Мои твиты
lj_paslen
06-02-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 15:31: Оттепель - время лепить не только снежных баб, но и отсекать все лишнее, вырубая ступеньки в лавине, сошедшей с кры… https://t.co/Zt3HkzffWR
- Ср, 17:49: Погода на Урале последовательна, но не проста, как "Логико-философский трактат" Витгенштейна: если утром и днём отт… https://t.co/iXoKMi4vug
- Ср, 19:31: В последнее много необычно много общаюсь в менеджерах и в чатах (с теми же одноклассниками), порой даже в ущерб чте… https://t.co/VgKfQQdF7M
- Ср, 20:01: Говорили с Аллой про погоду и она заметила, что я каждый год пишу какой январь был обильный на снегопады. Ну, https://t.co/NSmdpYtXAr
Январь-альбинос и другие фотографические нестандартности в посёлке АМЗ и его окрестностях
lj_paslen
05-02-2020 20:01
Говорили с Аллой про погоду и она заметила, что я каждый год пишу какой январь был обильный на снегопады.
Ну, во-первых, у меня фетиш на осадки: это же всегда халява, а, значит, безнадзорный бонус к тому, что существует само по себе, "в привычном режиме".
Во-вторых, дождь и снег организуют внутри магистральных хронотопов (сезонного или дневного) локальные внутренние потоки, с которыми интересно выстраивать личные отношения: они богатые на ассоциации и последствия.
Поэтому, конечно, может быть, я и принимаю желаемое за действительность, однако, мышцы не дают мне соврать: чистить лестницы и тропинки приходится чаще обычного.
Причём, в этом году удаётся очистить, в основном, жилую территорию, тогда как в прошлом (я ж ещё помню), отработав двор я вовсю занимался благоустройством улицы, создавая из сугробов дополнительный ледяной замок - там, где сейчас, во время февральской оттепели, у нас виднеются чёрные прогалины.
В этом году до улицы руки не доходят.
Тут бы с прожиточным минимумом справиться, не до жиру.
Поэтому я и сказал Алле, что никогда не было таких ростовых сугробов, как в финале "Амаркорда", если кто ещё помнит этот лучший, видимо, фильм Феллини после "8 с половиной".
Уж на что, на что, а на сугробы у меня глаз намётанный.
Более того, тебе скажу, в посёлке у меня есть мерочные сугробы, и главный из них - между "Магнитом" у дурки и кварталом "Глухарей".
По его обугленным, чёрным склонам любят ползать детки, возвращающиеся из школы, которую я помню под номером 97, хотя сейчас она носит номер 103.
Так вот в этом году он стоит белый совсем.
Сугробы (особенно подорожные, превращающиеся к концу января в естественные загорождения) не успевают темнеть!
И даже проезжие русла лежат, может быть, светло-серые, но уж точно не чёрные, как обычно.
Пару лет назад я придумал книгу про родной город под названием "Чёрный снег".
Так вот в этом году снег в городе белый!
Как поседевший в юности человек, которому седина и её строгость только к лицу.
Вчера началась оттепель (оттеперь, как я написал в Твиттер) и я заметил её по черноте, начавшей набухать посреди проезжей части, по жирной её влаге, похожей на нефть, прицельно разлитой посредине побелевшей улицы.
Снег продолжает идти и в саму эту оттеперь, как и после неё, так как уже сегодня к вечеру подтянулись заморозки и завтра в одном отдельном областном центре ожидается локальный транспортный апокалипсис, каток, заторы и апофеоз жестянщика.
Кажется, для того, чтобы природа смогла вернуть свой январский статус кво и вновь обратиться в ухоженную и уютнейшую сказку отсутствия привычных цветов и оттенков, сигнализирующих обычно об бытовом и экологическом неблагополучии, которые мы привыкли не замечать.
Чердачинск в этом январе такой открыточно чистый, что даже промышленные выбросы замечаются меньше обычного.
Так как в этот раз они не дополняют, а обрамляют картину общегонеблагополучия состояния.
Значит, пора ломануться в традиционный зимний хадж на Северок.
Вот дождусь очередного снегопада, Алла, и - вперёд.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Говорили с Аллой про погоду и она заметила, что я каждый год пишу какой январь был обильный на снегопады.
Ну, во-первых, у меня фетиш на осадки: это же всегда халява, а, значит, безнадзорный бонус к тому, что существует само по себе, "в привычном режиме".
Во-вторых, дождь и снег организуют внутри магистральных хронотопов (сезонного или дневного) локальные внутренние потоки, с которыми интересно выстраивать личные отношения: они богатые на ассоциации и последствия.
Поэтому, конечно, может быть, я и принимаю желаемое за действительность, однако, мышцы не дают мне соврать: чистить лестницы и тропинки приходится чаще обычного.
Причём, в этом году удаётся очистить, в основном, жилую территорию, тогда как в прошлом (я ж ещё помню), отработав двор я вовсю занимался благоустройством улицы, создавая из сугробов дополнительный ледяной замок - там, где сейчас, во время февральской оттепели, у нас виднеются чёрные прогалины.
В этом году до улицы руки не доходят.
Тут бы с прожиточным минимумом справиться, не до жиру.
Поэтому я и сказал Алле, что никогда не было таких ростовых сугробов, как в финале "Амаркорда", если кто ещё помнит этот лучший, видимо, фильм Феллини после "8 с половиной".
Уж на что, на что, а на сугробы у меня глаз намётанный.
Более того, тебе скажу, в посёлке у меня есть мерочные сугробы, и главный из них - между "Магнитом" у дурки и кварталом "Глухарей".
По его обугленным, чёрным склонам любят ползать детки, возвращающиеся из школы, которую я помню под номером 97, хотя сейчас она носит номер 103.
Так вот в этом году он стоит белый совсем.
Сугробы (особенно подорожные, превращающиеся к концу января в естественные загорождения) не успевают темнеть!
И даже проезжие русла лежат, может быть, светло-серые, но уж точно не чёрные, как обычно.
Пару лет назад я придумал книгу про родной город под названием "Чёрный снег".
Так вот в этом году снег в городе белый!
Как поседевший в юности человек, которому седина и её строгость только к лицу.
Вчера началась оттепель (оттеперь, как я написал в Твиттер) и я заметил её по черноте, начавшей набухать посреди проезжей части, по жирной её влаге, похожей на нефть, прицельно разлитой посредине побелевшей улицы.
Снег продолжает идти и в саму эту оттеперь, как и после неё, так как уже сегодня к вечеру подтянулись заморозки и завтра в одном отдельном областном центре ожидается локальный транспортный апокалипсис, каток, заторы и апофеоз жестянщика.
Кажется, для того, чтобы природа смогла вернуть свой январский статус кво и вновь обратиться в ухоженную и уютнейшую сказку отсутствия привычных цветов и оттенков, сигнализирующих обычно об бытовом и экологическом неблагополучии, которые мы привыкли не замечать.
Чердачинск в этом январе такой открыточно чистый, что даже промышленные выбросы замечаются меньше обычного.
Так как в этот раз они не дополняют, а обрамляют картину общего
Значит, пора ломануться в традиционный зимний хадж на Северок.
Вот дождусь очередного снегопада, Алла, и - вперёд.
Выставка "Авангард. Список № 1. К 100-летию Музея живописной культуры" в "Новой Третьяковке". ГТГ
lj_paslen
04-02-2020 20:04
Это действительно одна из лучших выставок сезона, поскольку, во-первых, она навела меня на оригинальные мысли (которые ниже), во-вторых, многие привычные картины из постоянной экспозиции "Новой Третьяковки", укрепленные работами из провинциальных фондов и частных собраний, перетасованы таким образом, что выглядят чуточку обновлёнными.
Особенно это касается фигуративизма, бубнововалетовцев, которые, как известно, стареют раньше всего.
Гораздо быстрее абстракции, обладающей несоизмеримо большим количеством суггестии.
И это круто, так как, с одной стороны, расчистило место в залах авангарда из основной экспозиции, что, таким образом, увеличило площадь ползучих изменений, а, с другой, помогло продать залежалый товар ещё один раз.
Музейный авангард это ведь действительно нечто лежалое, сросшееся с контекстом до неразделения, "документация перформенса".
Многие предметы важны не сами по себе, но как знаки аутентичных следов - тот же "Чёрный квадрат" не имеет смысла разгадывать и вглядываться в него, точно в икону: это манифест и жест, а не многодельное пластическое произведение.
Хотя на выставке к столетию МЖК я наблюдал за многочисленными молодыми людьми (молодёжи здесь было очень много, более зрелый люд на себя, видимо, оттянули залы с Поленовым, куда я не пошёл), пытавшимся вглядываться в выхолощенные конструктивистские и супрематические загадки.
Они, конечно, изящные и даже медитативные, но не настолько, чтобы массово застревать зрачком у каждого мазка или шажка, штришка, стежка.
Люди постоянно слышат о важности и ценности авангарда, исключительной роли Малевича, создавшего главную картину ХХ века, но пользоваться этими богатствами методологически правильно не умеют - зависают, ощупывая взглядом артефакты, в поисках логики и к чему-то прицепиться, вместо того, чтобы осознавать метод и направление поисков.
Разумеется, нужно же с чего-то начинать, но оказывается, что советское искусствознание, которое все эти трухлявые богатства прятало в запасниках (и, как показывают некоторые документы на выставке к юбилею МЖК, задорого продавало за границу) заходило на территорию декаданса и упадка буржуазных течений со стороны теории и идеологической критики.
То есть, сначала шла баланда контекстных выкладок, из которых можно было нацедить минимум фактуры, хотя, если знать места, можно было количество фактуры в собственных изысканиях и резко повысить, а уже потом шли дурного рода репродукции и их не было много, так что каждую можно было изучить досконально.
Хотя бы и в чёрно-белом варианте.
Так вышло, что контекст мы знали лучше самих объектов, которые добывались на выставки и в монографии какими-то невообразимо мучительными способами в качестве сладкого: обычные советские выставки, сборники, журналы и альманахи на 85% состояли из правоверной чепухи, которая теперь выставляется в огромных и особенно пустых залах застойного периода, а в самом конце, довеском или вишенкой на торте прислонялось что-нибудь особенно остренькое и желанное - письма Елены Гуро или рассказы о "Голубой розе".
Теперь же всё ровно наоборот: первоисточники активно выставляются и без конца ездят по миру, разбрасывая и теряя остатки ауры, из-за чего необходимо оживить проектную деятельность аттракционным началом, например, придумать жанр реконструкции.
Любая реконструкция - условность и это особенно хорошо видно на другой такой же выставке, посвященной "Союзу молодёжи", параллельно проходящей в Еврейском музее, Центре толерантности.
Реконструкция там - псевдоним и база для кураторской фантазии, разумеется, сильно ограниченной в средствах и в возможностях.
Я уже описывал ощущение безвоздушного пространства, в котором там зависают выгородки с авангардными объектами, поставленными посредине пустынного майдана - словно бы кураторам было особенно важно подчеркнуть принципиальную неприкаянность русского авангарда, который долгое время был никому не нужен, потом осознался громадной ценностью, окончательно отбившись от рук, как тот чемодан без ручки.
Сейчас его пытаются сделать частью современности, инсталлировать в актуальный процесс, поскольку этоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Это действительно одна из лучших выставок сезона, поскольку, во-первых, она навела меня на оригинальные мысли (которые ниже), во-вторых, многие привычные картины из постоянной экспозиции "Новой Третьяковки", укрепленные работами из провинциальных фондов и частных собраний, перетасованы таким образом, что выглядят чуточку обновлёнными.
Особенно это касается фигуративизма, бубнововалетовцев, которые, как известно, стареют раньше всего.
Гораздо быстрее абстракции, обладающей несоизмеримо большим количеством суггестии.
И это круто, так как, с одной стороны, расчистило место в залах авангарда из основной экспозиции, что, таким образом, увеличило площадь ползучих изменений, а, с другой, помогло продать залежалый товар ещё один раз.
Музейный авангард это ведь действительно нечто лежалое, сросшееся с контекстом до неразделения, "документация перформенса".
Многие предметы важны не сами по себе, но как знаки аутентичных следов - тот же "Чёрный квадрат" не имеет смысла разгадывать и вглядываться в него, точно в икону: это манифест и жест, а не многодельное пластическое произведение.
Хотя на выставке к столетию МЖК я наблюдал за многочисленными молодыми людьми (молодёжи здесь было очень много, более зрелый люд на себя, видимо, оттянули залы с Поленовым, куда я не пошёл), пытавшимся вглядываться в выхолощенные конструктивистские и супрематические загадки.
Они, конечно, изящные и даже медитативные, но не настолько, чтобы массово застревать зрачком у каждого мазка или шажка, штришка, стежка.
Люди постоянно слышат о важности и ценности авангарда, исключительной роли Малевича, создавшего главную картину ХХ века, но пользоваться этими богатствами методологически правильно не умеют - зависают, ощупывая взглядом артефакты, в поисках логики и к чему-то прицепиться, вместо того, чтобы осознавать метод и направление поисков.
Разумеется, нужно же с чего-то начинать, но оказывается, что советское искусствознание, которое все эти трухлявые богатства прятало в запасниках (и, как показывают некоторые документы на выставке к юбилею МЖК, задорого продавало за границу) заходило на территорию декаданса и упадка буржуазных течений со стороны теории и идеологической критики.
То есть, сначала шла баланда контекстных выкладок, из которых можно было нацедить минимум фактуры, хотя, если знать места, можно было количество фактуры в собственных изысканиях и резко повысить, а уже потом шли дурного рода репродукции и их не было много, так что каждую можно было изучить досконально.
Хотя бы и в чёрно-белом варианте.
Так вышло, что контекст мы знали лучше самих объектов, которые добывались на выставки и в монографии какими-то невообразимо мучительными способами в качестве сладкого: обычные советские выставки, сборники, журналы и альманахи на 85% состояли из правоверной чепухи, которая теперь выставляется в огромных и особенно пустых залах застойного периода, а в самом конце, довеском или вишенкой на торте прислонялось что-нибудь особенно остренькое и желанное - письма Елены Гуро или рассказы о "Голубой розе".
Теперь же всё ровно наоборот: первоисточники активно выставляются и без конца ездят по миру, разбрасывая и теряя остатки ауры, из-за чего необходимо оживить проектную деятельность аттракционным началом, например, придумать жанр реконструкции.
Любая реконструкция - условность и это особенно хорошо видно на другой такой же выставке, посвященной "Союзу молодёжи", параллельно проходящей в Еврейском музее, Центре толерантности.
Реконструкция там - псевдоним и база для кураторской фантазии, разумеется, сильно ограниченной в средствах и в возможностях.
Я уже описывал ощущение безвоздушного пространства, в котором там зависают выгородки с авангардными объектами, поставленными посредине пустынного майдана - словно бы кураторам было особенно важно подчеркнуть принципиальную неприкаянность русского авангарда, который долгое время был никому не нужен, потом осознался громадной ценностью, окончательно отбившись от рук, как тот чемодан без ручки.
Сейчас его пытаются сделать частью современности, инсталлировать в актуальный процесс, поскольку это
124. Окно в январь. АМЗ, Чердачинск
lj_paslen
03-02-2020 19:04
Урал всё ещё сохраняет модерн и суровый стиль, в отличие от столичного постмодерна: на фоне апокалепсических сводок погоды из Москвы и новостей о короновирусе из Китая, нынешняя погода в Чердачинске балует нормированностью, словно бы задавшись создать идеальную стилизацию того, как было.
"Амаркорд", практически, в ростовые сугробы которого, правда, воткнуты недостроенные многоэтажки.
Они, конечно, дают тень и заслоняют солнце, однако зимняя луна прыгает через них, точно через лужи или же через резиночку, устраивая дополнительные представления.
Представление о себе.
Представление о мире вокруг.
Представление о себе и о мире вокруг в обстоятельствах, предложенных судьбой.
Нет, я не Байрон, я другой.
Это видно и по разнообразию небес и по нежнейшему и белейшему подшёрстку на крышах, обновляемом практически ежедневно - совсем как постельное белье в дорогостоящих отелях.
Да, снег нас удивлял и обновлял практически ежедневно.
Не меньше трёх раз в неделю.
Оттепель случилась (парадоксальным образом) на Крещенские морозы и, кстати, завтра прогноз обещает уйти в плюс, однако, всё остальное время погода была что надо; то, что называется straight.
Это ведь я про январь говорю - да-да, про тот самый месяц, что начинается Новым годом и продолжается чредой заснеженных пиков - через Рождество, Старый Новый Год и некоторое количество дней рождений - мой собственный, сестры Лены, тётечки Лиды и дедушки Василия Арсентьевича, который родился со своей старшей дочерью Лизаветой в один день, а умер накануне 21 века - 31 декабря 1998 года.
Январь у нас такой, семейно-родовой, родственный, из-за чего сугробы на улицах вызывают вполне конкретные ассоциации.
Но никогда январь не был таким альбиносным - чистым, вычищенным добела и, оттого, открыточно-сказочным, практически каждый день рождественским.
Жить внутри Рождества легко и приятно.
Жить внутри Рождества быстро привыкаешь.
А дальше требуются другие усилители вкуса.
Январь, однако, не сильно баловал нас разнообразием.
И, там самым, сам стал исключением и единицей общего разнообразия - особенно на фоне мокрой и серой средней полосы России.
Почти весь месяц боролся поддаться искушению взять санки - взял бы, конечно, да катать некого.
Почти весь январь занимался Львом Толстым, хотя так и не прочитал ничего большого (роман Диккенса или Лескова, Достоевского, наконец, или того же Толстого), в последней четверти перейдя к биографии Витгенштейна.
Долго выбирал кем заняться, Витгенштейном или Гёте.
В конечном счёте, выбрал Витгенштейна со странной, на сторонний взгляд, формулой о том, что "Гёте всё равно никуда не денется".
Ну, да, вон он, за стеклом на книжной полке голубым десятитомником стоит.
Голубой десятитомник (помимо "повести из современной жизни") выпадает на февраль - месяц рваный, странный и непонятный, немного иностранный в чреде других месяцев-народов, проживающих на территории современной России.
Немного иностранец, стоящий боком по отношению к ветру и говорящий непонятное на своём неродном языке.
***
Декабрь 2019-го, предыдущий месяц наблюдений в Москве и в Чердачинске, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2427473.html
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за январь 2019: https://paslen.livejournal.com/2344475.html
Фото за январь 2018: https://paslen.livejournal.com/2245026.html
Фото за январь 2017 можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2132512.html
Фото за январь 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2020805.html
Фото за январь 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1904095.html
Декабрь в 1011 году:Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Урал всё ещё сохраняет модерн и суровый стиль, в отличие от столичного постмодерна: на фоне апокалепсических сводок погоды из Москвы и новостей о короновирусе из Китая, нынешняя погода в Чердачинске балует нормированностью, словно бы задавшись создать идеальную стилизацию того, как было.
"Амаркорд", практически, в ростовые сугробы которого, правда, воткнуты недостроенные многоэтажки.
Они, конечно, дают тень и заслоняют солнце, однако зимняя луна прыгает через них, точно через лужи или же через резиночку, устраивая дополнительные представления.
Представление о себе.
Представление о мире вокруг.
Представление о себе и о мире вокруг в обстоятельствах, предложенных судьбой.
Нет, я не Байрон, я другой.
Это видно и по разнообразию небес и по нежнейшему и белейшему подшёрстку на крышах, обновляемом практически ежедневно - совсем как постельное белье в дорогостоящих отелях.
Да, снег нас удивлял и обновлял практически ежедневно.
Не меньше трёх раз в неделю.
Оттепель случилась (парадоксальным образом) на Крещенские морозы и, кстати, завтра прогноз обещает уйти в плюс, однако, всё остальное время погода была что надо; то, что называется straight.
Это ведь я про январь говорю - да-да, про тот самый месяц, что начинается Новым годом и продолжается чредой заснеженных пиков - через Рождество, Старый Новый Год и некоторое количество дней рождений - мой собственный, сестры Лены, тётечки Лиды и дедушки Василия Арсентьевича, который родился со своей старшей дочерью Лизаветой в один день, а умер накануне 21 века - 31 декабря 1998 года.
Январь у нас такой, семейно-родовой, родственный, из-за чего сугробы на улицах вызывают вполне конкретные ассоциации.
Но никогда январь не был таким альбиносным - чистым, вычищенным добела и, оттого, открыточно-сказочным, практически каждый день рождественским.
Жить внутри Рождества легко и приятно.
Жить внутри Рождества быстро привыкаешь.
А дальше требуются другие усилители вкуса.
Январь, однако, не сильно баловал нас разнообразием.
И, там самым, сам стал исключением и единицей общего разнообразия - особенно на фоне мокрой и серой средней полосы России.
Почти весь месяц боролся поддаться искушению взять санки - взял бы, конечно, да катать некого.
Почти весь январь занимался Львом Толстым, хотя так и не прочитал ничего большого (роман Диккенса или Лескова, Достоевского, наконец, или того же Толстого), в последней четверти перейдя к биографии Витгенштейна.
Долго выбирал кем заняться, Витгенштейном или Гёте.
В конечном счёте, выбрал Витгенштейна со странной, на сторонний взгляд, формулой о том, что "Гёте всё равно никуда не денется".
Ну, да, вон он, за стеклом на книжной полке голубым десятитомником стоит.
Голубой десятитомник (помимо "повести из современной жизни") выпадает на февраль - месяц рваный, странный и непонятный, немного иностранный в чреде других месяцев-народов, проживающих на территории современной России.
Немного иностранец, стоящий боком по отношению к ветру и говорящий непонятное на своём неродном языке.
***
Декабрь 2019-го, предыдущий месяц наблюдений в Москве и в Чердачинске, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2427473.html
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за январь 2019: https://paslen.livejournal.com/2344475.html
Фото за январь 2018: https://paslen.livejournal.com/2245026.html
Фото за январь 2017 можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2132512.html
Фото за январь 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2020805.html
Фото за январь 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1904095.html
Декабрь в 1011 году:
Основная экспозиция в Новой Третьяковке. Сезон 2019/2020
lj_paslen
02-02-2020 19:43
Обращали ли вы внимание, что в Москве картины Шагала выглядят не так ярко и празднично, как в музеях и в картинных галереях других стран?
Неоднократно обращал внимание, что российский Шагал - всегда какой-то неопрятный, тускло-потускневший, будто бы запылённый (сразу скажу, что до нынешней выставки в Новом Иерусалиме пока так и не добрался).
Есть разница между местным и мировым контекстом, давно уже заметил его: в Москве любые достижения и прорывы становятся обыденными.
Именно поэтому нас так трудно удивить.
Не потому, что мы видели много и избалованы (хотя и это тоже, но не целиком), а потому что искусство здесь существует внутри бытового контекста и мы, конечно, едем в ГТГ или в ГМИИ какое-то время, но не так длительно и прицельно, как это бывает в туристической поездке, когда посещение музея превращается в хадж.
В Москве оно все будто бы ненастоящее и, точно фальшивые елочные игрушки - не радует.
Меня осенило этим чувством на показе "Кремастера" в несуществующем ныне уже "Киноцентре": в какой-то параллельной программе московского кинофестиваля, его показывали в небольшом зале на одном из последних этажей (тот самый, который был оснащён системой долби, подаренной "Киноцентру" Годаром?), помню Юхананова, похожего на встревоженную птицу, аншлаг и удушающее разочарование, которое фильм Мэтью Барни вызывал на небольшом экране.
Незадолго до этого я видел громадную ретроспективу Мэтью Барни в кёльнском Музее Людвига, когда гостил у Алёши Парщикова и он настаивал, что я не могу пропустить такое принципиальное важное чудо современного искусства.
И точно - я провёл за "Кремастерами" целый световой день, с 10.00 утра до 17.00 вечера, голодный, но совершенно счастливый: Мэтью Барни вернул мне веру в contemporary art и зарядил историческим оптимизмом на долгие годы вперёд, а когда я захотел повторить это ощущение в Москве ничего не вышло: московский "Кремастер" выходил точно пеплом покрытый, скучный, вялый и неинтересный.
У этого явления банализации и московского упрощения, повторюсь, масса причин и изводов (Москва, во всём многообразии своих проявлений, дана нам в максимально приближенном виде, исполненном перманентных противоречий и диалектических полудвижений, в отличие от схематически воспринимаемых нами других больших городов, где мы - только туристы или гости), меняющих восприятие, искажающих его или же, напротив, вправляющих в правильное, аналитическое русло, но вот экспозиция Крымского вала, ставшего теперь "Новой Третьяковской", всегда казалась мне апофеозом этой тенденции.
Эти большие и пустынные, белые, но не стерильные пространства лабиринтов, похожих на естественное течение исторического процесса как некоей материальной данности, оставляющие человека один на один со своими умственными запросами, эмоциональными, пространственно-временными и так далее...
... раньше роль Шагала в основной экспозиции ГТГ, как правило, сводилась к двум небольшим картинам - ландышам в корзинке и дачному окну.
Ну, и к графической серии иллюстраций к "Мёртвым душам", их "угольчатым, чумным бокалам", затерявшимся среди рядов другой графики совсем в другом экспозиционном месте (зауженном проходе мимо всего, что только можно и, оттого, заранее обреченным на периферию).
Шагал тогда бы придатком к "основному блюду" широкоформатного состязания авангардистов и реалистов, нонконформистов и официальщиков, ненавязчиво аранжируя своими вкраплениями базовый тренд.
Теперь же Марк Захарович (вместе, может быть, ещё с Кандинским и с Малевичем) оказался одним из главных бенефициаров нынешней перестановки сил внутри второго и третьего этажей, за изменениями которых следить интереснее, чем за иным детективом.
Ползучие и как бы плохо заметные со стороны, изменения эти показывают и много говорят о подспудных течениях в коллективном постсоветском бессознательном, которое тем больше кричит об своеобразии и оригинальности, чем плотнее и крепче подсаживается на извне привнесённые установки.
Ну, то есть, на поверхности сплошной патриотизм, милитаризм и скрепы, а внутри - те самые неостановимые жернова исторических мельниц, зачищающих и подчищающих заусенцы прошлого в правильном, политкорректном русле, когдаЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Обращали ли вы внимание, что в Москве картины Шагала выглядят не так ярко и празднично, как в музеях и в картинных галереях других стран?
Неоднократно обращал внимание, что российский Шагал - всегда какой-то неопрятный, тускло-потускневший, будто бы запылённый (сразу скажу, что до нынешней выставки в Новом Иерусалиме пока так и не добрался).
Есть разница между местным и мировым контекстом, давно уже заметил его: в Москве любые достижения и прорывы становятся обыденными.
Именно поэтому нас так трудно удивить.
Не потому, что мы видели много и избалованы (хотя и это тоже, но не целиком), а потому что искусство здесь существует внутри бытового контекста и мы, конечно, едем в ГТГ или в ГМИИ какое-то время, но не так длительно и прицельно, как это бывает в туристической поездке, когда посещение музея превращается в хадж.
В Москве оно все будто бы ненастоящее и, точно фальшивые елочные игрушки - не радует.
Меня осенило этим чувством на показе "Кремастера" в несуществующем ныне уже "Киноцентре": в какой-то параллельной программе московского кинофестиваля, его показывали в небольшом зале на одном из последних этажей (тот самый, который был оснащён системой долби, подаренной "Киноцентру" Годаром?), помню Юхананова, похожего на встревоженную птицу, аншлаг и удушающее разочарование, которое фильм Мэтью Барни вызывал на небольшом экране.
Незадолго до этого я видел громадную ретроспективу Мэтью Барни в кёльнском Музее Людвига, когда гостил у Алёши Парщикова и он настаивал, что я не могу пропустить такое принципиальное важное чудо современного искусства.
И точно - я провёл за "Кремастерами" целый световой день, с 10.00 утра до 17.00 вечера, голодный, но совершенно счастливый: Мэтью Барни вернул мне веру в contemporary art и зарядил историческим оптимизмом на долгие годы вперёд, а когда я захотел повторить это ощущение в Москве ничего не вышло: московский "Кремастер" выходил точно пеплом покрытый, скучный, вялый и неинтересный.
У этого явления банализации и московского упрощения, повторюсь, масса причин и изводов (Москва, во всём многообразии своих проявлений, дана нам в максимально приближенном виде, исполненном перманентных противоречий и диалектических полудвижений, в отличие от схематически воспринимаемых нами других больших городов, где мы - только туристы или гости), меняющих восприятие, искажающих его или же, напротив, вправляющих в правильное, аналитическое русло, но вот экспозиция Крымского вала, ставшего теперь "Новой Третьяковской", всегда казалась мне апофеозом этой тенденции.
Эти большие и пустынные, белые, но не стерильные пространства лабиринтов, похожих на естественное течение исторического процесса как некоей материальной данности, оставляющие человека один на один со своими умственными запросами, эмоциональными, пространственно-временными и так далее...
... раньше роль Шагала в основной экспозиции ГТГ, как правило, сводилась к двум небольшим картинам - ландышам в корзинке и дачному окну.
Ну, и к графической серии иллюстраций к "Мёртвым душам", их "угольчатым, чумным бокалам", затерявшимся среди рядов другой графики совсем в другом экспозиционном месте (зауженном проходе мимо всего, что только можно и, оттого, заранее обреченным на периферию).
Шагал тогда бы придатком к "основному блюду" широкоформатного состязания авангардистов и реалистов, нонконформистов и официальщиков, ненавязчиво аранжируя своими вкраплениями базовый тренд.
Теперь же Марк Захарович (вместе, может быть, ещё с Кандинским и с Малевичем) оказался одним из главных бенефициаров нынешней перестановки сил внутри второго и третьего этажей, за изменениями которых следить интереснее, чем за иным детективом.
Ползучие и как бы плохо заметные со стороны, изменения эти показывают и много говорят о подспудных течениях в коллективном постсоветском бессознательном, которое тем больше кричит об своеобразии и оригинальности, чем плотнее и крепче подсаживается на извне привнесённые установки.
Ну, то есть, на поверхности сплошной патриотизм, милитаризм и скрепы, а внутри - те самые неостановимые жернова исторических мельниц, зачищающих и подчищающих заусенцы прошлого в правильном, политкорректном русле, когда
Мои чердачинские твиты февраля
lj_paslen
01-02-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 15:08: Пора вывести железную закономерность: чем умнее и тоньше текст, тем больше самоописания и метарефлексии он содержит. Хотя, конечно, сами по себе все эти «проговорки» залогом качества не являются: идеальная иллюстрация здесь - «Седьмая функция языка» Лорана Бине.
- Сб, 01:59: Начало февраля этапно как начало не просто нового месяца, такого же, как все остальные, но и нового периода внутри года - перехода от зимы к практической весне, как третий семестр зимы, что звучит как хронотоп чьей-то беременности, вынашивающей наше общее будущее на этот год.
- Сб, 02:03: Тогда как конец января - особый микропериод, вроде Пасхи, Нового года или майских каникул: пустырная вещь-в-себе, занесённая настом, буквальная пара дней, похожих на вензель или свиной хвостик, скрученный всеобщим ожиданием глобальных перемен, словно бы увиденных откуда-то сверху
- Сб, 02:07: Дело в том, что кино не может быть интересным, если не развивает литературы - ну, то есть, не содержит в себе таких элементов, которыми писатель мог бы разжиться в смысле развития своего языка - суггестия, тропы, приемы, нарративные штучки, возможности монтажа и совмещения планов
- Сб, 23:50: Нас продолжает засыпать. Не могу отделаться от ощущения падения, сквозь темноту, сверху вниз: снег точно прижимает к земле страну, посёлок, нас, меня и отдельно - мою голову. Сквозь неё проходят силовые линии первого февральского снегопада, точно я - падший снег. Что я сегодня и снег тоже.
Мои твиты
lj_paslen
31-01-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Слово дня. Пентименто
lj_paslen
30-01-2020 15:01
Пентименто - это один из художественных приёмов, используемых художником, когда он хочет внести в своё произведение более или менее значительные правки или вообще переделать его. С итальянского языка слово «пентименто» (pentimento) переводится как «раскаяние».
Найдено в theartnewspaper.ru: "Вместе с тем куратор уверен в том, что «на рынке появился целый ряд подделок маньеристов, скопированных с их рисунков и эскизов». По его словам, на той же встрече с Руффини дилер показал ему портрет юноши в тюрбане якобы кисти Понтормо. «Я сразу же сказал, что это фальшивка, потому что на нем не было ни одного пентименто. Судя по всему, это была плохая копия рисунка из Галереи Уффици во Флоренции», — рассказал он The Art Newspaper..."
Википедия (по-русски пока нет): https://en.wikipedia.org/wiki/Pentimento
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пентименто - это один из художественных приёмов, используемых художником, когда он хочет внести в своё произведение более или менее значительные правки или вообще переделать его. С итальянского языка слово «пентименто» (pentimento) переводится как «раскаяние».
Найдено в theartnewspaper.ru: "Вместе с тем куратор уверен в том, что «на рынке появился целый ряд подделок маньеристов, скопированных с их рисунков и эскизов». По его словам, на той же встрече с Руффини дилер показал ему портрет юноши в тюрбане якобы кисти Понтормо. «Я сразу же сказал, что это фальшивка, потому что на нем не было ни одного пентименто. Судя по всему, это была плохая копия рисунка из Галереи Уффици во Флоренции», — рассказал он The Art Newspaper..."
Википедия (по-русски пока нет): https://en.wikipedia.org/wiki/Pentimento
Фильм Сергея Герасимова "Лев Толстой" (1984) как пунктум конца эпохи
lj_paslen
26-01-2020 14:25
Толстой странно (или не странно) совпадает с любой эпохой, поворачиваясь к ней (к ним) разными своими гранями и, из-за многогранности своей, выражая её, как влитой: вдруг вспомнил, как школьниками нас водили на фильм Сергея Герасимова «Лев Толстой» (за границей он шёл как «Последняя остановка») в районный кинотеатр «Победа».
Герасимов закончил последний в 1984-м, а в 1985-м умер, накануне Перестройки и я помню какая это была логичная и своевременная смерть, «венчавшая эпоху», её логическое округление, так как советская культура, как и вся советская общественная жизнь, держалась на таких вот, как Герасимов, извечных, вековечных небожителях, возникших до нашего рождения и, в том числе и оттого, казавшихся незыблемыми.
Проводили его по статусу и ранжиру, наверняка ведь назначили мемориальную доску и успели открыть музей (я ещё помню на челябинской Кировке, ещё до того, как она стала «Арбатом», кинотеатр «Октябрь», которому присвоили имя Сергея Аполлинариевича и в котором планировался музей кино его имени, но теперь на этом месте стоит некрасивая голубая многоэтажка): оставшись внутри «своего времени», Герасимов не лишился ни своей правоты, ни своего превосходства.
Потускнел, но не сдулся, даже наоборот, налился дополнительными значениями: иногда, попадая в тень, накапливаешь потенциал быстрее и мощнее, нежели под софитами.
Не знаю, как объяснить точнее, но Герасимов не просто входил в советский канон, а был его формообразователем, из-за чего, собственно, нас и погнали всей школой в кино (тогда был такой формат «всесоюзной премьеры» очередного важного фильма и последним таким государственным мероприятием в жанре кино я помню «Европейскую историю» с Вяч. Тихоновым в роли лживого западного политика) на эту, как тогда казалось, монотонную муть, начинавшуюся виолончельными запилами, мутным цветоколором, сублимирующим, как я теперь понимаю, эстетику заранее выцветших дагерротипов, а также всей этой статичной говорильней за столом и в поезде – так как фильм состоит из двух частей, содержание которых понятно из их безупречных названий, «Бессонница» и «Уход».
Сегодня я увидел, что это великое, старое кино, уровня Висконти.
И в смысле целого каскада остранений и рам, и в смысле «открытой книги» романного формата, разделённой на главы.
И из-за самостоятельности пластических (вещных, материальных и атмосферных) решений, базирующихся на архивных фотоматериалах, и из-за тщательности воссоздания, изучения и разыгрывания, забирающихся под кожу, потому что неслучайно я вспоминаю эту картину раз в пару лет, например, как прообраз моей любви к виолончельной музыке (композитор Павел Чекалов).
В этом фильме нет пошлости (резанула лишь одна реплика в исполнении Александра Еременко-Гольденвейзера на мизансцене толстовских похорон, но она, скорее, имеет отношение к историческим свидетельствам, а не эстетике фильмы), зато есть, во-первых, дух эпохи социалистического заката, во-вторых, крайне правильные поиски единственно возможной «осязательной ценности»: «Лев Толстой» снят как псевдодокументальное кино, как если бы архивные плёнки ожили и воплотились во что-то иное.
Например, в барочную фреску из жизни святого Льва.
Два часа говорильни с внешними событиями, которые ситуативно оказываются для этого кино, что ли, менее важными (поначалу лента и показалась мне пьесой, слегка и поверхностно проиллюстрированной «изобразительным рядом», тем более, что и Герасимов, сам сыгравший классика, и его жена Макарова, сыгравшая жену Толстого, особенно на своих персонажей не похожи: сегодня в студии передачи «Точь-в-точь» грим сотворили бы чудесней), нежели обстоятельства, на самом деле, поворотные и судьбоносные.
Герасимов, с нуля создавший сценарий, его интонации и «вещный мир», придумал итожащие жесты, на символическом уровне обобщающие многочисленные подробности, а также создал фабульные иероглифы из толп людей, состоявших при ЛНТ, согнав их в компактные, стриндберговские практически, мизансцены.
В каскад локальных спектаклей, объединённых единым героем и, что важно, совершенно не расползающихся в разные стороны, как мне казалось из школьной поры, запомнившей какое-то, чуть ли не механическое сцепление нескольких разных фильмов в один.
Вся эта пыль, которой покрыты не только изображения, но и словесная каша в герасимовском рту, создают ту самую атмосферу «золы иЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Толстой странно (или не странно) совпадает с любой эпохой, поворачиваясь к ней (к ним) разными своими гранями и, из-за многогранности своей, выражая её, как влитой: вдруг вспомнил, как школьниками нас водили на фильм Сергея Герасимова «Лев Толстой» (за границей он шёл как «Последняя остановка») в районный кинотеатр «Победа».
Герасимов закончил последний в 1984-м, а в 1985-м умер, накануне Перестройки и я помню какая это была логичная и своевременная смерть, «венчавшая эпоху», её логическое округление, так как советская культура, как и вся советская общественная жизнь, держалась на таких вот, как Герасимов, извечных, вековечных небожителях, возникших до нашего рождения и, в том числе и оттого, казавшихся незыблемыми.
Проводили его по статусу и ранжиру, наверняка ведь назначили мемориальную доску и успели открыть музей (я ещё помню на челябинской Кировке, ещё до того, как она стала «Арбатом», кинотеатр «Октябрь», которому присвоили имя Сергея Аполлинариевича и в котором планировался музей кино его имени, но теперь на этом месте стоит некрасивая голубая многоэтажка): оставшись внутри «своего времени», Герасимов не лишился ни своей правоты, ни своего превосходства.
Потускнел, но не сдулся, даже наоборот, налился дополнительными значениями: иногда, попадая в тень, накапливаешь потенциал быстрее и мощнее, нежели под софитами.
Не знаю, как объяснить точнее, но Герасимов не просто входил в советский канон, а был его формообразователем, из-за чего, собственно, нас и погнали всей школой в кино (тогда был такой формат «всесоюзной премьеры» очередного важного фильма и последним таким государственным мероприятием в жанре кино я помню «Европейскую историю» с Вяч. Тихоновым в роли лживого западного политика) на эту, как тогда казалось, монотонную муть, начинавшуюся виолончельными запилами, мутным цветоколором, сублимирующим, как я теперь понимаю, эстетику заранее выцветших дагерротипов, а также всей этой статичной говорильней за столом и в поезде – так как фильм состоит из двух частей, содержание которых понятно из их безупречных названий, «Бессонница» и «Уход».
Сегодня я увидел, что это великое, старое кино, уровня Висконти.
И в смысле целого каскада остранений и рам, и в смысле «открытой книги» романного формата, разделённой на главы.
И из-за самостоятельности пластических (вещных, материальных и атмосферных) решений, базирующихся на архивных фотоматериалах, и из-за тщательности воссоздания, изучения и разыгрывания, забирающихся под кожу, потому что неслучайно я вспоминаю эту картину раз в пару лет, например, как прообраз моей любви к виолончельной музыке (композитор Павел Чекалов).
В этом фильме нет пошлости (резанула лишь одна реплика в исполнении Александра Еременко-Гольденвейзера на мизансцене толстовских похорон, но она, скорее, имеет отношение к историческим свидетельствам, а не эстетике фильмы), зато есть, во-первых, дух эпохи социалистического заката, во-вторых, крайне правильные поиски единственно возможной «осязательной ценности»: «Лев Толстой» снят как псевдодокументальное кино, как если бы архивные плёнки ожили и воплотились во что-то иное.
Например, в барочную фреску из жизни святого Льва.
Два часа говорильни с внешними событиями, которые ситуативно оказываются для этого кино, что ли, менее важными (поначалу лента и показалась мне пьесой, слегка и поверхностно проиллюстрированной «изобразительным рядом», тем более, что и Герасимов, сам сыгравший классика, и его жена Макарова, сыгравшая жену Толстого, особенно на своих персонажей не похожи: сегодня в студии передачи «Точь-в-точь» грим сотворили бы чудесней), нежели обстоятельства, на самом деле, поворотные и судьбоносные.
Герасимов, с нуля создавший сценарий, его интонации и «вещный мир», придумал итожащие жесты, на символическом уровне обобщающие многочисленные подробности, а также создал фабульные иероглифы из толп людей, состоявших при ЛНТ, согнав их в компактные, стриндберговские практически, мизансцены.
В каскад локальных спектаклей, объединённых единым героем и, что важно, совершенно не расползающихся в разные стороны, как мне казалось из школьной поры, запомнившей какое-то, чуть ли не механическое сцепление нескольких разных фильмов в один.
Вся эта пыль, которой покрыты не только изображения, но и словесная каша в герасимовском рту, создают ту самую атмосферу «золы и
"Исповедь" Льва Толстого как пример радикальной перемены жанровой участи
lj_paslen
21-01-2020 15:05
Рассуждение о таких глобальных вопросах как смысл жизни (а «Исповедь» это и есть текст-рассуждение, что-то вроде трактата, построенного на простраивании причин и последствий) имеет важную закономерность зависимости конечного результата от объёма: чем такой текст больше тем он выглядит менее убедительным.
Тут или объём давай, раз уж ты господин-писатель (то есть, человек, мыслящий формами и объёмами заполнения и заполненности, имеющих статус чуть ли не обязательства перед сочиняемым текстом), или сухой остаток.
Одно дело сочинить о смысле жизни твит («смысл жизни в её проживании») и совсем другое – нагородить достаточно объёмный текст, сочинявшийся более десяти лет, видимо, из-за детальной проработки тезисов и нахождения новых аргументов, поворотов мыслительного винта.
Короткий твит порождает длительную суггестию, которую читатель «вынужден» разворачивать в цепочки собственной мыслительной активности, как бы понимая, что формула, свернутая в 120 знаков (или сколько их там теперь в микроблогах?), на самом деле, результат какого-то пути, пройденного в размышлении, но опущенного ниже уровня моря, чтобы не мешался под ногами.
Суггестия способствует переводу формулы на внутренний язык конкретного человека, что делает расшифровку текста особенно личной.
И, оттого, особенно проникновенной.
Чем дольше длится объяснение тем оно имеет больше количество слабых и уязвимых мест, провисаний и попросту провалов, так как логическая цепочка, кажущаяся безупречной автору, необязательно кажется точно такой же читателю.
Тем более, что рассуждение это выстраивается ретроспективно, то есть, зависит от изощрённости авторского ума.
Несмотря на то, что ум Льва Николаевича Толстого изощрён в высшей степени, да и, чего уж там, откровенно гениален, дистанция, прошедшая со времён написания и публикации «Исповеди», а также других его публицистических сочинений, вызванных ведь всегда вполне конкретными общественными причинами (оттого и публицистика, а не худлит), делает эти цепочки особенно уязвимыми.
Очень уж многое изменилось.
Например, роль искусства, которой Толстой посвятил целый том отдельных рассуждений, но так, видимо, устроена публицистика «последних томов», что она сливается в единый ком серо-буро-малиновых рассуждений о сложном и важном.
Худлит устроен иначе и всегда автономен, имеет чётко очерченные границы текстов и воспоминаний об их начинке, тогда как публицистика, ну, да, это тесто или цемент, соединяющий разрозненные элементы во что-то сомнительно целое.
У этого явления есть одно важное последствие: публицистические тексты занимаются взаимораскрытием и начинают комментировать друг друга, несмотря на то, что, подчас, посвящены совершенно разными темам.
Одни церкви, другие смыслу жизни, третьи – крестьянской жизни, четвёртые педагогике или «памяти Герцена».
Те недоработки внутри концепции, которые вылезают в тексте «Что такое искусство?» после того, когда в основу его кладётся ошибочный тезис (искусство – прерогатива высших, развращённых классов), многократно опровергнутый всем дальнейшем развитием цивилизации, когда искусство стало утешением и достоянием миллиардов «простых» людей, все они начинают комментировать недостатки, например, «Исповеди»…
…и «Исповеди» тоже, от которой, сколько не перечитывай, не остаётся никаких подробностей, кроме самого этого ощущения общего рассуждения, похожего на складки снежного наста в степи или же сугроба за околицей.
Впервые я прочитал «Исповедь» ещё в школе, мне её мой друг Джон (Сережа Шехурин) подсунул в качестве радикального средства обновления головы – Джон был и есть старше меня на две параллели, значит, дело было в моём восьмом классе, когда Джон обладал безусловным авторитетом человека, обладающего опытом двух дополнительных лет?
«Исповедь» была второй, после «Опытов» Монтеня, книгой расширившей моё сознание, во-первых, восхитительными размышлениями в областях сплошных «слепых пятен», во-вторых, отсутствием внешнего сюжета.
Обе они двигались сцеплением мыслей, через них и только так.
Ну, то есть, «Исповедь» точно также состоит из рассуждений, которые тем сильнее чем умнее их автор, однако, даже гениальность Толстого не спасает их от частности (от отсутствия универсальности, которая явно мерещится автору в момент работы над текстом).
Любая истина находится только ретроспективно, то есть, когда она уже выдохлась и более не работает, пережита и отброшена.
Хорошо помню рассуждения СашиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Рассуждение о таких глобальных вопросах как смысл жизни (а «Исповедь» это и есть текст-рассуждение, что-то вроде трактата, построенного на простраивании причин и последствий) имеет важную закономерность зависимости конечного результата от объёма: чем такой текст больше тем он выглядит менее убедительным.
Тут или объём давай, раз уж ты господин-писатель (то есть, человек, мыслящий формами и объёмами заполнения и заполненности, имеющих статус чуть ли не обязательства перед сочиняемым текстом), или сухой остаток.
Одно дело сочинить о смысле жизни твит («смысл жизни в её проживании») и совсем другое – нагородить достаточно объёмный текст, сочинявшийся более десяти лет, видимо, из-за детальной проработки тезисов и нахождения новых аргументов, поворотов мыслительного винта.
Короткий твит порождает длительную суггестию, которую читатель «вынужден» разворачивать в цепочки собственной мыслительной активности, как бы понимая, что формула, свернутая в 120 знаков (или сколько их там теперь в микроблогах?), на самом деле, результат какого-то пути, пройденного в размышлении, но опущенного ниже уровня моря, чтобы не мешался под ногами.
Суггестия способствует переводу формулы на внутренний язык конкретного человека, что делает расшифровку текста особенно личной.
И, оттого, особенно проникновенной.
Чем дольше длится объяснение тем оно имеет больше количество слабых и уязвимых мест, провисаний и попросту провалов, так как логическая цепочка, кажущаяся безупречной автору, необязательно кажется точно такой же читателю.
Тем более, что рассуждение это выстраивается ретроспективно, то есть, зависит от изощрённости авторского ума.
Несмотря на то, что ум Льва Николаевича Толстого изощрён в высшей степени, да и, чего уж там, откровенно гениален, дистанция, прошедшая со времён написания и публикации «Исповеди», а также других его публицистических сочинений, вызванных ведь всегда вполне конкретными общественными причинами (оттого и публицистика, а не худлит), делает эти цепочки особенно уязвимыми.
Очень уж многое изменилось.
Например, роль искусства, которой Толстой посвятил целый том отдельных рассуждений, но так, видимо, устроена публицистика «последних томов», что она сливается в единый ком серо-буро-малиновых рассуждений о сложном и важном.
Худлит устроен иначе и всегда автономен, имеет чётко очерченные границы текстов и воспоминаний об их начинке, тогда как публицистика, ну, да, это тесто или цемент, соединяющий разрозненные элементы во что-то сомнительно целое.
У этого явления есть одно важное последствие: публицистические тексты занимаются взаимораскрытием и начинают комментировать друг друга, несмотря на то, что, подчас, посвящены совершенно разными темам.
Одни церкви, другие смыслу жизни, третьи – крестьянской жизни, четвёртые педагогике или «памяти Герцена».
Те недоработки внутри концепции, которые вылезают в тексте «Что такое искусство?» после того, когда в основу его кладётся ошибочный тезис (искусство – прерогатива высших, развращённых классов), многократно опровергнутый всем дальнейшем развитием цивилизации, когда искусство стало утешением и достоянием миллиардов «простых» людей, все они начинают комментировать недостатки, например, «Исповеди»…
…и «Исповеди» тоже, от которой, сколько не перечитывай, не остаётся никаких подробностей, кроме самого этого ощущения общего рассуждения, похожего на складки снежного наста в степи или же сугроба за околицей.
Впервые я прочитал «Исповедь» ещё в школе, мне её мой друг Джон (Сережа Шехурин) подсунул в качестве радикального средства обновления головы – Джон был и есть старше меня на две параллели, значит, дело было в моём восьмом классе, когда Джон обладал безусловным авторитетом человека, обладающего опытом двух дополнительных лет?
«Исповедь» была второй, после «Опытов» Монтеня, книгой расширившей моё сознание, во-первых, восхитительными размышлениями в областях сплошных «слепых пятен», во-вторых, отсутствием внешнего сюжета.
Обе они двигались сцеплением мыслей, через них и только так.
Ну, то есть, «Исповедь» точно также состоит из рассуждений, которые тем сильнее чем умнее их автор, однако, даже гениальность Толстого не спасает их от частности (от отсутствия универсальности, которая явно мерещится автору в момент работы над текстом).
Любая истина находится только ретроспективно, то есть, когда она уже выдохлась и более не работает, пережита и отброшена.
Хорошо помню рассуждения Саши
Мои твиты
lj_paslen
18-01-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 22:38: Вот и до нас доползло. В Чердачинске теперь оттепель, + 2, снег ссучился и капает с крыш, сходит сверху липкими глы… https://t.co/0m0MHwXjA7
- Сб, 07:05: Я ещё и потому так сильно бешусь, когда вижу, что люди читают книги-симулякры, так как чтение - одно из самых после… https://t.co/qrEBrR9urP
"Лев Толстой. Семидесятые годы" Бориса Эйхенбаума в книге "Работы о Льве Толстом", СПб, 2009
lj_paslen
16-01-2020 23:50
Да-да, Толстой у Эйхенбаума предельно, предельно субъективен.
Вот Андрей Зорин уже на обложке своей толстовской биографии пишет «Опыт прочтения», что позволяет относиться к его персонажу именно как к персонажу, из жизни которого он извлекает одни факты, опуская другие, не сильно ложащиеся в концепцию, тогда как Эйхенбаум творит своего Толстого во всеоружии филологической науки.
Он окружает своего Толстого детальной проработкой контекста и первоисточников, однако, чем больше в тексте «виден инструмент» (как Шкловский характеризовал субъективные недостатки «Пятидесятых годов»), тем больше осознаёшь необходимость поддержания этой самой субъективности – наукой ли, объёмом текста, азартом авторской «энергии заблуждения»…
В томе толстовских текстов Эйхенбаума, сразу же после «Семидесятых», идут статьи, а затем то, что осталось от незаконченной монографии о Толстом, которую Борис Михайлович начал в конце жизни – уже после того, как во время войны и блокады, «на нарвском льду», был потерян черновик «Восьмидесятых», пятой (если дебютного «Молодого Толстого» считать за жизнеописание сороковых) книги глобального Эйхенбаумовского жизнеописания.
Да-да, книг о Толстом должно было быть пять, но вмешались обстоятельства.
Ты значил все в моей судьбе. Потом пришла война, разруха, И долго-долго о тебе Ни слуху не было, ни духу.
Пятую книгу Эйхенбаум решил не восстанавливать, но вернулся к началу толстовского творчества, так как за годы исследований (годы жизни, заполненные размышлениями и исследованиями, когда любое лыко в строку) накопилась масса нового материала и неожиданных разворотов «кротовьих нор» внутри магистрального сюжета.
А он есть.
Во-первых, Толстой как писатель, точнее, как литературное животное, подчиняющее творчеству всё, что в жизни с ним происходит, вплоть до женитьбы или же помещицкого затвора в «Ясной Поляне», необходимого только для того, чтобы переждать и отразить «натиск прогресса», поднакопив достаточное количество опыта и сил.
«Как всегда, Толстой с замечательной чуткостью и волнением отзывается на требования современности, но в то же время он не хочет примыкать ни к какому лагерю интеллигенции и всякий раз противопоставляет её теориям и направлениям свою особую тактику, основанную на внеисторических моральных и эстетических принципах…» (603)
Во-вторых, важно, что Толстой максимально консервативен в своих взглядах на всё, что только возможно (из-за чего, порой, классика заносит в такие загогулины, где неправота его просто-таки вопиет) и это создаёт странный контрапункт силе правды, которой насыщены субъективные толстовские тексты, предшествующие тотальному наступлению декаданса, и, потому, уже подверженные этому сладкому эстетическому тлению…
Эйхенбаум нигде прямо не утверждает, что Толстой «мыслитель» и «практик» противоречит Толстому «художнику», однако, вгрызаясь в хитросплетения подводных камней, приведших к написанию «Анны Карениной» (центрального текста семидесятых), невозможно отделаться от ощущения, что Шопенгауэр и толстовские размышлизмы – это одно, а неувядаемая правда его текста («идеальный образец повествовательной чистоты, противостоящий современной литературе», 604) – совершенно другое.
В «Семидесятых», написанных скачкообразно (книга сшита из отдельных статей, завязанных на локальные сюжеты и список их приведён в комментариях), без плавного перетекания темы в тему, как это складывалось в предыдущих книгах, монтаж глав (почему бы не усмотреть в этом влияние «Войны и мира», а также «Анны Карениной»?) и какие-то важные вопросы (влияние Шопенгауэра) подаются на крупном плане, а какие-то уходят в тень, как это и бывает с поднадоевшими персонажами.
Толстой и сам не закончил свой лучший роман смертью главной героини, но продолжил бомбордировать читателей судьбой взглядов Левина – вот точно так же и Эйхенбаум большую часть рассуждений об «идейном содержании» «Анны Карениной» посвящает размышлениям о значении эпиграфа.
Разворачивая его то одной стороной, то другой.
И это, кстати, пример крайне эффектной игры ума, ретроспективно (но только ретроспективно!) позволяющего объяснить всё, что угодно.
Потому что, одно дело реконструировать несуществующий замысел романа изЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Да-да, Толстой у Эйхенбаума предельно, предельно субъективен.
Вот Андрей Зорин уже на обложке своей толстовской биографии пишет «Опыт прочтения», что позволяет относиться к его персонажу именно как к персонажу, из жизни которого он извлекает одни факты, опуская другие, не сильно ложащиеся в концепцию, тогда как Эйхенбаум творит своего Толстого во всеоружии филологической науки.
Он окружает своего Толстого детальной проработкой контекста и первоисточников, однако, чем больше в тексте «виден инструмент» (как Шкловский характеризовал субъективные недостатки «Пятидесятых годов»), тем больше осознаёшь необходимость поддержания этой самой субъективности – наукой ли, объёмом текста, азартом авторской «энергии заблуждения»…
В томе толстовских текстов Эйхенбаума, сразу же после «Семидесятых», идут статьи, а затем то, что осталось от незаконченной монографии о Толстом, которую Борис Михайлович начал в конце жизни – уже после того, как во время войны и блокады, «на нарвском льду», был потерян черновик «Восьмидесятых», пятой (если дебютного «Молодого Толстого» считать за жизнеописание сороковых) книги глобального Эйхенбаумовского жизнеописания.
Да-да, книг о Толстом должно было быть пять, но вмешались обстоятельства.
Ты значил все в моей судьбе. Потом пришла война, разруха, И долго-долго о тебе Ни слуху не было, ни духу.
Пятую книгу Эйхенбаум решил не восстанавливать, но вернулся к началу толстовского творчества, так как за годы исследований (годы жизни, заполненные размышлениями и исследованиями, когда любое лыко в строку) накопилась масса нового материала и неожиданных разворотов «кротовьих нор» внутри магистрального сюжета.
А он есть.
Во-первых, Толстой как писатель, точнее, как литературное животное, подчиняющее творчеству всё, что в жизни с ним происходит, вплоть до женитьбы или же помещицкого затвора в «Ясной Поляне», необходимого только для того, чтобы переждать и отразить «натиск прогресса», поднакопив достаточное количество опыта и сил.
«Как всегда, Толстой с замечательной чуткостью и волнением отзывается на требования современности, но в то же время он не хочет примыкать ни к какому лагерю интеллигенции и всякий раз противопоставляет её теориям и направлениям свою особую тактику, основанную на внеисторических моральных и эстетических принципах…» (603)
Во-вторых, важно, что Толстой максимально консервативен в своих взглядах на всё, что только возможно (из-за чего, порой, классика заносит в такие загогулины, где неправота его просто-таки вопиет) и это создаёт странный контрапункт силе правды, которой насыщены субъективные толстовские тексты, предшествующие тотальному наступлению декаданса, и, потому, уже подверженные этому сладкому эстетическому тлению…
Эйхенбаум нигде прямо не утверждает, что Толстой «мыслитель» и «практик» противоречит Толстому «художнику», однако, вгрызаясь в хитросплетения подводных камней, приведших к написанию «Анны Карениной» (центрального текста семидесятых), невозможно отделаться от ощущения, что Шопенгауэр и толстовские размышлизмы – это одно, а неувядаемая правда его текста («идеальный образец повествовательной чистоты, противостоящий современной литературе», 604) – совершенно другое.
В «Семидесятых», написанных скачкообразно (книга сшита из отдельных статей, завязанных на локальные сюжеты и список их приведён в комментариях), без плавного перетекания темы в тему, как это складывалось в предыдущих книгах, монтаж глав (почему бы не усмотреть в этом влияние «Войны и мира», а также «Анны Карениной»?) и какие-то важные вопросы (влияние Шопенгауэра) подаются на крупном плане, а какие-то уходят в тень, как это и бывает с поднадоевшими персонажами.
Толстой и сам не закончил свой лучший роман смертью главной героини, но продолжил бомбордировать читателей судьбой взглядов Левина – вот точно так же и Эйхенбаум большую часть рассуждений об «идейном содержании» «Анны Карениной» посвящает размышлениям о значении эпиграфа.
Разворачивая его то одной стороной, то другой.
И это, кстати, пример крайне эффектной игры ума, ретроспективно (но только ретроспективно!) позволяющего объяснить всё, что угодно.
Потому что, одно дело реконструировать несуществующий замысел романа из
Мои твиты
lj_paslen
16-01-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 21:11: Сидишь такой посреди января и думаешь, что половина зимы миновала, день поворотил на прибыль, снежок присыпает изжо… https://t.co/B6MWkdN6cT
Мои твиты второй половины января. Чердачинск
lj_paslen
14-01-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 00:48: «Проблема» литературы в том, что разные носители (а их все больше, а времени все меньше) не могут отменить друг друга в обществе, но зато замещают соседей в личном потреблении, вытесняя более сложные (требующие труда). И да, Толстой - это наш Пруст. Какая культура - такой и Пруст
- Сб, 00:55: Читая Эйхенбаума о Толстом, вдруг понял, что литература перестала быть главным медиумом времени и стала лишь одним из рядовых носителей информации и развлечения, вынужденно конкурируя с более простыми и действенными. И проще «отменить» литературу, чем их (кино, вино и интернет).
- Сб, 01:34: Смартфон отменяет телевизор точечным и более разнообразным потреблением. Жаль, конечно, что большинство обладателей айфонов даже не догадываются, что литература ещё более точна и индивидуальна, а сегодняшнее письмо и вовсе рассчитано на вполне конкретные читательские единицы (!).
- Вт, 04:08: Чтение художественной литературы необходимо примерно для того же, для чего и слушание симфонической музыки: для саморазвития и углубления интеллекта, расширения его возможностей. Нынешнее отношение к книгам, впрочем как и к серьёзным концертам, вопрос и социологии, и антропологии
- Вт, 04:12: Читают сегодня, чтобы день провести, но читают ведь, в основном, для будущего - чтобы стать совершеннее, опытнее, изощреннее. Обогащённее лучшим из доступного человечеству. Человек без будущего не читает: ему незачем развиваться, он сейчас выживает и о том что будет уже не думает
Борис Эйхенбаум "Лев Толстой. Книга вторая. Шестидесятые годы" в "Работах о Льве Толстом", СПб, 2009
lj_paslen
10-01-2020 20:09
Книга про шестидесятые – это, конечно, сиквел сериала про славные толстовские десятилетия, со всеми особенностями (не скажу, что сбоями), свойственными любому продолжению.
Есть, конечно, определённая инерция стиля и накапливающаяся усталость (холестерин избыточной фактуры), возможно, что и читательская, так как вторая (на самом деле, третья) книга решена совершенно иным способом – в отличие от пятидесятых, путешествовавших по биографии писателя от одного текста к другому, шестидесятые делятся на две неравные части.
Начало – это возвращение Льва Николаевича в литературу: сложное плетение мотиваций, заставляющих его, после очевидных провалов и полуудач (того, что ему лично виделось провалами и неудачами, последовавшими после шумного и бравурного вступления на литературное поприще, когда молодой и начинающий прозаик почти сразу стал звездой всероссийского масштаба), взяться за текст большого формата.
Любая деятельность Толстого, даже не связанная напрямую с письмом, трактуется Эйхенбаумом с точки зрения писательской стратегии – чтобы Лев Николаевич не делал (преподавание в сельской школе, создание пасеки, женитьба), всё будет направлено, во-первых, на положение внутри общекультурной иерархии (учительство аристократа беднякам – хороший информационный повод, как сказали бы мои современники, позволяющий зайти под свет софитов с неожиданной, хотя и крайне актуальной для эпохи стороны), а, во-вторых, дополнительными поводами и способами самонаблюдения, чтобы было чем затем заполнять сюжеты.
Ведь главная, формообразующая деятельность Толстого, положенная в основу его стиля «карандашных рисунков без тени» – самоанализ, позволяющий раскладывать эмоции и чувства на вполне законченные прозаические паттерны.
Толстой возвращается в литературу совсем как Бэтмен в Готем-сити (иногда они возвращаются): ситуация в столицах изменилась, бывшие звезды «большой формы» нынче не носит никто, кроме осталых (коммерческих) беллетристов, поколения 40-х и даже 50-х сходят со сцены, уступая место не только новым людям (Чернышевский всех бесит), но и новым жанрам – физиологическим очеркам, заметкам, статьям на общественные темы.
«Среди этого процесса новой дифференциации Толстой, с его эстетическими и моральными проблемами, чувствует себя одиноким и беспомощным – как человек деклассированный, потерявший своё место в современном обществе»: «он – не военный и не типичный профессионал-помещик, а вместе с тем он и не интеллигент, не журналист, не профессиональный литератор, не идеолог той или другой группы или партии. На него смотрят не то как на подозрительного отщепенца (сотрудник «Современника»), не то как на оригинала и чужака. Никто не считает его своим…» (360)
Эйхенбаум постоянно подчёркивает всевозрастающий воинственный консерватизм Толстого, выступающего против сомнительной идеи прогресса и всё глубже и дальше уходящего в своих интересах по шкале исторического времени: мысли написать книгу о Петровских временах сменяются началами романа о Декабристах, а «Война и мир», таким образом, оказывается максимально разросшимся приквелом – величайший русский роман должен был иметь продолжение и происходить в трёх ключевых эпохах, в том числе и после возвращения декабристов, оставшихся в живых из ссылки.
Основной объём «Шестидесятых» занимают подступы к главному русскому роману, начинающемуся завязываться и разбухать на фоне «основных вопросов» эпохи, крестьянского и правового.
Здесь Эйхенбаум вновь начинает дотошно описывать источники толстовского вдохновения, служившие источниками его историософских взглядов, постоянно менявшихся вместе с структурой постепенно растущего романа.
С одной стороны, Урусов и всяческие славянофилы-любомудры, с другой стороны – де-Местр и Прудон, тогда запрещённый в России. Именно Прудон, с которым граф многократно встречался во время поездок в Германию, подарил Толстому не только взгляд на Наполеона, которого считал вообще-то воплощением зла, но и название эпопее.
«Архаичность толстовской позиции выражается в противопоставлении конкретным историческим оценкам и принципам («временным», как сказал бы Толстой) начал абстрактных («вечных»), составляющих систему понятий и правил, которая противостоит всякой системе убеждений» (361), как это было в моралистических системах XVIII века и которая позволяла сохранить его взглядам нужную степень текучести, «лишённой конкретного социального и исторического содержания и основанной исключительно на моральных, проповеднических, почти «пасторских» тенденциях…»Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Книга про шестидесятые – это, конечно, сиквел сериала про славные толстовские десятилетия, со всеми особенностями (не скажу, что сбоями), свойственными любому продолжению.
Есть, конечно, определённая инерция стиля и накапливающаяся усталость (холестерин избыточной фактуры), возможно, что и читательская, так как вторая (на самом деле, третья) книга решена совершенно иным способом – в отличие от пятидесятых, путешествовавших по биографии писателя от одного текста к другому, шестидесятые делятся на две неравные части.
Начало – это возвращение Льва Николаевича в литературу: сложное плетение мотиваций, заставляющих его, после очевидных провалов и полуудач (того, что ему лично виделось провалами и неудачами, последовавшими после шумного и бравурного вступления на литературное поприще, когда молодой и начинающий прозаик почти сразу стал звездой всероссийского масштаба), взяться за текст большого формата.
Любая деятельность Толстого, даже не связанная напрямую с письмом, трактуется Эйхенбаумом с точки зрения писательской стратегии – чтобы Лев Николаевич не делал (преподавание в сельской школе, создание пасеки, женитьба), всё будет направлено, во-первых, на положение внутри общекультурной иерархии (учительство аристократа беднякам – хороший информационный повод, как сказали бы мои современники, позволяющий зайти под свет софитов с неожиданной, хотя и крайне актуальной для эпохи стороны), а, во-вторых, дополнительными поводами и способами самонаблюдения, чтобы было чем затем заполнять сюжеты.
Ведь главная, формообразующая деятельность Толстого, положенная в основу его стиля «карандашных рисунков без тени» – самоанализ, позволяющий раскладывать эмоции и чувства на вполне законченные прозаические паттерны.
Толстой возвращается в литературу совсем как Бэтмен в Готем-сити (иногда они возвращаются): ситуация в столицах изменилась, бывшие звезды «большой формы» нынче не носит никто, кроме осталых (коммерческих) беллетристов, поколения 40-х и даже 50-х сходят со сцены, уступая место не только новым людям (Чернышевский всех бесит), но и новым жанрам – физиологическим очеркам, заметкам, статьям на общественные темы.
«Среди этого процесса новой дифференциации Толстой, с его эстетическими и моральными проблемами, чувствует себя одиноким и беспомощным – как человек деклассированный, потерявший своё место в современном обществе»: «он – не военный и не типичный профессионал-помещик, а вместе с тем он и не интеллигент, не журналист, не профессиональный литератор, не идеолог той или другой группы или партии. На него смотрят не то как на подозрительного отщепенца (сотрудник «Современника»), не то как на оригинала и чужака. Никто не считает его своим…» (360)
Эйхенбаум постоянно подчёркивает всевозрастающий воинственный консерватизм Толстого, выступающего против сомнительной идеи прогресса и всё глубже и дальше уходящего в своих интересах по шкале исторического времени: мысли написать книгу о Петровских временах сменяются началами романа о Декабристах, а «Война и мир», таким образом, оказывается максимально разросшимся приквелом – величайший русский роман должен был иметь продолжение и происходить в трёх ключевых эпохах, в том числе и после возвращения декабристов, оставшихся в живых из ссылки.
Основной объём «Шестидесятых» занимают подступы к главному русскому роману, начинающемуся завязываться и разбухать на фоне «основных вопросов» эпохи, крестьянского и правового.
Здесь Эйхенбаум вновь начинает дотошно описывать источники толстовского вдохновения, служившие источниками его историософских взглядов, постоянно менявшихся вместе с структурой постепенно растущего романа.
С одной стороны, Урусов и всяческие славянофилы-любомудры, с другой стороны – де-Местр и Прудон, тогда запрещённый в России. Именно Прудон, с которым граф многократно встречался во время поездок в Германию, подарил Толстому не только взгляд на Наполеона, которого считал вообще-то воплощением зла, но и название эпопее.
«Архаичность толстовской позиции выражается в противопоставлении конкретным историческим оценкам и принципам («временным», как сказал бы Толстой) начал абстрактных («вечных»), составляющих систему понятий и правил, которая противостоит всякой системе убеждений» (361), как это было в моралистических системах XVIII века и которая позволяла сохранить его взглядам нужную степень текучести, «лишённой конкретного социального и исторического содержания и основанной исключительно на моральных, проповеднических, почти «пасторских» тенденциях…»
Снимки зимы на Соколе. 70 снимков ни о чём. Часть вторая
lj_paslen
08-01-2020 17:48
У меня такое ощущение, что я никуда с Сокола и не уезжаю, таскаю его за собой как стропы парашюта, куда бы не направился, точно так же, как таскаю за собой Чердачинск и свой посёлок (снимки его будут через месяц).
У нас сейчас тут, на Урале, идёт снег, медленно темнеет (день схлопывается, как бутон запоздалый, не успевший как следует распуститься), из Москвы пишут про дождь и траву,отражающуюся в каналах, зеленеющую островками несложившейся зимы, которая, наверное, очень идёт Усиевича.
Сила Сокола в его нейтральности.
Нужны дополнительные усилия, чтобы его увидеть и, тем более, запомнить.
Внутри него можно только жить.
Жить это, как раз, и есть тянуть лямкуструпьев парашютных строп, раздваиваясь на то, где ты сейчас (АМЗ) и то, где ты всегда (Усиевича).
Это же как левое и правое полушарие.
Точно также, сидя на Соколе, я проживаю и переживаю свои уральские эпизоды, плывущие внутри меня точно таким же непрерывным потоком.
Это, разумеется, лишь моё устройство, базирующееся на особенностях моей личной ситуации, но для меня-то она кажется естественной и даже единственно возможной.
Хотя проживать две жизни вместо одной не так удобно и сладостно, как может показаться.
Так как трат и утрат тоже в два раза меньше.
Не говоря уже о напряге, об информационном фоне, который учитываешь, не говоря уже обо всём остальном.
Но, странным образом, разорванность сознания (и, соответственно, дистанция не позволяющая закрепиться ни там, ни здесь) помогает не только в делах творческих, но и повседневных.
Если судишь обо всём с прохладцей, имея ввиду дополнительное измерение (нычку, область применения), легко можешь охолонить себя, вытащив из самой горячей стычки с реальностью, даже из самого задушевного спора.
Может быть, кому-то это может показаться ненужным, избыточным и лишающим жизнь первородства (чёткости, ясности, страстности), однако, я уже не мог воспринимать Усиевича (как и АМЗ) иначе.
Дистанция меня хранит.
Чего и остальным желаю.
Первая часть декабрьских снимков Сокола/Аэропорта: https://paslen.livejournal.com/2429160.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
У меня такое ощущение, что я никуда с Сокола и не уезжаю, таскаю его за собой как стропы парашюта, куда бы не направился, точно так же, как таскаю за собой Чердачинск и свой посёлок (снимки его будут через месяц).
У нас сейчас тут, на Урале, идёт снег, медленно темнеет (день схлопывается, как бутон запоздалый, не успевший как следует распуститься), из Москвы пишут про дождь и траву,
Сила Сокола в его нейтральности.
Нужны дополнительные усилия, чтобы его увидеть и, тем более, запомнить.
Внутри него можно только жить.
Жить это, как раз, и есть тянуть лямку
Это же как левое и правое полушарие.
Точно также, сидя на Соколе, я проживаю и переживаю свои уральские эпизоды, плывущие внутри меня точно таким же непрерывным потоком.
Это, разумеется, лишь моё устройство, базирующееся на особенностях моей личной ситуации, но для меня-то она кажется естественной и даже единственно возможной.
Хотя проживать две жизни вместо одной не так удобно и сладостно, как может показаться.
Так как трат и утрат тоже в два раза меньше.
Не говоря уже о напряге, об информационном фоне, который учитываешь, не говоря уже обо всём остальном.
Но, странным образом, разорванность сознания (и, соответственно, дистанция не позволяющая закрепиться ни там, ни здесь) помогает не только в делах творческих, но и повседневных.
Если судишь обо всём с прохладцей, имея ввиду дополнительное измерение (нычку, область применения), легко можешь охолонить себя, вытащив из самой горячей стычки с реальностью, даже из самого задушевного спора.
Может быть, кому-то это может показаться ненужным, избыточным и лишающим жизнь первородства (чёткости, ясности, страстности), однако, я уже не мог воспринимать Усиевича (как и АМЗ) иначе.
Дистанция меня хранит.
Чего и остальным желаю.
Первая часть декабрьских снимков Сокола/Аэропорта: https://paslen.livejournal.com/2429160.html
Мои твиты
lj_paslen
08-01-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 17:33: Чем ближе к дому - тем больше кадров: важно начинать от себя и того, что ближе лежит. Круги понимания расходятся по… https://t.co/ehhrA6CNJF
70 кадров зимы на Соколе. Москва без снега, но под дождём. Часть первая
lj_paslen
07-01-2020 17:30
Даже облака в Москве кажутся искусственными.
И очень много анилинового цвета, сколь сочного, столь и холодного.
Точно это цвета аккумулируют зиму, в отсутствии снега.
Особенно много жёлтого, переходящего в золотой - главного цвета московского отчуждения.
Обычно все мои фотоподборки в ЖЖ построены на чередовании цветных и черно-белых снимков, но сейчас я отчасти решил отступить от этого принципа, ничего не поделаешь, если главное в этих кадрах блики и подтёки случайно разлитого яркого.
Они вторгаются в окоём точно интенции или радиоволны. Знаками чужого вливания.
Да, это именно чуждость проявляет себя так на бледном и стёртом нейтрале Усиевича и её окрестностей - места, обречённого на меня.
Даже я, со своей упёртость и настырностью, не смог противостоять этой воспалённой расцвеченности, в которой нет ничего от праздника и/или новогоднего настроения.
Если сыро и дождь идёт вселенской смазью, соединяя всех со всеми и всё со всем, всполохи цветовой активности растекаются всюду - не только на Ленинградке, которая есть центр (и Сокола и города, северной его части), но даже в самых тёмных и глухих промежутках наших дворов.
Улицы превращаются в гирлянды, а дворы прячут в углах своих самоварных Рембрандтов.
Да только золотое руно, ситуативно струящееся между домов, лишено благости и служит привычной (почти незамечаемой) агрессии искусственного: нынешний Пришвин должен вникать в оттенки электричества примерно так, как раньше - в поседении синичек и соек.
Особенно тревожно за воробьёв, их теперь загадываешь как пятилистник клевера или сирени.
А что творится в центре центра?
Ничего не творится и всё вымерло - на Манежке с особым усердием высматриваешь птиц.
Тут даже вороны и галки сгодятся, не говоря уже о голубях, но и их в центре тоже не особенно видно.
А потом возвращаешься на Сокол, где всё так же, да не так же, ещё есть хоть какая-то жизнь.
Границы и переходы между центром и не-центром незаметны, но могут замеряться пернатыми, поскольку активность электричества давно уже не показатель.
Агрессия света и цвета это симптом, на который никто не обращает внимания: люди сами по себе, а среда - сама по себе и она не течёт, так как застыла в каменном камне и только всполохи и подтёки сублимируют текучесть городской среды.
Среды как витрины.
Погода в нынешней Москве соответствующая, болезнетворная: снег отменили за ненадобностью, его заменили плиткой и простором, из которого выскоблили или выскабливают органические ткани.
Возле стройки бизнес-центра Алкон весь декабрь, туда-сюда, меняли трубы - ну, это там, где кб "Россия", в котором рисуют "Сухой" и где снимают "Голос", арендуя у авиаторов ангар для съёмок, - и развезли грязь поверх асфальта.
Раскопки, ямы, траншеи, слизь, на которой легко подскользнуться, рваные лужи, а также вот это по-русски неопределённое состояние почвы, словно бы пропитанной чёрной кровью, запекшейся во влажные комья, разваливающиеся под ногой, суглинистый фарш - там, с видом на Триумф-Палац не то, чтобы дышится попросторнее, но в этом усилии преодолеть замусоренную, замусоленную часть Ленинградки внезапно обнаруживаешь тень подлинности, блин.
Штука в том, что пейзажу, тем более городскому, сложно существовать в ч/б.
Портрету всегда проще - в портрете же понятно на что смотреть и как расставлять галочки: взглянул в глаза и зачот, тогда как если пейзаж (особенно городской) лишить цвета то всё превратится в серую размазню без внутренних органов и границ.
Сюжетом городского пейзажа является цвет и свет - это они тут живут и его оживляют.
Даже не автомашины и, тем более, не люди, так как пустынная улица держит снимок и без людей.
Одними своими стенами, обрамляющими проезжую часть.
Отсутствие света и облаков должны, будто бы, микшировать анилиновую активность, радуя полутонами, но ничего этого не происходит, развивая зудящую тревогу у всех, кто мимо идёт - от метро до подъезда и обратно.
Плюс магазины.
Сплошная рекламная пауза какая-то, плавно переходящая в зубную боль.
Ты хочешь новой антропологии?
Их есть у меня.
Как жалости или жимолости, измученный, просишь упакованности в климатическую норму.
В привычку, вне которой, как говорят классики, счастья не существует и не может существовать.
И странно что то, что в других городах идёт в плюс, в Москве порождаетЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Даже облака в Москве кажутся искусственными.
И очень много анилинового цвета, сколь сочного, столь и холодного.
Точно это цвета аккумулируют зиму, в отсутствии снега.
Особенно много жёлтого, переходящего в золотой - главного цвета московского отчуждения.
Обычно все мои фотоподборки в ЖЖ построены на чередовании цветных и черно-белых снимков, но сейчас я отчасти решил отступить от этого принципа, ничего не поделаешь, если главное в этих кадрах блики и подтёки случайно разлитого яркого.
Они вторгаются в окоём точно интенции или радиоволны. Знаками чужого вливания.
Да, это именно чуждость проявляет себя так на бледном и стёртом нейтрале Усиевича и её окрестностей - места, обречённого на меня.
Даже я, со своей упёртость и настырностью, не смог противостоять этой воспалённой расцвеченности, в которой нет ничего от праздника и/или новогоднего настроения.
Если сыро и дождь идёт вселенской смазью, соединяя всех со всеми и всё со всем, всполохи цветовой активности растекаются всюду - не только на Ленинградке, которая есть центр (и Сокола и города, северной его части), но даже в самых тёмных и глухих промежутках наших дворов.
Улицы превращаются в гирлянды, а дворы прячут в углах своих самоварных Рембрандтов.
Да только золотое руно, ситуативно струящееся между домов, лишено благости и служит привычной (почти незамечаемой) агрессии искусственного: нынешний Пришвин должен вникать в оттенки электричества примерно так, как раньше - в поседении синичек и соек.
Особенно тревожно за воробьёв, их теперь загадываешь как пятилистник клевера или сирени.
А что творится в центре центра?
Ничего не творится и всё вымерло - на Манежке с особым усердием высматриваешь птиц.
Тут даже вороны и галки сгодятся, не говоря уже о голубях, но и их в центре тоже не особенно видно.
А потом возвращаешься на Сокол, где всё так же, да не так же, ещё есть хоть какая-то жизнь.
Границы и переходы между центром и не-центром незаметны, но могут замеряться пернатыми, поскольку активность электричества давно уже не показатель.
Агрессия света и цвета это симптом, на который никто не обращает внимания: люди сами по себе, а среда - сама по себе и она не течёт, так как застыла в каменном камне и только всполохи и подтёки сублимируют текучесть городской среды.
Среды как витрины.
Погода в нынешней Москве соответствующая, болезнетворная: снег отменили за ненадобностью, его заменили плиткой и простором, из которого выскоблили или выскабливают органические ткани.
Возле стройки бизнес-центра Алкон весь декабрь, туда-сюда, меняли трубы - ну, это там, где кб "Россия", в котором рисуют "Сухой" и где снимают "Голос", арендуя у авиаторов ангар для съёмок, - и развезли грязь поверх асфальта.
Раскопки, ямы, траншеи, слизь, на которой легко подскользнуться, рваные лужи, а также вот это по-русски неопределённое состояние почвы, словно бы пропитанной чёрной кровью, запекшейся во влажные комья, разваливающиеся под ногой, суглинистый фарш - там, с видом на Триумф-Палац не то, чтобы дышится попросторнее, но в этом усилии преодолеть замусоренную, замусоленную часть Ленинградки внезапно обнаруживаешь тень подлинности, блин.
Штука в том, что пейзажу, тем более городскому, сложно существовать в ч/б.
Портрету всегда проще - в портрете же понятно на что смотреть и как расставлять галочки: взглянул в глаза и зачот, тогда как если пейзаж (особенно городской) лишить цвета то всё превратится в серую размазню без внутренних органов и границ.
Сюжетом городского пейзажа является цвет и свет - это они тут живут и его оживляют.
Даже не автомашины и, тем более, не люди, так как пустынная улица держит снимок и без людей.
Одними своими стенами, обрамляющими проезжую часть.
Отсутствие света и облаков должны, будто бы, микшировать анилиновую активность, радуя полутонами, но ничего этого не происходит, развивая зудящую тревогу у всех, кто мимо идёт - от метро до подъезда и обратно.
Плюс магазины.
Сплошная рекламная пауза какая-то, плавно переходящая в зубную боль.
Ты хочешь новой антропологии?
Их есть у меня.
Как жалости или жимолости, измученный, просишь упакованности в климатическую норму.
В привычку, вне которой, как говорят классики, счастья не существует и не может существовать.
И странно что то, что в других городах идёт в плюс, в Москве порождает
«Лев Толстой. Книга 1. Пятидесятые годы» Бориса Эйхенбаума в составе тома "Работы о Льве Толстом"
lj_paslen
06-01-2020 18:36
Книга Бориса Эйхенбаума «Молодой Толстой», выпущенная «Кабинетным учёным» в конце прошлого года, настолько поразила меня свежестью наблюдений за биографией Толстого, порождающей его поэтику «карандашных рисунков без тени», растущей из самонаблюдения и дневников, что я выписал через «Лабиринт» огромный, с джойсовского «Улисса» том всех толстовских штудий Эйхенбаума, вышедший в издательстве Санкт-Петербургского университета в 2009 году.
Спасибо Косте Львову, что подсказал и про дополнительный он-лайн магазин (я до этого только репертуаром «Озона» обходился), а также про другие толстовские книги Эйхенбаума, продолжившие линию «Молодого Толстого»: это отдельные монографии про жизнь и творчество классика в 50-х, 60-х и 70-х годах, выходивших на протяжении жизни литературоведа разными книгами и, кажется, впервые объединённые в один том.
Незадолго до смерти, Эйхенбаум начал писать обобщающий труд о Льве Николаевиче, но не успел его построить, доведя свою монографию, базирующуюся на пересечении сразу нескольких контекстов (биографического, контекстуального и технологического), только до конца 50-х (Толстой в «Современнике» и его взаимоотношения с Белинским), то есть заново как бы переоформил материал, вошедший в две первые части толстовского квартета – совсем ранние годы прото-становления и начальной поры из «Молодого Толстого» и первые опыта Льва Николаевича в прозе (два первых тома повестей и рассказов его стереотипного собрания сочинений), который я планирую прочесть уже после того, как закончу монографии, сгруппированные вокруг написания «Войны и мира», а также «Анны Карениной».
Видимо, для «закрепления материала».
Надо сказать, что петербургский том замечательно составлен и оформлен – с обширными комментариями, большой вступительной статьей (правда, не самой удачной), а также «дополнительными материалами» – всеми законченными статьями Эйхенбаума о Толстом, что объединяет отдельные исследования в единый текст, позволяющий пройти жизнь и творчество классика на три раза.
То есть, книгу «Работы о Льве Толстом» лучше всего сравнить с неспешным и крайне тщательным спецсеминаром, не только дающим «новый матерьял», но и создающим все условия для его усвоения – и это выдающаяся, я бы даже сказал великая книга (не только объёмом), позволяющая погрузиться в наследие вечно актуального классика просто по уши и получить массу чувственного наслаждения от умного и изумительно построенного интеллектуального нарратива, совмещающего приятное (беллетристически биографические куски в духе ЖЗЛ) с полезным (наблюдения над поэтикой и расширенное воссоздание контекста эпохи).
Иногда с контекстом Эйхенбаум даже перебарщивает – конец книги о «Пятидесятых», когда Толстой отрабатывает свой метод на примере «малых форм» и задумывается над большими романами (а только они и могут противопоставить его величие мелкотравчатости тогдашней литературной кумирни) и, следовательно, погружается в обдумывание «главных вопросов эпохи» (освобождение крестьянства и положение женщин), забит пересказами споров и текстов на политические темы.
Понятно, что без этого не обойтись, так как важно дать максимально полное представление о начальных (и постоянно менявшихся) взглядах (и даже не взглядах, но, как настаивает Эйхенбаум, понятиях) классика, которые затем воплощаются в художественных образах и самом строе письма, его интонационных особенностях и ритме, входящем в противоречие с общепринятыми тогда (да и теперь) беллетристическими подходами.
Гораздо интереснее, разумеется, культурно-литературный фон пятидесятых с постепенным взрослением Толстого и его метаниями (писатель или не писатель? Не литератор, но помещик), войной, ранним успехом первых очерков, приёмом в столице и тёрками с прозаиками и поэтами, которые (вплоть до Тургенева и уже тогда, за исключением Фета) вызывали в Льве Николаевиче нешуточное раздражение.
Должен ли прозаик вариться внутри литературного поля, как считал Тургенев, не занимаясь ничем, кроме писанины или же, напротив, следует максимально дистанцироваться от журнальных кругов, чтобы сохранить себя, самостоятельность и оригинальность, занимаясь, помимо повестей и рассказов, реальной работой?
Самые увлекательные страницы «Пятидесятых» посвящены разбору поэтики – тому, как Толстой пробует разные жанры и дискурсы для того, чтобы совпасть с текущей литературной ситуацией или же, напротив, выпасть из неё.
Вскрытие приёма здесьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Книга Бориса Эйхенбаума «Молодой Толстой», выпущенная «Кабинетным учёным» в конце прошлого года, настолько поразила меня свежестью наблюдений за биографией Толстого, порождающей его поэтику «карандашных рисунков без тени», растущей из самонаблюдения и дневников, что я выписал через «Лабиринт» огромный, с джойсовского «Улисса» том всех толстовских штудий Эйхенбаума, вышедший в издательстве Санкт-Петербургского университета в 2009 году.
Спасибо Косте Львову, что подсказал и про дополнительный он-лайн магазин (я до этого только репертуаром «Озона» обходился), а также про другие толстовские книги Эйхенбаума, продолжившие линию «Молодого Толстого»: это отдельные монографии про жизнь и творчество классика в 50-х, 60-х и 70-х годах, выходивших на протяжении жизни литературоведа разными книгами и, кажется, впервые объединённые в один том.
Незадолго до смерти, Эйхенбаум начал писать обобщающий труд о Льве Николаевиче, но не успел его построить, доведя свою монографию, базирующуюся на пересечении сразу нескольких контекстов (биографического, контекстуального и технологического), только до конца 50-х (Толстой в «Современнике» и его взаимоотношения с Белинским), то есть заново как бы переоформил материал, вошедший в две первые части толстовского квартета – совсем ранние годы прото-становления и начальной поры из «Молодого Толстого» и первые опыта Льва Николаевича в прозе (два первых тома повестей и рассказов его стереотипного собрания сочинений), который я планирую прочесть уже после того, как закончу монографии, сгруппированные вокруг написания «Войны и мира», а также «Анны Карениной».
Видимо, для «закрепления материала».
Надо сказать, что петербургский том замечательно составлен и оформлен – с обширными комментариями, большой вступительной статьей (правда, не самой удачной), а также «дополнительными материалами» – всеми законченными статьями Эйхенбаума о Толстом, что объединяет отдельные исследования в единый текст, позволяющий пройти жизнь и творчество классика на три раза.
То есть, книгу «Работы о Льве Толстом» лучше всего сравнить с неспешным и крайне тщательным спецсеминаром, не только дающим «новый матерьял», но и создающим все условия для его усвоения – и это выдающаяся, я бы даже сказал великая книга (не только объёмом), позволяющая погрузиться в наследие вечно актуального классика просто по уши и получить массу чувственного наслаждения от умного и изумительно построенного интеллектуального нарратива, совмещающего приятное (беллетристически биографические куски в духе ЖЗЛ) с полезным (наблюдения над поэтикой и расширенное воссоздание контекста эпохи).
Иногда с контекстом Эйхенбаум даже перебарщивает – конец книги о «Пятидесятых», когда Толстой отрабатывает свой метод на примере «малых форм» и задумывается над большими романами (а только они и могут противопоставить его величие мелкотравчатости тогдашней литературной кумирни) и, следовательно, погружается в обдумывание «главных вопросов эпохи» (освобождение крестьянства и положение женщин), забит пересказами споров и текстов на политические темы.
Понятно, что без этого не обойтись, так как важно дать максимально полное представление о начальных (и постоянно менявшихся) взглядах (и даже не взглядах, но, как настаивает Эйхенбаум, понятиях) классика, которые затем воплощаются в художественных образах и самом строе письма, его интонационных особенностях и ритме, входящем в противоречие с общепринятыми тогда (да и теперь) беллетристическими подходами.
Гораздо интереснее, разумеется, культурно-литературный фон пятидесятых с постепенным взрослением Толстого и его метаниями (писатель или не писатель? Не литератор, но помещик), войной, ранним успехом первых очерков, приёмом в столице и тёрками с прозаиками и поэтами, которые (вплоть до Тургенева и уже тогда, за исключением Фета) вызывали в Льве Николаевиче нешуточное раздражение.
Должен ли прозаик вариться внутри литературного поля, как считал Тургенев, не занимаясь ничем, кроме писанины или же, напротив, следует максимально дистанцироваться от журнальных кругов, чтобы сохранить себя, самостоятельность и оригинальность, занимаясь, помимо повестей и рассказов, реальной работой?
Самые увлекательные страницы «Пятидесятых» посвящены разбору поэтики – тому, как Толстой пробует разные жанры и дискурсы для того, чтобы совпасть с текущей литературной ситуацией или же, напротив, выпасть из неё.
Вскрытие приёма здесь
Ярмарка нон/фикшн в Гостином Дворе
lj_paslen
05-01-2020 18:01
Каждый год я хожу на нон/фикшн и снимаю людей, так как книги снимать менее интересно.
Это и жанр другой, и специфика: книги, конечно, живописные и яркие, но не такие живые.
В прошлом году все переживали, что в ЦДХ нон/фикшн проходит в последний раз и всё может, таким образом, закончиться.
Я был совершенно спокоен по этому поводу, впрочем, как и по всем иным: во-первых, не кончится, раз уж это успешное коммерческое предприятие (и нынешняя нон/фикшн это только подтвердила, став самым посещаемым мероприятием в истории обновлённого Гостиного двора), а, во-вторых, привыкая опираться только на самого себя, становишься несколько, э-э-э-э-э]6 равнодушным к изменениями общего климата - уж сколько их там, на другом берегу, упало в бездну небытия, журналов, институций, издательств, всего-всего.
Уйдёт одно - придёт другое.
А не придёт - будем жить старым дедовским образом, тем более, что за эти, тучные для книг годы, накуплено столько, что можно читать без простоя на годы вперед.
Для того, чтобы огорчаться закрытию институций, нужно иметь к ним какое-то отношение, хотя бы самое минимальное, однако, чаще всего, люди у нас выстраивают эти самые институции чисто для себя, без учёта других людей, какую бы заинтересованность в стороннем наблюдении, при этом, не манифестировались.
Таким деятелям важно получить финансирование, стать нужными "членами и членками общества", использовать свои институции в качестве орудий самопродвижения, из-за чего сути мало, а пафоса много.
Чем меньше пользы, тем больше пафоса нужности.
Пожмешь плечами, да и пройдёшь мимо завываний об участи очередного уникального редакционного коллектива.
Если круглогодично следишь за новинками, особых новостей на нон/фикшн не бывает.
Это, конечно, усилие и труд - быть в курсе и знать, кто на что способен, но эту работу я ведь и так делаю - без какой бы то ни было привязки к месту.
Прихожу обычно домой без покупок.
Если только с подарками, которых много не бывает.
Поэтому, на первый план выходят не книги, но люди (а это значит, что неважно, ЦДХ или Гостиный Двор, разница их кубатур и условий кондиционирования), хотя, конечно, книги лучше людей.
Тем более, что в культурной отрасли работают не самые приятные индивиды.
Видимо, работа отсасывает из людей всё самое лучшее, оставляя на поверхности лишь полые их оболочки.
Но есть ещё помощники культурных делателей и посетители, бескорыстные в своём стремлении стать лучше или развлечься.
Даже если развлечься.
На нон/фикшн можно снимать почти в упор, делать портреты умных и интеллигентных лиц, а фотографии, порой, бывают лучше книг, например, сразу всей художественной литературы (худла), взятого скопом.
В этот раз на ярмарке выделили отдельный раздел комиксов и, как бы меня не корёжило от рисованных романов, я не могу не приветствовать знаки патентованного варварства в самом центреМосквы, где уснул человек ярмарочного поля.
С удовлетворением отмечая, что в отсеке этом меньше всего посетителей.
Там так же пусто, как и в национальных "павильонах" с изданиями на иных языках, куда идут не за бумагой, но за светом и пластиком, за дизайном, исподволь повышающем самооценку даже и проходящего мимо.
На ярмарке ещё мало отсеков иноагентов и культурных институций, издательства преобладают, но уже заметны галереи и антикварные лавки.
Хорошо, если далее доля не издательств будет возрастать, вместе с посольствами магазинов и организаций, вроде "Мемориала", чтобы книжная ярмарка, наконец, превратилась в то, что она сублимирует - завязь творческих сил, безотносительно способов производства.
Ну, а пока главное достоинство нового месторасположения нон/фикшн - дорога к Гостиному Двору, идущая через самый что ни на есть центрнашейродны.
Стоит признаться: меня всегда напрягала и напрягает дорога к Новой Третьяковке через Крымский мост, служащий любому визиту скобками феноменологического отчуждения.
...всё равно как Лету пересекаешь...
ЦДХ стоит отдельно, внутри зоны отчуждения - это значит, что всё, что здесь происходит захватить уже целиком не может: остранение непобедимо и имплантирует внутрь воспринимателя такую прохладцу, которая и целиком не захватывает и проникнуться не даёт.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Каждый год я хожу на нон/фикшн и снимаю людей, так как книги снимать менее интересно.
Это и жанр другой, и специфика: книги, конечно, живописные и яркие, но не такие живые.
В прошлом году все переживали, что в ЦДХ нон/фикшн проходит в последний раз и всё может, таким образом, закончиться.
Я был совершенно спокоен по этому поводу, впрочем, как и по всем иным: во-первых, не кончится, раз уж это успешное коммерческое предприятие (и нынешняя нон/фикшн это только подтвердила, став самым посещаемым мероприятием в истории обновлённого Гостиного двора), а, во-вторых, привыкая опираться только на самого себя, становишься несколько, э-э-э-э-э]6 равнодушным к изменениями общего климата - уж сколько их там, на другом берегу, упало в бездну небытия, журналов, институций, издательств, всего-всего.
Уйдёт одно - придёт другое.
А не придёт - будем жить старым дедовским образом, тем более, что за эти, тучные для книг годы, накуплено столько, что можно читать без простоя на годы вперед.
Для того, чтобы огорчаться закрытию институций, нужно иметь к ним какое-то отношение, хотя бы самое минимальное, однако, чаще всего, люди у нас выстраивают эти самые институции чисто для себя, без учёта других людей, какую бы заинтересованность в стороннем наблюдении, при этом, не манифестировались.
Таким деятелям важно получить финансирование, стать нужными "членами и членками общества", использовать свои институции в качестве орудий самопродвижения, из-за чего сути мало, а пафоса много.
Чем меньше пользы, тем больше пафоса нужности.
Пожмешь плечами, да и пройдёшь мимо завываний об участи очередного уникального редакционного коллектива.
Если круглогодично следишь за новинками, особых новостей на нон/фикшн не бывает.
Это, конечно, усилие и труд - быть в курсе и знать, кто на что способен, но эту работу я ведь и так делаю - без какой бы то ни было привязки к месту.
Прихожу обычно домой без покупок.
Если только с подарками, которых много не бывает.
Поэтому, на первый план выходят не книги, но люди (а это значит, что неважно, ЦДХ или Гостиный Двор, разница их кубатур и условий кондиционирования), хотя, конечно, книги лучше людей.
Тем более, что в культурной отрасли работают не самые приятные индивиды.
Видимо, работа отсасывает из людей всё самое лучшее, оставляя на поверхности лишь полые их оболочки.
Но есть ещё помощники культурных делателей и посетители, бескорыстные в своём стремлении стать лучше или развлечься.
Даже если развлечься.
На нон/фикшн можно снимать почти в упор, делать портреты умных и интеллигентных лиц, а фотографии, порой, бывают лучше книг, например, сразу всей художественной литературы (худла), взятого скопом.
В этот раз на ярмарке выделили отдельный раздел комиксов и, как бы меня не корёжило от рисованных романов, я не могу не приветствовать знаки патентованного варварства в самом центре
С удовлетворением отмечая, что в отсеке этом меньше всего посетителей.
Там так же пусто, как и в национальных "павильонах" с изданиями на иных языках, куда идут не за бумагой, но за светом и пластиком, за дизайном, исподволь повышающем самооценку даже и проходящего мимо.
На ярмарке ещё мало отсеков иноагентов и культурных институций, издательства преобладают, но уже заметны галереи и антикварные лавки.
Хорошо, если далее доля не издательств будет возрастать, вместе с посольствами магазинов и организаций, вроде "Мемориала", чтобы книжная ярмарка, наконец, превратилась в то, что она сублимирует - завязь творческих сил, безотносительно способов производства.
Ну, а пока главное достоинство нового месторасположения нон/фикшн - дорога к Гостиному Двору, идущая через самый что ни на есть центрнашейродны.
Стоит признаться: меня всегда напрягала и напрягает дорога к Новой Третьяковке через Крымский мост, служащий любому визиту скобками феноменологического отчуждения.
...всё равно как Лету пересекаешь...
ЦДХ стоит отдельно, внутри зоны отчуждения - это значит, что всё, что здесь происходит захватить уже целиком не может: остранение непобедимо и имплантирует внутрь воспринимателя такую прохладцу, которая и целиком не захватывает и проникнуться не даёт.