по себе является будто бы законченным высказыванием, а всё вместе, собранное в целое, растекается шире границ звучания, ну, хотя бы оттого, что их же, дробных и отдельных, много и, выпустив однажды из-под кожуры, обратно уже не соберёшь.
Потом, четвёртой частью, возникает эмблематическое Адажиетто, столь снайперски использованное Висконти в «Смерти в Венеции», что сочинение это уже невозможно воспринимать от зеленовато-коричневого, рассеянного флёра опустошённой лагуны; он намертво сцепился с возвратно-поступательным звучанием абсолютной музыки, переключив приоритеты со звуковых на визуальные.
Да, так тоже, порой, бывает.
Крайне редко, но случается.
Адажиетто – исключительное целое, в отличие от третьей и пятой частей симфонии, демонстративно дробных и, в своей