Рецензия на интеллектуальную биографию Вальтера Беньямина, полностью опубликованная в "Знание/Сила"
lj_paslen
14-04-2020 22:44
Для человека, обучавшегося в советской школе и социалистическом вузе, философия – штука максимально серьёзная, существующая в виде пухлых и пыльных томов без картинок, но обязательно с золотым обрезом.
На таком фоне фигура Беньямина кажется если не сомнительной, то крайне подозрительной – единственными законченными, выверенными и изданными при жизни авторскими книгами его являются две «докторские» (про романтическую критику и барочную драму); всё прочее существует в черновиках и вариантах, папках и намерениях.
В этом смысле, Беньямин похож на античного автора, дошедшего до нас в разрозненных следах и следах следов, погружённых в коллективное герменевтическое творчество.
Это, с одной стороны, требует к Беньямину априорного доверия – ведь если он сформулировал в тексте очередную свою «фигуру мысли» (ассоциативный сгусток непонятной, порой, этиологии) так, а не иначе, значит имел ввиду что-то конкретное, но оставшееся за кадром, а, с другой, делает творчество мыслителя максимально камерным и личным.
Ковыряясь в черновиках и незаконченных вариантах, в отсутствии целого, читатель Беньямина присваивает его тексты себе, автоматически переводя принципиальную незавершённость на язык собственного понимания – достраивая рукописи до завершения логической конструкции у себя в голове.
Вечная неприкаянность Беньямина, никогда не имевшего собственного дома, постоянной семьи, родины, институции, где мог бы преподавать или издаваться, и даже полноценных публикаций, не говоря уже об отдельных книгах, подаётся авторами его всеобъемлющей биографии, потянувшей на том, объёмом с джойсовского «Улисса», как очевидное проявление подлинности.
Если ничего не знать о нынешнем культе Беньямина или включить остранение, метания его выглядят не сильно симпатичными – как импульсы человека, ни в чём не твердого, ни на чём конкретно не зафиксированного и берущегося одновременно за десятки противоречивых тем, сочетая, как это любили сюрреалисты (их Беньямин ценил, с ними дружил и многое от них, кстати, перенял) в одной плоскости пальто и швейную машинку.
Возможно, ещё и поэтому, авторы биографии Ховард Айленд и Майкл У. Дженнингс массу внимания и сил уделяют форме своего сквозного повествования, показывающего Беньямина автором, развивающим набор одних и тех же идей и приёмов («фигуры мысли», монтажное письмо, центон, палимпсест), когда подзаголовок «критическая мысль» способно прочитываться двояко.
С одной стороны, это – жизнь критика, поставляющего тексты, преобразующего «вещество жизни» в страницы удивительной красоты и точности, но, с другой стороны, обстоятельства существования Беньямина выглядят (особенно на фоне густого исторического замеса) такими обречённо-трагическими, что его жизнь и в самом деле начинает выглядеть максимально критичной – всё время находящейся на грани.
Как любой антик, Беньямин, прежде всего, оказывается потенциальным автором, то есть, человеком принципиально не состоявшимся – в этом смысле более трагической оказывается разве что судьба Шуберта, умершего ещё более молодым, так и не услышав большую часть из написанного и завершённого.
Беньямин прожил немногим больше Шуберта, но сумел сделать в разы меньше: очень уж ему со временем мировых катаклизмов не повезло.
В книге Айленд и Дженнингса, построенной по биографическому принципу, убедительно показано, что Беньямина мотало всегда в сторону «острия исторической атаки».
Именно это и не давало сосредоточиться ему на систематическом и регулярном письме.
Коллеги, сумевшие найти нычку или вписаться в институциональность (Хайдеггер, с которым Беньямин учился или Адорно, которому Вальтер поначалу наставничал, чтобы позже превратиться в его строптивого подопечного), несмотря на меньшие размеры дарований, оставили гораздо большее наследие – те самые «тома для библиотеки», которыми теперь пугают абитуриентов.
Впрочем, не каждый рассеянный молодой человек, с повадками потенциального гения может оказаться стоящим профессионалом – жанр афоризма и фрагмента, которыми Беньямин владел в совершенстве, предполагают совсем иное дискурсивное состояние пишущего: беглый взгляд наброска устроен иначе и напоминает КВН – главное здесь компактность ответа и остроумие упаковки, не обременённой доказательствами.
Таковыми являются «фигуры мысли», составляющие тексты Беньямина – и это его собственное определение (у него фельетон под таким названием имеется), которое авторы биографии расшифровывают, как «фирменный беньяминовскийЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Для человека, обучавшегося в советской школе и социалистическом вузе, философия – штука максимально серьёзная, существующая в виде пухлых и пыльных томов без картинок, но обязательно с золотым обрезом.
На таком фоне фигура Беньямина кажется если не сомнительной, то крайне подозрительной – единственными законченными, выверенными и изданными при жизни авторскими книгами его являются две «докторские» (про романтическую критику и барочную драму); всё прочее существует в черновиках и вариантах, папках и намерениях.
В этом смысле, Беньямин похож на античного автора, дошедшего до нас в разрозненных следах и следах следов, погружённых в коллективное герменевтическое творчество.
Это, с одной стороны, требует к Беньямину априорного доверия – ведь если он сформулировал в тексте очередную свою «фигуру мысли» (ассоциативный сгусток непонятной, порой, этиологии) так, а не иначе, значит имел ввиду что-то конкретное, но оставшееся за кадром, а, с другой, делает творчество мыслителя максимально камерным и личным.
Ковыряясь в черновиках и незаконченных вариантах, в отсутствии целого, читатель Беньямина присваивает его тексты себе, автоматически переводя принципиальную незавершённость на язык собственного понимания – достраивая рукописи до завершения логической конструкции у себя в голове.
Вечная неприкаянность Беньямина, никогда не имевшего собственного дома, постоянной семьи, родины, институции, где мог бы преподавать или издаваться, и даже полноценных публикаций, не говоря уже об отдельных книгах, подаётся авторами его всеобъемлющей биографии, потянувшей на том, объёмом с джойсовского «Улисса», как очевидное проявление подлинности.
Если ничего не знать о нынешнем культе Беньямина или включить остранение, метания его выглядят не сильно симпатичными – как импульсы человека, ни в чём не твердого, ни на чём конкретно не зафиксированного и берущегося одновременно за десятки противоречивых тем, сочетая, как это любили сюрреалисты (их Беньямин ценил, с ними дружил и многое от них, кстати, перенял) в одной плоскости пальто и швейную машинку.
Возможно, ещё и поэтому, авторы биографии Ховард Айленд и Майкл У. Дженнингс массу внимания и сил уделяют форме своего сквозного повествования, показывающего Беньямина автором, развивающим набор одних и тех же идей и приёмов («фигуры мысли», монтажное письмо, центон, палимпсест), когда подзаголовок «критическая мысль» способно прочитываться двояко.
С одной стороны, это – жизнь критика, поставляющего тексты, преобразующего «вещество жизни» в страницы удивительной красоты и точности, но, с другой стороны, обстоятельства существования Беньямина выглядят (особенно на фоне густого исторического замеса) такими обречённо-трагическими, что его жизнь и в самом деле начинает выглядеть максимально критичной – всё время находящейся на грани.
Как любой антик, Беньямин, прежде всего, оказывается потенциальным автором, то есть, человеком принципиально не состоявшимся – в этом смысле более трагической оказывается разве что судьба Шуберта, умершего ещё более молодым, так и не услышав большую часть из написанного и завершённого.
Беньямин прожил немногим больше Шуберта, но сумел сделать в разы меньше: очень уж ему со временем мировых катаклизмов не повезло.
В книге Айленд и Дженнингса, построенной по биографическому принципу, убедительно показано, что Беньямина мотало всегда в сторону «острия исторической атаки».
Именно это и не давало сосредоточиться ему на систематическом и регулярном письме.
Коллеги, сумевшие найти нычку или вписаться в институциональность (Хайдеггер, с которым Беньямин учился или Адорно, которому Вальтер поначалу наставничал, чтобы позже превратиться в его строптивого подопечного), несмотря на меньшие размеры дарований, оставили гораздо большее наследие – те самые «тома для библиотеки», которыми теперь пугают абитуриентов.
Впрочем, не каждый рассеянный молодой человек, с повадками потенциального гения может оказаться стоящим профессионалом – жанр афоризма и фрагмента, которыми Беньямин владел в совершенстве, предполагают совсем иное дискурсивное состояние пишущего: беглый взгляд наброска устроен иначе и напоминает КВН – главное здесь компактность ответа и остроумие упаковки, не обременённой доказательствами.
Таковыми являются «фигуры мысли», составляющие тексты Беньямина – и это его собственное определение (у него фельетон под таким названием имеется), которое авторы биографии расшифровывают, как «фирменный беньяминовский
Мои твиты
lj_paslen
07-04-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 13:53: Вангую рост интереса к античным текстам: "Божество любит являться нам ночью и открывать завесу над нашим грядущим,… https://t.co/PDrLrvAZmX
- Пн, 14:02: Приступ творческой активности на фоне мартовских изменений улицы Печерской https://t.co/jnnioPfRIL
- Пн, 14:18: Доктор, я маньяк? Почему в нестандартных, самостоятельно сшитых масках, изображения которых заполнили все соцсети,… https://t.co/EnKSr9CWtW
- Пн, 21:14: В Челябинске один из самых высоких уровней сознательной самоизоляции, причём, хорошо видно как уральские, урало-сиб… https://t.co/xYyiJoOjVV
- Вт, 05:31: Коронанарратив Улицы исцелимых или Критика погоды (5): тайные комнаты, иные голоса, чужие миры https://t.co/28XuePakma
Коронанарратив Улицы исцелимых или Критика погоды (5): тайные комнаты, иные голоса, чужие миры
lj_paslen
07-04-2020 05:31
Когда на каждый выход в магазин следует решаться и морально готовиться чуть ли не как к выходу в открытый космос (главные опасности живут обычно в восприятии) жор становится не меньше, но обдуманнее, что ли, поскольку разархивирован и попадается в сферу повседневных желаний, в основном, набор самых привычных продуктов – в магазин ходят как раз за ними, а не за каперсами да анчоусами, тем более, что после введения правительством Медведева продуктовых санкций, наказывающих не столько Европу, сколько Челябинск и Воронеж, повсеместных анчоусов в магазинах не стало, если только в качестве исключения, которые, как раз и скотомизируются (алое подчёркивание) «в минуты роковые» и «средь волнения».
Неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог…
Еда становится более монотонной, так как важно растянуть ассортимент и репертуар на подольше – чтобы зайти на второй и, тем более, третий круг с, что называется, оттяжечкою переутомления.
Кстати, именно из-за этой экономии усилий многие действия, казавшиеся важным и даже первоочередными, отменяются – например, постоянный подсчет калорий: хорошо выглядеть – соблазн социальный, для себя же, тем более в ситуации «Один дома», можно и кровать не заправлять.
Все равно же постоянно рядом с изголовьем трешься.
Телеграмм-каналы уже отписались о росте продаж «Чумы» Альбера Камю и «Любви во время чумы» Габриэля Гарсиа Маркеса, тогда как интересоваться следует «Путешествием вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра, переживающей сегодня вполне законные пять минут славы.
Никогда не следует веритьнезнакомцам заголовкам – особенно «в мире художественной литературы», оперирующем многоэтажными, многосоставными метафорами: понятно же, что у Камю и, тем более, у Маркеса имеется ввиду, мягко говоря, не настоящая чума.
Тем более, что CODVID19 почти сразу же стал «общим местом» и «большим трендом» с практически порушенными связями между «правдой» и «реальностью», когда означаемое и означающее разбегаются на максимальное расстояние друг от друга (никогда такого не было, и вот опять), расходятся практически по полюсам.
Через пандемию, совсем как через валюту, имеющую повсеместное хождение и легко конвертируемую в наличность какого хочешь государства, можно выразить практически любые темы.
Это, впрочем, на примере туберкулеза, рака и СПИДа еще Сьюзен Сонтаг в книге «Болезнь как метафора» (1977) сформулировала.
«Разумеется, невозможно думать без метафор. Но это не значит, что от некоторых метафор нельзя абстрагироваться или попытаться избавиться. Поскольку любое мышление – интерпретация. И не всегда неправильно быть “против” интерпретаций…» (92)
Поскольку «вездесущие, в метафорическом смысле, болезни… определяют новые, критические стандарты индивидуального здоровья и выражают чувство неудовлетворенности обществом в целом. В отличие от елизаветинских метафор – в которых слышались жалобы на некое неявное общественное зло или бедствие, в свою очередь, передающееся отдельной личности, – современные метафоры предполагают глубокую пропасть между личностью и обществом, притом что общество воспринимается как враг первой. В этих образах общество предстает не только утратившим равновесие, но репрессивным…» (72 – 73).
Чуть дальше, объясняя как «метафора рака» или туберкулеза становится орудием отрицания урбанизма (города токсичны и канцерогенны), Сонтаг цитирует Мандельштама, сравнивающего чтение стихов Пастернака с обновлением легких («…горло прочистить, дыхание укрепить… это – кумыс после американского молока…») для того, чтобы на читателя полыхнуло неупоминаемым в тексте Иосифом Бродским, его беседами с друзьями в узком нью-йоркском кругу.
Да, единственное что мы достигли, в сравнении с эпистемой елизаветинских времен – конкретика претензий, безответно предъявляемой миру слабым и беспомощным ъектом (алое подчёркивание).
Вот почему наши мертвые кажутся нам такими наивными, а мы сами себе – вынужденно прозорливыми.
Общее движение мира вперед (?) конструирует или же насильно [не спрашивая разрешения] сообщает своим пассажирам «новые знания», все сильней и сильней отчуждая нас неЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Когда на каждый выход в магазин следует решаться и морально готовиться чуть ли не как к выходу в открытый космос (главные опасности живут обычно в восприятии) жор становится не меньше, но обдуманнее, что ли, поскольку разархивирован и попадается в сферу повседневных желаний, в основном, набор самых привычных продуктов – в магазин ходят как раз за ними, а не за каперсами да анчоусами, тем более, что после введения правительством Медведева продуктовых санкций, наказывающих не столько Европу, сколько Челябинск и Воронеж, повсеместных анчоусов в магазинах не стало, если только в качестве исключения, которые, как раз и скотомизируются (алое подчёркивание) «в минуты роковые» и «средь волнения».
Еда становится более монотонной, так как важно растянуть ассортимент и репертуар на подольше – чтобы зайти на второй и, тем более, третий круг с, что называется, оттяжечкою переутомления.
Кстати, именно из-за этой экономии усилий многие действия, казавшиеся важным и даже первоочередными, отменяются – например, постоянный подсчет калорий: хорошо выглядеть – соблазн социальный, для себя же, тем более в ситуации «Один дома», можно и кровать не заправлять.
Все равно же постоянно рядом с изголовьем трешься.
Телеграмм-каналы уже отписались о росте продаж «Чумы» Альбера Камю и «Любви во время чумы» Габриэля Гарсиа Маркеса, тогда как интересоваться следует «Путешествием вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра, переживающей сегодня вполне законные пять минут славы.
Никогда не следует верить
Тем более, что CODVID19 почти сразу же стал «общим местом» и «большим трендом» с практически порушенными связями между «правдой» и «реальностью», когда означаемое и означающее разбегаются на максимальное расстояние друг от друга (никогда такого не было, и вот опять), расходятся практически по полюсам.
Через пандемию, совсем как через валюту, имеющую повсеместное хождение и легко конвертируемую в наличность какого хочешь государства, можно выразить практически любые темы.
Это, впрочем, на примере туберкулеза, рака и СПИДа еще Сьюзен Сонтаг в книге «Болезнь как метафора» (1977) сформулировала.
«Разумеется, невозможно думать без метафор. Но это не значит, что от некоторых метафор нельзя абстрагироваться или попытаться избавиться. Поскольку любое мышление – интерпретация. И не всегда неправильно быть “против” интерпретаций…» (92)
Поскольку «вездесущие, в метафорическом смысле, болезни… определяют новые, критические стандарты индивидуального здоровья и выражают чувство неудовлетворенности обществом в целом. В отличие от елизаветинских метафор – в которых слышались жалобы на некое неявное общественное зло или бедствие, в свою очередь, передающееся отдельной личности, – современные метафоры предполагают глубокую пропасть между личностью и обществом, притом что общество воспринимается как враг первой. В этих образах общество предстает не только утратившим равновесие, но репрессивным…» (72 – 73).
Чуть дальше, объясняя как «метафора рака» или туберкулеза становится орудием отрицания урбанизма (города токсичны и канцерогенны), Сонтаг цитирует Мандельштама, сравнивающего чтение стихов Пастернака с обновлением легких («…горло прочистить, дыхание укрепить… это – кумыс после американского молока…») для того, чтобы на читателя полыхнуло неупоминаемым в тексте Иосифом Бродским, его беседами с друзьями в узком нью-йоркском кругу.
Да, единственное что мы достигли, в сравнении с эпистемой елизаветинских времен – конкретика претензий, безответно предъявляемой миру слабым и беспомощным ъектом (алое подчёркивание).
Вот почему наши мертвые кажутся нам такими наивными, а мы сами себе – вынужденно прозорливыми.
Общее движение мира вперед (?) конструирует или же насильно [не спрашивая разрешения] сообщает своим пассажирам «новые знания», все сильней и сильней отчуждая нас не
Приступ творческой активности на фоне мартовских изменений улицы Печерской
lj_paslen
06-04-2020 14:01
Если можешь не писать - не пиши Льва Толстого - фраза зрелого человека.
У него уже многое уравновешенно, а поводов к письму все меньше и меньше.
Так пересыхает графомания.
Начинает пересыхать.
Есть однако моменты, когда все, что думается кажется удачным и каждая фраза зажигает искру - вот как сейчас, когда проснулся посреди ночи, высморкался, и потекло.
Не знаю, что произошло и какое сцепление чего подхватило, но чувство это похоже не ожог линзой; на ожог лужей, покрытой шугой, куда головой провалился по пояс.
На территорию огненных букв, зажигающихся во лбу неотвратимым возмездием всего предыдущего покоя.
Когда все оживает, обретает смысл, танцует и легко формулируется, вспыхивает физиологическим возбуждением, приятно напрягаясь (нагреваясь, но не перегреваясь, так как ум, все же, не должен заходить за разум), как если увидел сексуальный объект, привлекательнее обычного среднего, любая строка продолжает себя сама, почти без моего участия.
Я только записываю.
За окном кряхтит ночная птица, словно бы клювом качая воду из кулера.
Она не пролетает мимо, но явно сидит на ветке и скрипит, вместе с веткой, вновь обретающей гибкость.
Или это проснулись утки и гуси. На заднем плане вплетают прозрачную рвань поселковые псы; светает.
Сделаю-ка я заготовку, подумалось вскрытие приема и мозг привычно ускорился, набирая обороты.
Некоторые называют такойгон полет «гнать волну» (по сообщению Сергея Чупринина, авторство определения, если не ошибаюсь Владимира Огнева).
Меня всегда восхищает (как ту сороконожку) темп перебора вариантов, осознавать который я не успеваю.
Мозг все делает сам, предпочитая одни слова другим, отбирая эпитеты и мысли, направление их развития и веера подтекстов в каждом конкретном случае, ещё до того, как я успеваю их осознать и тем более записать.
Извилины сейчас танцуют сами, без участия самосознания.
Голова вообще работает быстрее конечностей. Вспомнить случаи, когда это в жизни мешает.
Пришла младшая кошка (рыжая Василиса) и трется мне о ногу, как бы непрозрачно намекая на время кормежки, совпадающей с тявканьем будильника.
Я продолжаю терзать телефон, которым почти не пользуюсь для звонков и голосовых сообщений, так как мышление опережает письмо, а мозг опережает пальцы.
Потом говорю с отцом, прошеркавшим из спальни на кухню и территория возбуждения начинает сужаться.
Важно добавить, что это не «мутный вал вдохновения», не «минута - и стихи спокойно потекут», но процесс совпадающий в очертаниях с самим собой; более всего напоминая залитую солнцем земляничную поляну, где от резкого, контрастного освещения видна каждая ягода.
Облака - вот что важно в этой метонимии, облака и тени от них, таранящие днищем своим земляничные веснушки.
Облака, определяющие световой ландшафт безмолвным пробегом и зависимые от силовых полей, ветра и настроения погоды, но никак от воли человеческой.
(на этом обрывается запись, но не приступ энтузиазма)
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Если можешь не писать - не пиши Льва Толстого - фраза зрелого человека.
У него уже многое уравновешенно, а поводов к письму все меньше и меньше.
Так пересыхает графомания.
Начинает пересыхать.
Есть однако моменты, когда все, что думается кажется удачным и каждая фраза зажигает искру - вот как сейчас, когда проснулся посреди ночи, высморкался, и потекло.
Не знаю, что произошло и какое сцепление чего подхватило, но чувство это похоже не ожог линзой; на ожог лужей, покрытой шугой, куда головой провалился по пояс.
На территорию огненных букв, зажигающихся во лбу неотвратимым возмездием всего предыдущего покоя.
Когда все оживает, обретает смысл, танцует и легко формулируется, вспыхивает физиологическим возбуждением, приятно напрягаясь (нагреваясь, но не перегреваясь, так как ум, все же, не должен заходить за разум), как если увидел сексуальный объект, привлекательнее обычного среднего, любая строка продолжает себя сама, почти без моего участия.
Я только записываю.
За окном кряхтит ночная птица, словно бы клювом качая воду из кулера.
Она не пролетает мимо, но явно сидит на ветке и скрипит, вместе с веткой, вновь обретающей гибкость.
Или это проснулись утки и гуси. На заднем плане вплетают прозрачную рвань поселковые псы; светает.
Сделаю-ка я заготовку, подумалось вскрытие приема и мозг привычно ускорился, набирая обороты.
Некоторые называют такой
Меня всегда восхищает (как ту сороконожку) темп перебора вариантов, осознавать который я не успеваю.
Мозг все делает сам, предпочитая одни слова другим, отбирая эпитеты и мысли, направление их развития и веера подтекстов в каждом конкретном случае, ещё до того, как я успеваю их осознать и тем более записать.
Извилины сейчас танцуют сами, без участия самосознания.
Голова вообще работает быстрее конечностей. Вспомнить случаи, когда это в жизни мешает.
Пришла младшая кошка (рыжая Василиса) и трется мне о ногу, как бы непрозрачно намекая на время кормежки, совпадающей с тявканьем будильника.
Я продолжаю терзать телефон, которым почти не пользуюсь для звонков и голосовых сообщений, так как мышление опережает письмо, а мозг опережает пальцы.
Потом говорю с отцом, прошеркавшим из спальни на кухню и территория возбуждения начинает сужаться.
Важно добавить, что это не «мутный вал вдохновения», не «минута - и стихи спокойно потекут», но процесс совпадающий в очертаниях с самим собой; более всего напоминая залитую солнцем земляничную поляну, где от резкого, контрастного освещения видна каждая ягода.
Облака - вот что важно в этой метонимии, облака и тени от них, таранящие днищем своим земляничные веснушки.
Облака, определяющие световой ландшафт безмолвным пробегом и зависимые от силовых полей, ветра и настроения погоды, но никак от воли человеческой.
(на этом обрывается запись, но не приступ энтузиазма)
Снегопад в марте. Снимки весеннего сада под самым последним снегом
lj_paslen
05-04-2020 16:51
Снег в качестве исключения, когда уже совсем не ждёшь, когда с улицы уже слезла зимняя кожа и все стремительно летит к весне - с мусором и ручьями, ветрами, постоянно нарушающими конвенцию и грязными окнами, на которых, за последние месяцы, уже наросла седая шерсть.
Выпадает сразу несколько месячных норм, обнуляя (вот слово, которое нам подарил високосный - интересно было бы отследить в поисковиках и фиксаторах количества словоупотребления, когда годами не было ни гроша, да вдруг обвал вверх) бег к отсутствующей цели, теплу, сухой земленевольно припадая, расширению горизонтов и расчищению зрения, с которого словно бы снимается слой седой шерсти.
Интенсивный снегопад падает на посёлок точно театральный занавес (четвёртая стена это же и есть окно дома или квартиры с неповторимым запахом конкретного жилища), задающий направление в сторону спектакля.
Мне сложно описать эти эмоции, с одной стороны, связанные с обновлением картинки, а с другой - ощущением преходящести момента, который вот он был, да, вскорости, весь вышел.
Это может быть широкоформатный спектакль, если после снегопада выходит похолодание в белой шубе и снег растягивается на несколько дней - лежит повсюду, постепенно темнея и съёживаясь, а может быть представление в течении антракта, перерыва между двумя продолжительными действиями, тем более, что я обожаю продолжительные постановки методом погружения.
Пост-искусство тем пленяет, незаметно распространяясь по жизни как плесень, что он неотделимо от жизни, неотдалимо от повседневных дел, но является частью их, умозрительной упаковкой, на которую горазд изощрённый разум.
Ты же знаешь меня и как я устроен: посреди заснеженного сада мы вывешиваем белье после того, как закончена стирка в гостевом домике и оно будет хрустеть, когда снимаешь его с верёвки на фоне забелённого пятачка (плитку станет видно чуть позже, когда родители поработают в выходные ломиком, снег раскрошится и сойдёт на последней остановке перед конечной): во время глажки оно будет пахнуть тем днем, который более уже не вернётся.
Внутри весны возникает белый квадрат, точно рама, охочая до любых изображений и являющийся суммой всех испарившихся напластований, сгоревших на свежем, прогревшемся воздухе уже после того, как лес облысел и избавился от остатков седого причесона: склоны соснового бора с корневищами в виде задубелых вен и пожелтевших иголок, словно бы покрытых позолоченной патиной, вновь покрашены хной и готовы к активному образу жизни - такое ощущение, что весной деревья оттаивают и начинают разминаться ещё до того, как первые почки возвещают городу и околотку о внутренней своей активности.
Это автоматическое письмо, цель которого говорить не задумываясь - слова, возникающие на белом экране, оттаивают вслед за хвойными и проступают, точно прогалины.
Это автоматическое письмо, похожее на стихийное бедствие заключительного снегопада, вываливающего в финале из-под колосников остатки нарезанных блёсток, продолжающихся сыпаться ещё на поклонах.
Это автоматическое письмо перехода от снега к театру - и обратно: пост-искусство не знает границ и тем неинтересно, его не поймаешь.
Можно лишь чувствовать жанровый или семантический ореол, но, скорее всего, автор его не станет фиксироваться на авторстве, поскольку не слишком силён в теории, да и искусством интересуется не особо.
Тем более, пост-искусством, которое всегда внутри и почти никогда не артикулировано, поскольку существует вне театров и выставочных залов, галерей и концертных исполнений - оно есть перенасыщенная ткань обыденности, повседневность, переполненная избытком культуры, которую мы копили всю сознательную и, тем более, всю неосознанную, чтобы когда-нибудь выдать её всю из облака, проплывающего в задумчивом диалоге с другими облаками над нашей нишевой окраиной, выкатывающейся навстречу дождю как на шарикоподшипниках, плавно и, потому, незаметно.
Впрочем, пока ты внутри, то еще не знаешь, что этот снегопад выйдет последним, а дальше начнётся нарастание чёрного, разных оттенков и неубранного разнобоя, с которого сад вступает как в Новый год уже после того, как снег практически сходит.
Больше снега не будет и нужно довольствоваться запасамикруп, постоянно уменьшающихся в объёме.
Точно их постоянно кто-то ест по ночам.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Снег в качестве исключения, когда уже совсем не ждёшь, когда с улицы уже слезла зимняя кожа и все стремительно летит к весне - с мусором и ручьями, ветрами, постоянно нарушающими конвенцию и грязными окнами, на которых, за последние месяцы, уже наросла седая шерсть.
Выпадает сразу несколько месячных норм, обнуляя (вот слово, которое нам подарил високосный - интересно было бы отследить в поисковиках и фиксаторах количества словоупотребления, когда годами не было ни гроша, да вдруг обвал вверх) бег к отсутствующей цели, теплу, сухой земле
Интенсивный снегопад падает на посёлок точно театральный занавес (четвёртая стена это же и есть окно дома или квартиры с неповторимым запахом конкретного жилища), задающий направление в сторону спектакля.
Мне сложно описать эти эмоции, с одной стороны, связанные с обновлением картинки, а с другой - ощущением преходящести момента, который вот он был, да, вскорости, весь вышел.
Это может быть широкоформатный спектакль, если после снегопада выходит похолодание в белой шубе и снег растягивается на несколько дней - лежит повсюду, постепенно темнея и съёживаясь, а может быть представление в течении антракта, перерыва между двумя продолжительными действиями, тем более, что я обожаю продолжительные постановки методом погружения.
Пост-искусство тем пленяет, незаметно распространяясь по жизни как плесень, что он неотделимо от жизни, неотдалимо от повседневных дел, но является частью их, умозрительной упаковкой, на которую горазд изощрённый разум.
Ты же знаешь меня и как я устроен: посреди заснеженного сада мы вывешиваем белье после того, как закончена стирка в гостевом домике и оно будет хрустеть, когда снимаешь его с верёвки на фоне забелённого пятачка (плитку станет видно чуть позже, когда родители поработают в выходные ломиком, снег раскрошится и сойдёт на последней остановке перед конечной): во время глажки оно будет пахнуть тем днем, который более уже не вернётся.
Внутри весны возникает белый квадрат, точно рама, охочая до любых изображений и являющийся суммой всех испарившихся напластований, сгоревших на свежем, прогревшемся воздухе уже после того, как лес облысел и избавился от остатков седого причесона: склоны соснового бора с корневищами в виде задубелых вен и пожелтевших иголок, словно бы покрытых позолоченной патиной, вновь покрашены хной и готовы к активному образу жизни - такое ощущение, что весной деревья оттаивают и начинают разминаться ещё до того, как первые почки возвещают городу и околотку о внутренней своей активности.
Это автоматическое письмо, цель которого говорить не задумываясь - слова, возникающие на белом экране, оттаивают вслед за хвойными и проступают, точно прогалины.
Это автоматическое письмо, похожее на стихийное бедствие заключительного снегопада, вываливающего в финале из-под колосников остатки нарезанных блёсток, продолжающихся сыпаться ещё на поклонах.
Это автоматическое письмо перехода от снега к театру - и обратно: пост-искусство не знает границ и тем неинтересно, его не поймаешь.
Можно лишь чувствовать жанровый или семантический ореол, но, скорее всего, автор его не станет фиксироваться на авторстве, поскольку не слишком силён в теории, да и искусством интересуется не особо.
Тем более, пост-искусством, которое всегда внутри и почти никогда не артикулировано, поскольку существует вне театров и выставочных залов, галерей и концертных исполнений - оно есть перенасыщенная ткань обыденности, повседневность, переполненная избытком культуры, которую мы копили всю сознательную и, тем более, всю неосознанную, чтобы когда-нибудь выдать её всю из облака, проплывающего в задумчивом диалоге с другими облаками над нашей нишевой окраиной, выкатывающейся навстречу дождю как на шарикоподшипниках, плавно и, потому, незаметно.
Впрочем, пока ты внутри, то еще не знаешь, что этот снегопад выйдет последним, а дальше начнётся нарастание чёрного, разных оттенков и неубранного разнобоя, с которого сад вступает как в Новый год уже после того, как снег практически сходит.
Больше снега не будет и нужно довольствоваться запасами
Точно их постоянно кто-то ест по ночам.
Огород зимой: декабрьские, январские и февральские снимки нашего приусадебного участка
lj_paslen
04-04-2020 17:35
Книга Арагона о Матиссе, "Анри Матисс, роман", начинается с этой волшебной фразы, навязчиво преследовавшей меня все старшие классы моей средней школы: "В прошлое открывается дверь..."
Текст Арагона о Матиссе открывал для меня совершенно новые горизонты, причем несмотря на некоторую разреженность, обязательную при переводе с французского, даже и очень хорошего (Л. Зониной), типа: "А что так можно было?"
Тем более, что Левкина для меня тогда еще не существовало, Пруста, в основном, тоже, ну, а прошлое, в основном, выглядело частью настоящего.
Если преодолеть водянистость или же, напротив, расслабиться и войти в её прохладные толщи, что я и сделал заново пару лет назад, "Анри Матисс, роман" оказывается важным полигоном работы с реальным хронотопом, ре-конструированным во что-то совершенно автономное.
Собственно, для чего и нужны музыка и проза - для измерения (замерения) и изучения течения времени.
Вся музыка про время, вся проза про время тоже - про его истончение и продвижение к финалу, когда видишь сколько там ещё страниц осталось до конца.
Так как опусы и являются формой организации единства, способного выступить особой (то есть, индивидуальной) единицей времени.
Схожую по смыслу мысль, я выцепил в "Распалась связь времен" Алейды Ассман, посвященной "темпоральным режимам эпохи модерна", где она пишет (и эти абзацы я тоже цитировал какое-то бесчисленное количество раз - в том числе на последних страницах своего итальянского травелога), где говорилось об условном характере современных длительностей, совпадающих с нашими бытовыми делами.
То есть, время непрерывно длится пока мы находимся внутри делания какого-то конкретного дела, которое, подобно резине, способно растягиваться в одну единицу, автоматически становящуюся прошлым, как только мы заканчиваем есть или смотреть телевизор (курить или писать).
Но пока мы курим или пишем у этого момента реальности существует темпоральное единство, обладающее какими-то отдельными и, видимо, расширенными правами.
Я к тому, что в начале апреля, когда подходит время разбирать фотографии предыдущего периода, мне захотелось сделать заступ в зимние месяца, которые оказываются теперь окончанием большой предыдущей эпохи.
Эпохи до эпидемии, разумеется.
Хотя внешне ничего, вроде не изменилось, разве что снег сошёл, однако, кошка же чует уже чьё мясо съела.
Белизна зимнего сада воспринимается теперь стерильной чистотой.
Тем более, что это именно снегопады, как самые заметные акторы зимней природной активности, вызывают обычно приступы фотографического энтузиазмуса.
Снегопады улучшают качество чёрно-белой картинки, скрывают мусор и грязь, вдохновляют, подобно сливочному пломбиру...
...а такого добра этой южноуральской зимой было практически с перебором.
Если учесть, конечно, что снега с перебором почти никогда не бывает, несмотря на схождение снежных лавин вниз - и прямо на ступеньки, которые приходится чистить, иначе из дома не выйти.
Вот как природа, видимо, старалась намсвои сокровища отдать предсказать нам наступление карантина и каких-то ещё не до конца сформулированных времён.
Сижу сейчас и смотрю за окно на быстро перемещающиеся облака - только что на Южном Урале прошел первый полноценный ливень - после того, конечно, как снег сошёл.
Пасмурно.
Но облака антропоморфны - иногда я вижу внутри них подобия лиц, тогда как на снимках сегодняшней подборки эти лица организуют сугробы.
Детство кончится когда-то, ведь оно не на всегда, станут взрослыми ребята, разлетятся кто куда.
Завтра решил вывесить огородныечучела снимки марта, хоть с ним ведь, как я вчера уже написал, почти всегда непонятно из-за сбоя календаря.
Написал сейчас про то, что я вчера написал, хотя пост был от третьего апреля, то есть, теперь уже пять лет назад - вот что значит к нынешнему хронотопу ещё не приладился, не притерпелся.
Это всё про то же самое, что и всегда: как мы меняемся вместе сЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Книга Арагона о Матиссе, "Анри Матисс, роман", начинается с этой волшебной фразы, навязчиво преследовавшей меня все старшие классы моей средней школы: "В прошлое открывается дверь..."
Текст Арагона о Матиссе открывал для меня совершенно новые горизонты, причем несмотря на некоторую разреженность, обязательную при переводе с французского, даже и очень хорошего (Л. Зониной), типа: "А что так можно было?"
Тем более, что Левкина для меня тогда еще не существовало, Пруста, в основном, тоже, ну, а прошлое, в основном, выглядело частью настоящего.
Если преодолеть водянистость или же, напротив, расслабиться и войти в её прохладные толщи, что я и сделал заново пару лет назад, "Анри Матисс, роман" оказывается важным полигоном работы с реальным хронотопом, ре-конструированным во что-то совершенно автономное.
Собственно, для чего и нужны музыка и проза - для измерения (замерения) и изучения течения времени.
Вся музыка про время, вся проза про время тоже - про его истончение и продвижение к финалу, когда видишь сколько там ещё страниц осталось до конца.
Так как опусы и являются формой организации единства, способного выступить особой (то есть, индивидуальной) единицей времени.
Схожую по смыслу мысль, я выцепил в "Распалась связь времен" Алейды Ассман, посвященной "темпоральным режимам эпохи модерна", где она пишет (и эти абзацы я тоже цитировал какое-то бесчисленное количество раз - в том числе на последних страницах своего итальянского травелога), где говорилось об условном характере современных длительностей, совпадающих с нашими бытовыми делами.
То есть, время непрерывно длится пока мы находимся внутри делания какого-то конкретного дела, которое, подобно резине, способно растягиваться в одну единицу, автоматически становящуюся прошлым, как только мы заканчиваем есть или смотреть телевизор (курить или писать).
Но пока мы курим или пишем у этого момента реальности существует темпоральное единство, обладающее какими-то отдельными и, видимо, расширенными правами.
Я к тому, что в начале апреля, когда подходит время разбирать фотографии предыдущего периода, мне захотелось сделать заступ в зимние месяца, которые оказываются теперь окончанием большой предыдущей эпохи.
Эпохи до эпидемии, разумеется.
Хотя внешне ничего, вроде не изменилось, разве что снег сошёл, однако, кошка же чует уже чьё мясо съела.
Белизна зимнего сада воспринимается теперь стерильной чистотой.
Тем более, что это именно снегопады, как самые заметные акторы зимней природной активности, вызывают обычно приступы фотографического энтузиазмуса.
Снегопады улучшают качество чёрно-белой картинки, скрывают мусор и грязь, вдохновляют, подобно сливочному пломбиру...
...а такого добра этой южноуральской зимой было практически с перебором.
Если учесть, конечно, что снега с перебором почти никогда не бывает, несмотря на схождение снежных лавин вниз - и прямо на ступеньки, которые приходится чистить, иначе из дома не выйти.
Вот как природа, видимо, старалась нам
Сижу сейчас и смотрю за окно на быстро перемещающиеся облака - только что на Южном Урале прошел первый полноценный ливень - после того, конечно, как снег сошёл.
Пасмурно.
Но облака антропоморфны - иногда я вижу внутри них подобия лиц, тогда как на снимках сегодняшней подборки эти лица организуют сугробы.
Детство кончится когда-то, ведь оно не на всегда, станут взрослыми ребята, разлетятся кто куда.
Завтра решил вывесить огородные
Написал сейчас про то, что я вчера написал, хотя пост был от третьего апреля, то есть, теперь уже пять лет назад - вот что значит к нынешнему хронотопу ещё не приладился, не притерпелся.
Это всё про то же самое, что и всегда: как мы меняемся вместе с
Критика погоды (4) и хроники послушания. Коронанарратив в действии и в бездействии
lj_paslen
03-04-2020 19:26
На карантине, стыдливо называемом «самоизоляцией» (слово, попахивающее хлоркой), времени больше не появилось – просто обстоятельства перегруппировались таким образом, чтобы снова сомкнуться над моей головой.
Давно уже не трудился я столь напряженно и продуктивно, как в эти дни, так уж сошлись рабочие обязательства.
С одной стороны, это хорошо, поскольку нет сильнее противоядия общественному давлению чем сосредоточенность на своих делах (а творческие практики поглощают сознание полностью и, оттого, вдвойне действенные), но, с другой стороны, больше всего на свете я люблю читать и писать то, что мне хочется читать и писать, а не то, что подкидывают заказчики, из-за чего такая загруженность не приносит силы, а только уносит их.
Впрочем, все эти нынешние трудовые перегрузы – не показательны, поскольку обстоятельства и обязательства есть и будут всегда (кто позволяет ездить на себе на том и ездят), так что перемена слагаемых суммы не изменяет и нужны дополнительные усилия вырваться из замкнутого круга ежедневных дел, постоянно валящихся на современного человека подобно геометрическим фигуркам «Тетриса».
Человек – существостадное общественное, поэтому бездельничать в едином порыве со всей прочей цивилизацией гораздо проще. По себе знаю: сколько раз уговаривал себя немного побездельничать, когда выпадает зеро паузы между заказами – ну, чтобы выпасть из невроза трудоголизма, того, что так точно описывает мандельштамовское (алое подчёркивание) «есть блуд труда и он у нас в крови»...но все было безрезультатно.
(в том же стихотворении есть еще и про то, что «В черной оспе блаженствуют кольца бульваров...»: так теперь и вижу опустевшую без меня Москву)
Если больше всего любишь читать и писать то, что нравится читать и писать, то с какого-то момента начинает хотеться отвоевать для этих занятий побольше времени, а почти никогда не получается это сделать, даже если ценой волевых усилий расчистил временную площадку как раз под то, что больше всего нравится.
Но все равно под чтение и письмо уходят несколько часов перед сном, оторванные от сна, потому что как-то странно читать или писать что-то днем, когда никто не спит.
Словно бы чтение и письмо – это такие сугубо вечерние процедуры, вроде чистки зубов.
Неоднократно замечал: достаточно иметь хотя бы потенциальную возможность заняться своими делами чтобы, на самом-то деле, не делать ничего приватного, но, напротив, пуститься во все тяжкие с общественными заботами.
Это вот как с тем же балконом – важно чтобы он просто в комнате был.
Даже если у ответственного квартиросъемщика фобия высоты и панические атаки одолевают, существенно иметь хотя бы гипотетический шанс выйти на него, «вдохнуть свежего воздуха».
В каком российском квартале вы найдете на балконе свежий воздух?
И, тем не менее, когда знаешь, что такая возможность есть «в идеале», можно легко заставить балкон штабелями непроходимой рухляди, а то и вовсе заклеить все щели, чтоб со двора не фонило (алое подчёркивание) и лай соседских собак слышался немного слабее (уже победа), вот так и здесь: все побежали в карантин, тем более, когда ГосДума (алое подчёркивание) санкции свои неизбывно госдумовские (алое подчёркивание) ввела, вот и я побежал: сижу дома, никого не трогаю, починяю примус.
Точнее пишу и читаю все, что непосильным отбором накоплено за все эти годы.
Есть умозрительное пространство совпадений с большинством и теперь, когда вирус и карантин повсюду, нас таких миллиарды и это невозможно пропустить, даже если исключить телевизор и не выходить в интернет.
А уж если включаешь и выходишь – сопротивление бесполезно, без имбиря не разберешься.
Какое ж это облегчение – быть как все.
Восприятие пандемии безвозвратно разделилось на две совершенно автономные темы – в ней отныне есть «болезнь» и есть «карантин», вполне естественно подменивший наблюдение за распространением вируса, поскольку думать про него намного страшней, чем про меры, направленные на его приостановку.
С мерами можно поспорить и на меры легко наворчать, а ты пойди и скажи свое фе (алое подчёркивание) графикам и возрастанию смертности.
Страхи форсируют голод, а также извлекают из коллективного бессознательного общие травмы, тем более не залеченные: истовость скупки продуктов, с сжатыми зубами и несмотря ни на какие смешки со стороны, мгновенно опрокидывает вЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
На карантине, стыдливо называемом «самоизоляцией» (слово, попахивающее хлоркой), времени больше не появилось – просто обстоятельства перегруппировались таким образом, чтобы снова сомкнуться над моей головой.
Давно уже не трудился я столь напряженно и продуктивно, как в эти дни, так уж сошлись рабочие обязательства.
С одной стороны, это хорошо, поскольку нет сильнее противоядия общественному давлению чем сосредоточенность на своих делах (а творческие практики поглощают сознание полностью и, оттого, вдвойне действенные), но, с другой стороны, больше всего на свете я люблю читать и писать то, что мне хочется читать и писать, а не то, что подкидывают заказчики, из-за чего такая загруженность не приносит силы, а только уносит их.
Впрочем, все эти нынешние трудовые перегрузы – не показательны, поскольку обстоятельства и обязательства есть и будут всегда (кто позволяет ездить на себе на том и ездят), так что перемена слагаемых суммы не изменяет и нужны дополнительные усилия вырваться из замкнутого круга ежедневных дел, постоянно валящихся на современного человека подобно геометрическим фигуркам «Тетриса».
Человек – существо
Если больше всего любишь читать и писать то, что нравится читать и писать, то с какого-то момента начинает хотеться отвоевать для этих занятий побольше времени, а почти никогда не получается это сделать, даже если ценой волевых усилий расчистил временную площадку как раз под то, что больше всего нравится.
Но все равно под чтение и письмо уходят несколько часов перед сном, оторванные от сна, потому что как-то странно читать или писать что-то днем, когда никто не спит.
Словно бы чтение и письмо – это такие сугубо вечерние процедуры, вроде чистки зубов.
Неоднократно замечал: достаточно иметь хотя бы потенциальную возможность заняться своими делами чтобы, на самом-то деле, не делать ничего приватного, но, напротив, пуститься во все тяжкие с общественными заботами.
Это вот как с тем же балконом – важно чтобы он просто в комнате был.
Даже если у ответственного квартиросъемщика фобия высоты и панические атаки одолевают, существенно иметь хотя бы гипотетический шанс выйти на него, «вдохнуть свежего воздуха».
В каком российском квартале вы найдете на балконе свежий воздух?
И, тем не менее, когда знаешь, что такая возможность есть «в идеале», можно легко заставить балкон штабелями непроходимой рухляди, а то и вовсе заклеить все щели, чтоб со двора не фонило (алое подчёркивание) и лай соседских собак слышался немного слабее (уже победа), вот так и здесь: все побежали в карантин, тем более, когда ГосДума (алое подчёркивание) санкции свои неизбывно госдумовские (алое подчёркивание) ввела, вот и я побежал: сижу дома, никого не трогаю, починяю примус.
Точнее пишу и читаю все, что непосильным отбором накоплено за все эти годы.
Есть умозрительное пространство совпадений с большинством и теперь, когда вирус и карантин повсюду, нас таких миллиарды и это невозможно пропустить, даже если исключить телевизор и не выходить в интернет.
А уж если включаешь и выходишь – сопротивление бесполезно, без имбиря не разберешься.
Какое ж это облегчение – быть как все.
Восприятие пандемии безвозвратно разделилось на две совершенно автономные темы – в ней отныне есть «болезнь» и есть «карантин», вполне естественно подменивший наблюдение за распространением вируса, поскольку думать про него намного страшней, чем про меры, направленные на его приостановку.
С мерами можно поспорить и на меры легко наворчать, а ты пойди и скажи свое фе (алое подчёркивание) графикам и возрастанию смертности.
Страхи форсируют голод, а также извлекают из коллективного бессознательного общие травмы, тем более не залеченные: истовость скупки продуктов, с сжатыми зубами и несмотря ни на какие смешки со стороны, мгновенно опрокидывает в
Посёлок АМЗ в марте. До и во время эпидемии коронавируса. Фотоподборка №2
lj_paslen
03-04-2020 06:01
Весна ведёт к лету, то есть, к нормализации: ведь это именно лето считается у нас временем максимального комфорта, причём не столько погодного, сколько социального - в тёплое время года люди больше занимаются частными делами (от свиданий до огорода) и меньше зависят от других людей.
В этом смысле, несмотря на цифру и травму, мы остаёмся древними, традиционными людьми, точно знающими, что в тёплое время года выживать проще и почти всегда можно перетоптаться с минимальным количеством затрат и потерь (если, конечно, не считать расход воды, потраченной на полив участка - но зато электричества, отапливающего большинство квартир и домохозяйств в июне - июле и августе - тратится намного меньше).
Эти снимки фиксируют границу не только коронавируса (как это было в фотографиях, обнародованных два дня назад) и того, что было до, как и того, что случилось и случается позже, но и наступление весны.
Первые, робкие ростки её.
Они связаны с проявлением некоторой неопределённой - когда погода перестаёт опознаваться как действительно зимняя (холодная), но будто бы выбирающая какой-то третий путь, лежащий ровно посредине между весной и зимой.
Между условной зимой как тем, что мы понимаем под этим временем кода, единственного, кстати, который не помещается в рамках одного года, поэтому сложно определить точно что зима делает - заканчивает очередной год или же начинает его (или - и то, и другое, что ли?) и условной весной, под которой нам вспоминается не просто пора поступательного тепла, но и обязательного цветения, плавно переходящего в нескончаемое, но быстро проходящее лето, которое есть маленькая жизнь.
Тут важно отметить, что весна наступает за-такт: март её первый месяц и знаменосец белого полотнища с неопределяемыми, вообще-то, свойствами от сурового мороза и вплоть до всё течёт, всё изменяется (каждый месяц - переходный, но даже среди переходных месяцев есть особенно переходные эпохи): и вообще-то, из-за смены летоисчисления весна наступает дважды -
-во-первых, по календарю...
-во-вторых, по наступлению реального тепла...
Ну, по крайней мере, это на Южном Урале, где я теперь застрял из-за карантина, происходит именно так.
Ну. то есть, март наступает реально, хотя и дважды, с фальшь-стартом, а весна и вовсе как какое-то барочное умозрение, чаяние и надежда: это я всё как раз про наш посёлок говорю, потому что -
- движение от оцепенения к норме идёт параллельно распространению вируса и пандемии.
Что даёт нам некоторую бессознательную, но уверенность в том, что всё закончится хорошо (вангую, ворожу и заклинаю) как это и бывает обычно в типическом движении от холода к теплу, от подмороженности к расцвету и Возрождению.
Думаю, что эта схема, вмещающая обязательные гриппозные вспышки на границах месяцев с бактериями, оттаявшими на месте сугробов, проложила в наших извилинах неискореняемую колею.
За неё и держимся.
За неё и нужно (следует) держаться.
Архетипы они для того и нужны, чтоб создавать уверенность и ощущение своей правоты.
Несмотря на всю ошибочность свою и возможную лукавость, но возникли же, с центром, находящимся вне и помимо нас, тоже ведь не просто так.
Не так ли?
Мне кажется, моя подборка именно про эти параллельные (запараллеленные) процессы переходов агрегатных состояний друг в друга - на максимально обжитой и понятной (мне) территории, они становятся особенно наглядны.
Ну, да, нашёлся глаз, пришёл, зафиксировал и проявил.
Вы ведь тоже можете сделать тоже самое со своим привычным околотком.
Так как можно увидеть в розливе ручьём и луж непроходимую чащобу и грязь, а можно - барочные плафоны рокайльной формы, или же зеркальную поверхность, отражающую небеса.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Весна ведёт к лету, то есть, к нормализации: ведь это именно лето считается у нас временем максимального комфорта, причём не столько погодного, сколько социального - в тёплое время года люди больше занимаются частными делами (от свиданий до огорода) и меньше зависят от других людей.
В этом смысле, несмотря на цифру и травму, мы остаёмся древними, традиционными людьми, точно знающими, что в тёплое время года выживать проще и почти всегда можно перетоптаться с минимальным количеством затрат и потерь (если, конечно, не считать расход воды, потраченной на полив участка - но зато электричества, отапливающего большинство квартир и домохозяйств в июне - июле и августе - тратится намного меньше).
Эти снимки фиксируют границу не только коронавируса (как это было в фотографиях, обнародованных два дня назад) и того, что было до, как и того, что случилось и случается позже, но и наступление весны.
Первые, робкие ростки её.
Они связаны с проявлением некоторой неопределённой - когда погода перестаёт опознаваться как действительно зимняя (холодная), но будто бы выбирающая какой-то третий путь, лежащий ровно посредине между весной и зимой.
Между условной зимой как тем, что мы понимаем под этим временем кода, единственного, кстати, который не помещается в рамках одного года, поэтому сложно определить точно что зима делает - заканчивает очередной год или же начинает его (или - и то, и другое, что ли?) и условной весной, под которой нам вспоминается не просто пора поступательного тепла, но и обязательного цветения, плавно переходящего в нескончаемое, но быстро проходящее лето, которое есть маленькая жизнь.
Тут важно отметить, что весна наступает за-такт: март её первый месяц и знаменосец белого полотнища с неопределяемыми, вообще-то, свойствами от сурового мороза и вплоть до всё течёт, всё изменяется (каждый месяц - переходный, но даже среди переходных месяцев есть особенно переходные эпохи): и вообще-то, из-за смены летоисчисления весна наступает дважды -
-во-первых, по календарю...
-во-вторых, по наступлению реального тепла...
Ну, по крайней мере, это на Южном Урале, где я теперь застрял из-за карантина, происходит именно так.
Ну. то есть, март наступает реально, хотя и дважды, с фальшь-стартом, а весна и вовсе как какое-то барочное умозрение, чаяние и надежда: это я всё как раз про наш посёлок говорю, потому что -
- движение от оцепенения к норме идёт параллельно распространению вируса и пандемии.
Что даёт нам некоторую бессознательную, но уверенность в том, что всё закончится хорошо (вангую, ворожу и заклинаю) как это и бывает обычно в типическом движении от холода к теплу, от подмороженности к расцвету и Возрождению.
Думаю, что эта схема, вмещающая обязательные гриппозные вспышки на границах месяцев с бактериями, оттаявшими на месте сугробов, проложила в наших извилинах неискореняемую колею.
За неё и держимся.
За неё и нужно (следует) держаться.
Архетипы они для того и нужны, чтоб создавать уверенность и ощущение своей правоты.
Несмотря на всю ошибочность свою и возможную лукавость, но возникли же, с центром, находящимся вне и помимо нас, тоже ведь не просто так.
Не так ли?
Мне кажется, моя подборка именно про эти параллельные (запараллеленные) процессы переходов агрегатных состояний друг в друга - на максимально обжитой и понятной (мне) территории, они становятся особенно наглядны.
Ну, да, нашёлся глаз, пришёл, зафиксировал и проявил.
Вы ведь тоже можете сделать тоже самое со своим привычным околотком.
Так как можно увидеть в розливе ручьём и луж непроходимую чащобу и грязь, а можно - барочные плафоны рокайльной формы, или же зеркальную поверхность, отражающую небеса.
126. Окно в март. Чердачинск. Небо над посёлком АМЗ
lj_paslen
02-04-2020 14:04
В кои-то веки мы знаем когда и как пролегала граница, точнее, пролегла, подкопив количества и перейдя в качество ещё до всякой статистики - умозрительно, как ей и было положено.
Представить границу в фотографических образах оказалось не так сложно, гораздо труднее объяснить задачу, поставленную перед собой в словах, поскольку «потому что свободу нельзя объяснить – ею можно только жить. Любое объяснение приводит к тому, что свобода исчезает, и остаются лишь причинно-следственные связи. Достаточные основания…» (166)
Это я всё продолжаю цитировать биографию Гёте, написанную Рюдигером Сафрански, помимо прочего полезную ещё и тем, что описывает долгую жизнь человека, на век которого выпали совершенно чудовищные потрясения, не чета нашим.
И нужно видеть, и нужно учиться с каким изяществом Гёте и его соседи выпутывались из чужих революций и вражеских нашествий. Одни Наполеоновские войны чего стоят.
Не чета нашей Чите.
В Германии нужно жить долго.
Нужно уметь придумывать самого себя - будь как Гёте, которому ведь никто же не говорил, что и как делать.
В какой последовательности.
Подзаголовок книги Сафрански - "Жизнь как произведение искусства" - настраивает меня на созидательный лад: для того, чтобы обратить своё существование в артефакт вовсе необязательно быть "последним универсальным гением" цивилизации, важно иметь созидательные инстинкты и смотреть на себя изнутри, а не со стороны.
Почти никто не умеет смотреть на себя изнутри, людям важно сравнивать себя с остальными, непонятно, правда, зачем.
С чего-то подобного, кстати, Сафрански начинает свою книгу:
"Нынешние времена не благоволят появлению индивидуальности. Сети, охватившие всё и всех, - это звездный час конформизма. Гёте был теснейшим образом связан с общественной и культурной жизнью своего времени, но при этом сумел остаться самим собой. Его жизненным принципом было принимать в себя лишь столько внешнего мира, сколько он может вместить и переработать. То, на что он не мог дать продуктивный ответ, его не касалось. Другими словами, он умел игнорировать. Разумеется, часто он был вынужден участвовать в том, от чего предпочёл бы отказаться. Но насколько это было в его власти, он всегда хотел сам определять диапазон своего жизненного круга..." (15)
Диапазон своего жизненного круга.
Диапазон своего жизненного круга.
Диапазон своего жизненного круга.
"О физиологическом обмене веществ мы уже кое-что знаем, но что такое хороший интеллектуально-эмоциональный обмен веществ - этому мы можем поучиться у Гёте. Как и тому, что помимо физической иммунной системы нам нужна ещё интеллектуальная и душевная внутренняя защита. Человек должен знать, что он хочет впустить в себя, а что - нет. Гёте это знал, и в этом тоже заключается его жизненная мудрость..." (15)
Весь месяц я впускал в себя мартовское небо над посёлком.
В сравнении с февральским, занавешенным тюлями снегопадными, небо марта казалось мне отчаянно разнообразным - пару раз оно сподвиглось на вовсе шедевральные подтексты.
И тогда я вспоминал стихи Александра Блока, который, опять же внезапно вновь стал для меня актуальным.
Понятно же почему стихи рифмуются с облаками - текущие стихии в руках не удержать и нет двух одинаковых моментов рядом: стихи бегут куда-то как облака, ну, а облака прочитываются постоянно по разному: слова в них расположены также как и всегда, состоят из тех же элементов, но -
Я нисколько не отвлёкся, так как весь март никому не верь читал биографию Гёте и тексты Блока, пока обстоятельства непреодолимой силы завладевали нашим околотком.
Но не только им.
И не только им.
Но моя-то хата действительно с краю, из-за чего, прежде всего, волнует то, что непосредственно тычется в оконные стёкла.
Если уж отвлекаться - то только на них.
Мало ли что.
Итак, тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2442470.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2019Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В кои-то веки мы знаем когда и как пролегала граница, точнее, пролегла, подкопив количества и перейдя в качество ещё до всякой статистики - умозрительно, как ей и было положено.
Представить границу в фотографических образах оказалось не так сложно, гораздо труднее объяснить задачу, поставленную перед собой в словах, поскольку «потому что свободу нельзя объяснить – ею можно только жить. Любое объяснение приводит к тому, что свобода исчезает, и остаются лишь причинно-следственные связи. Достаточные основания…» (166)
Это я всё продолжаю цитировать биографию Гёте, написанную Рюдигером Сафрански, помимо прочего полезную ещё и тем, что описывает долгую жизнь человека, на век которого выпали совершенно чудовищные потрясения, не чета нашим.
И нужно видеть, и нужно учиться с каким изяществом Гёте и его соседи выпутывались из чужих революций и вражеских нашествий. Одни Наполеоновские войны чего стоят.
В Германии нужно жить долго.
Нужно уметь придумывать самого себя - будь как Гёте, которому ведь никто же не говорил, что и как делать.
В какой последовательности.
Подзаголовок книги Сафрански - "Жизнь как произведение искусства" - настраивает меня на созидательный лад: для того, чтобы обратить своё существование в артефакт вовсе необязательно быть "последним универсальным гением" цивилизации, важно иметь созидательные инстинкты и смотреть на себя изнутри, а не со стороны.
Почти никто не умеет смотреть на себя изнутри, людям важно сравнивать себя с остальными, непонятно, правда, зачем.
С чего-то подобного, кстати, Сафрански начинает свою книгу:
"Нынешние времена не благоволят появлению индивидуальности. Сети, охватившие всё и всех, - это звездный час конформизма. Гёте был теснейшим образом связан с общественной и культурной жизнью своего времени, но при этом сумел остаться самим собой. Его жизненным принципом было принимать в себя лишь столько внешнего мира, сколько он может вместить и переработать. То, на что он не мог дать продуктивный ответ, его не касалось. Другими словами, он умел игнорировать. Разумеется, часто он был вынужден участвовать в том, от чего предпочёл бы отказаться. Но насколько это было в его власти, он всегда хотел сам определять диапазон своего жизненного круга..." (15)
Диапазон своего жизненного круга.
Диапазон своего жизненного круга.
Диапазон своего жизненного круга.
"О физиологическом обмене веществ мы уже кое-что знаем, но что такое хороший интеллектуально-эмоциональный обмен веществ - этому мы можем поучиться у Гёте. Как и тому, что помимо физической иммунной системы нам нужна ещё интеллектуальная и душевная внутренняя защита. Человек должен знать, что он хочет впустить в себя, а что - нет. Гёте это знал, и в этом тоже заключается его жизненная мудрость..." (15)
Весь месяц я впускал в себя мартовское небо над посёлком.
В сравнении с февральским, занавешенным тюлями снегопадными, небо марта казалось мне отчаянно разнообразным - пару раз оно сподвиглось на вовсе шедевральные подтексты.
И тогда я вспоминал стихи Александра Блока, который, опять же внезапно вновь стал для меня актуальным.
Понятно же почему стихи рифмуются с облаками - текущие стихии в руках не удержать и нет двух одинаковых моментов рядом: стихи бегут куда-то как облака, ну, а облака прочитываются постоянно по разному: слова в них расположены также как и всегда, состоят из тех же элементов, но -
Я нисколько не отвлёкся, так как весь март никому не верь читал биографию Гёте и тексты Блока, пока обстоятельства непреодолимой силы завладевали нашим околотком.
Но не только им.
И не только им.
Но моя-то хата действительно с краю, из-за чего, прежде всего, волнует то, что непосредственно тычется в оконные стёкла.
Если уж отвлекаться - то только на них.
Мало ли что.
Итак, тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2442470.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2019
Посёлок АМЗ до и во время коронавируса. Фотоподборка мартовских снимков № 1
lj_paslen
01-04-2020 12:40
Как бы это пафосно не звучало, но все эти снимки сделаны до объявления карантина, сделавшего пандемию видимой.
Всё это, разумеется, забудется когда сгинет: новые новости вытеснят новости предыдущих лет, несмотря на все принесённые жертвы - и только известные личности, которых потом подсчитают ещё раз, чтобы взглянуть на утраты новым взглядом, будут ассоциироваться с сезоном провалов и отсрочек.
Хотя, конечно, что то почти одновременно ушли такие совершенно разные (считай, противоположные) авторы как Юрий Бондарев и Леонид Зорин говорит нам о подспудном смысле этой весны как еще об одном глобальном разрыве с тем, что было, об отрыве от привычного мира, который в марте таковым ещё был...
Наверное, видимо в этом и есть смысл моих ежемесячных фотосессий нашего заурядного посёлка (в котором, правда, не живёт ни одного заурядника), незаметный со стороны - фиксировать ползучие изменения, возникающие не в реальности, но в голове - моей или тех, кто рассматривает эти совершенно невыразительные и ничем не примечательные виды.
Это для меня они насмотренные настолько, что я могу ходить здесь с закрытыми глазами, не прерывая при этом стенограмму восприятия.
Я ведь уже даже экспериментировал с этим - закрывал глаза и реальность внутри слегка ускорялась, однако, не принципиально, не совпадала с тем, что есть, но, всё-таки длилась, поскольку упражнение я делал именно на непрерывность.
А март прошел под эгидой наступающей эпидемии (особенно последняя неделя или даже две), которая полностью заслонила собой реальность.
Мы смотрели и не видели то, что вокруг.
Хотелось бы наверстать упущенное.
Например, чтобы совпасть со своим естественным темпоритмом и, таким образом, погасить часть тревожности.
Все тревогу, разумеется, уже не искоренишь, но если смотреть на безмятежное прошлое, то и сам, сегодняшний, становишься спокойней.
Давно я не переживал ощущения такого вот пограничья, словно бы из котла с ледяной водой прыгаешь в кипяток.
Это как к тесте - "сравните две картинки, найдите десять отличий".
Внешне их нет.
А так - два совершенно разных агрегатных состояния восприятия.
Сегодняшний хочется назвать "открытый космос", а предыдущие стадии требуют поэтапного обзора.
Например, локальный период, когда только что выпал снег.
И другой, когда шёл дождь, сделав из шоссе особенно эффектную ткань с разводами таджикских узоров.
Или те дни, когда снег облазил и слезал с сугробов, точно старая кожа.
Или другие дни, когда было перламутрово пасмурно (но таких на Южном Урале немного - облака здесь почти всегда особой выделки и наособицу), ну, или когда было вообще никак.
Такие дни тоже были.
День и ночь, сутки прочь.
Длинный вышел март, непознанный.
При том, что високосный день 29 февраля ему особой длительности не добавил, а, можно сказать, ровно наоборот - укоротил, подкоротил, подрезал.
Да, и коротило месяц-март тоже достаточно часто.
Но, при этом, без всяческого символического давления.
Без излишней семиотики.
Кажется, по кадрам это может быть видно.
Может быть видно.
Может быть.
Месяц, как на ускоренной перемотке, прошедший из фундаментальной зимы с залежами снега дополной гибели всерьез тотального весеннего обновления.
Хотя деревья еще годы, а почки пока не набухли.
Листва это уже дело будущего.
Которое уже здесь и с нами.
Поначалу ещё не обращаешь внимание на народ, которого здесь как в привычном всегда, идущего по своим делам, но потом, углубляясь во времени к нашему моменту, замечаешь всенарастающую разреженность и пустоту, которая всё равно здесь всегда была.
Но именно теперь ставшая эмблематичной.
И не просто заметной, но формообразующей, что ли.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Как бы это пафосно не звучало, но все эти снимки сделаны до объявления карантина, сделавшего пандемию видимой.
Всё это, разумеется, забудется когда сгинет: новые новости вытеснят новости предыдущих лет, несмотря на все принесённые жертвы - и только известные личности, которых потом подсчитают ещё раз, чтобы взглянуть на утраты новым взглядом, будут ассоциироваться с сезоном провалов и отсрочек.
Хотя, конечно, что то почти одновременно ушли такие совершенно разные (считай, противоположные) авторы как Юрий Бондарев и Леонид Зорин говорит нам о подспудном смысле этой весны как еще об одном глобальном разрыве с тем, что было, об отрыве от привычного мира, который в марте таковым ещё был...
Наверное, видимо в этом и есть смысл моих ежемесячных фотосессий нашего заурядного посёлка (в котором, правда, не живёт ни одного заурядника), незаметный со стороны - фиксировать ползучие изменения, возникающие не в реальности, но в голове - моей или тех, кто рассматривает эти совершенно невыразительные и ничем не примечательные виды.
Это для меня они насмотренные настолько, что я могу ходить здесь с закрытыми глазами, не прерывая при этом стенограмму восприятия.
Я ведь уже даже экспериментировал с этим - закрывал глаза и реальность внутри слегка ускорялась, однако, не принципиально, не совпадала с тем, что есть, но, всё-таки длилась, поскольку упражнение я делал именно на непрерывность.
А март прошел под эгидой наступающей эпидемии (особенно последняя неделя или даже две), которая полностью заслонила собой реальность.
Мы смотрели и не видели то, что вокруг.
Хотелось бы наверстать упущенное.
Например, чтобы совпасть со своим естественным темпоритмом и, таким образом, погасить часть тревожности.
Все тревогу, разумеется, уже не искоренишь, но если смотреть на безмятежное прошлое, то и сам, сегодняшний, становишься спокойней.
Давно я не переживал ощущения такого вот пограничья, словно бы из котла с ледяной водой прыгаешь в кипяток.
Это как к тесте - "сравните две картинки, найдите десять отличий".
Внешне их нет.
А так - два совершенно разных агрегатных состояния восприятия.
Сегодняшний хочется назвать "открытый космос", а предыдущие стадии требуют поэтапного обзора.
Например, локальный период, когда только что выпал снег.
И другой, когда шёл дождь, сделав из шоссе особенно эффектную ткань с разводами таджикских узоров.
Или те дни, когда снег облазил и слезал с сугробов, точно старая кожа.
Или другие дни, когда было перламутрово пасмурно (но таких на Южном Урале немного - облака здесь почти всегда особой выделки и наособицу), ну, или когда было вообще никак.
Такие дни тоже были.
День и ночь, сутки прочь.
Длинный вышел март, непознанный.
При том, что високосный день 29 февраля ему особой длительности не добавил, а, можно сказать, ровно наоборот - укоротил, подкоротил, подрезал.
Да, и коротило месяц-март тоже достаточно часто.
Но, при этом, без всяческого символического давления.
Без излишней семиотики.
Кажется, по кадрам это может быть видно.
Может быть видно.
Может быть.
Месяц, как на ускоренной перемотке, прошедший из фундаментальной зимы с залежами снега до
Хотя деревья еще годы, а почки пока не набухли.
Листва это уже дело будущего.
Которое уже здесь и с нами.
Поначалу ещё не обращаешь внимание на народ, которого здесь как в привычном всегда, идущего по своим делам, но потом, углубляясь во времени к нашему моменту, замечаешь всенарастающую разреженность и пустоту, которая всё равно здесь всегда была.
Но именно теперь ставшая эмблематичной.
И не просто заметной, но формообразующей, что ли.
Мои апрельские твиты времён нарастающей эпидемии коронавируса. Чердачинск
lj_paslen
31-03-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 01:54: Нон-фикшн почти никогда не читаешь взахлёб, глотая главу за главой, как бывает с детективом или авантюрным романом. У этих видов словесности не только плотность письма разная, но ещё и общий их темперамент.
- Вт, 07:18: Очень полезный литературоведческий сайт: https://t.co/c8apYdM5fE
- Вс, 23:05: Роман о том, что #CODVID19 - игра во всемирный заговор, сконструированный для того, чтобы распространение вируса было затеяно для того, чтобы убить одного, конкретного человека. И все мы его знаем.
- Пн, 13:05: Иногда чисто как раз там, где убирают.
- Ср, 12:06: Ненормальное возвращение к норме.
- Ср, 13:14: Жизнь, растянутая в моменте
- Ср, 22:11: Нервы. Это они все время хотят есть и нуждаются в пище.
- Ср, 22:19: Главная русская свобода - в языке, вот отчего русский так богат оттенками, подтекстами и особенно синтаксисом.
Мои твиты
lj_paslen
30-03-2020 15:56
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 23:05: Роман о том, что #CODVID19 - игра во всемирный заговор, сконструированный для того, чтобы распространение вируса бы… https://t.co/SdZtqZsFIK
- Пн, 01:34: "Мелкий бес" Фёдора Сологуба на фоне "Русского параноидального романа" Ольги Сконечной https://t.co/XfBmu4XERo
"Мелкий бес" Фёдора Сологуба на фоне "Русского параноидального романа" Ольги Сконечной
lj_paslen
29-03-2020 00:16
Действие романа начинается незамедлительно, с места и в карьер, без раскачки и увертюры, напоминая мне, тем самым, оперы Рихарда Штрауса (кто слушал тот знает эту их особенность начинать представление словно бы с полуслова.
Тема женитьбы Передонова, перебирающего претенденток, даёт Сологубу техническую возможность не только начать повествование, но и длить его в духе гоголевской «Женитьбы».
Обзор ярмарки невест отстраивает роман в виде колеса обозрения, задающего заметную нарративную колею, далее выстраиваемую уже по принципу «Мёртвых душ», так как повстречавшись со всеми претендентками на руку и сердце, Передонов, подобно Чичикову, обходит по очереди важных городских чиновников – и это даёт Сологубу возможность продвинуть «Мелкий бес» на ещё одну серию аналогичных глав.
«О, смертная тоска, оглашающая поля и веси, широкие родные просторы! Тоска, воплощённая в диком галдении, тоска, гнусным пламенем пожирающая живое слово, низводящая когда-то живую песню к безумному вою! О, смертная тоска! О, милая старинная русская песня, или и подлинно ты умираешь?..» (XIV, 135)
Героев Сологуба принято выводить из Достоевского, главного предтечи декадентской прозы (финал романа явно отсылает к концу «Идиота», хотя то, что Передонов – анти-Мышкин я начал догадываться примерно в середине текста, действительно учитывающего жанровые и композиционные наработки ФМ, но ведь не только его), но здесь же, помимо Достоевского, задающего атмосферку и тональность, действует ещё и Гоголь, а также многие другие авторы.
Так картёжный лейтмотив явно отсылает к Пушкину и «Пиковой даме», а сцена убийства клопа на обоях и вовсе отсылает к «Гамлету», чтобы Передонов мог стать не только Чичиковым и Мышкиным, но и Принцем Датским, хотя и на российский лад.
По крайней мере, система оммажей и отсылок устраивалась Сологубом вполне сознательно (был бы спекулянтом, вякнул бы, что «Мелкий бес – первое постмодернистское произведение по-русски, если, конечно, не считать «Евгения Онегина») как ещё одно технологическое свойство, позволяющее нарастить не столько формальный объём, сколько «идейный», подарив тексту дополнительное измерение, кажущееся мне не просто принципиально важным, но и главенствующим, чему, собственно, я и посвящаю эти беглые заметки.
То, что «Мелкий бес» – явление зрелищное (то есть, остранённое и отчуждённое за четвёртую стену) и явно визуально избыточное, говорят многочисленные трактовки книги, её инсценировки в театре (самая, может быть, известная – у Романа Виктюка, хотя пьесу по мотивам романа сделал ещё сам Сологуб) и в кино (Николай Досталь), есть ведь и опера Александра Журбина, так что оперно-модернистские ассоциации вполне закономерны: с самого начала мы попадаем в пространство явно условное, символическое и притчеообразное, словно бы выставленное на просмотр в режиме крупных планов, идущих проекцией на заднем сценографическом плане.
Аллюзии на Гоголя и Достоевского – структурно-архитектурные, то есть, возникающие не сразу, но по мере углубления в текст, а первым головой осознаётся странный микс "Чехова" и "Кафки".
От первого здесь – мизантропически жёсткие описания провинциальной жизни и типов, населяющих маленький (типичный, неуютный) городок, от второго абсурд бесперебойно работающих нарративных шестеренок, превращающих действие в скитание по умозрительному лабиринту в сторону неотвратимо приближающегося финала.
Начало книги порождает пучок тематических и сюжетных возможностей, постепенно сужающихся, покуда не остаётся две основные сюжетные линии – безумия Передонова и любовной связи Саши и Людмилы, гимназиста и барыни.
Всю вторую половину «Мелкого беса» идут они в шахматном порядке, из-за чего с какого-то момента начинает казаться, что линии эти комментируют друг друга, хотя линия Передонова всё равно важнее, так как она заканчивается твёрдой точкой (убийством Павлуши Володина), тогда как любовь Саши и Людмилы подвисает после окончания карнавала в какой-то очевидной ненужности.
Отдельные фабульные серии (с невестами Передонова, с визитами его к начальству, с праздниками, когда новоселье плавно переходит в маскарад) напрочь сцементированы постепенным нарастанием симптома, являющегося центральным событием книги, как ее внешней, так и внутренней части.
Передонов сходит с ума постепенно и Сологуб скрупулёзно (покадрово) описывает клиническую картину развития болезни от самых лёгких её стадий до паранойи и, затем, параноидальной шизофрении, распускающейся садом расходящихся тропок в самые разные стороны.
СимптомЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Действие романа начинается незамедлительно, с места и в карьер, без раскачки и увертюры, напоминая мне, тем самым, оперы Рихарда Штрауса (кто слушал тот знает эту их особенность начинать представление словно бы с полуслова.
Тема женитьбы Передонова, перебирающего претенденток, даёт Сологубу техническую возможность не только начать повествование, но и длить его в духе гоголевской «Женитьбы».
Обзор ярмарки невест отстраивает роман в виде колеса обозрения, задающего заметную нарративную колею, далее выстраиваемую уже по принципу «Мёртвых душ», так как повстречавшись со всеми претендентками на руку и сердце, Передонов, подобно Чичикову, обходит по очереди важных городских чиновников – и это даёт Сологубу возможность продвинуть «Мелкий бес» на ещё одну серию аналогичных глав.
«О, смертная тоска, оглашающая поля и веси, широкие родные просторы! Тоска, воплощённая в диком галдении, тоска, гнусным пламенем пожирающая живое слово, низводящая когда-то живую песню к безумному вою! О, смертная тоска! О, милая старинная русская песня, или и подлинно ты умираешь?..» (XIV, 135)
Героев Сологуба принято выводить из Достоевского, главного предтечи декадентской прозы (финал романа явно отсылает к концу «Идиота», хотя то, что Передонов – анти-Мышкин я начал догадываться примерно в середине текста, действительно учитывающего жанровые и композиционные наработки ФМ, но ведь не только его), но здесь же, помимо Достоевского, задающего атмосферку и тональность, действует ещё и Гоголь, а также многие другие авторы.
Так картёжный лейтмотив явно отсылает к Пушкину и «Пиковой даме», а сцена убийства клопа на обоях и вовсе отсылает к «Гамлету», чтобы Передонов мог стать не только Чичиковым и Мышкиным, но и Принцем Датским, хотя и на российский лад.
По крайней мере, система оммажей и отсылок устраивалась Сологубом вполне сознательно (был бы спекулянтом, вякнул бы, что «Мелкий бес – первое постмодернистское произведение по-русски, если, конечно, не считать «Евгения Онегина») как ещё одно технологическое свойство, позволяющее нарастить не столько формальный объём, сколько «идейный», подарив тексту дополнительное измерение, кажущееся мне не просто принципиально важным, но и главенствующим, чему, собственно, я и посвящаю эти беглые заметки.
То, что «Мелкий бес» – явление зрелищное (то есть, остранённое и отчуждённое за четвёртую стену) и явно визуально избыточное, говорят многочисленные трактовки книги, её инсценировки в театре (самая, может быть, известная – у Романа Виктюка, хотя пьесу по мотивам романа сделал ещё сам Сологуб) и в кино (Николай Досталь), есть ведь и опера Александра Журбина, так что оперно-модернистские ассоциации вполне закономерны: с самого начала мы попадаем в пространство явно условное, символическое и притчеообразное, словно бы выставленное на просмотр в режиме крупных планов, идущих проекцией на заднем сценографическом плане.
Аллюзии на Гоголя и Достоевского – структурно-архитектурные, то есть, возникающие не сразу, но по мере углубления в текст, а первым головой осознаётся странный микс "Чехова" и "Кафки".
От первого здесь – мизантропически жёсткие описания провинциальной жизни и типов, населяющих маленький (типичный, неуютный) городок, от второго абсурд бесперебойно работающих нарративных шестеренок, превращающих действие в скитание по умозрительному лабиринту в сторону неотвратимо приближающегося финала.
Начало книги порождает пучок тематических и сюжетных возможностей, постепенно сужающихся, покуда не остаётся две основные сюжетные линии – безумия Передонова и любовной связи Саши и Людмилы, гимназиста и барыни.
Всю вторую половину «Мелкого беса» идут они в шахматном порядке, из-за чего с какого-то момента начинает казаться, что линии эти комментируют друг друга, хотя линия Передонова всё равно важнее, так как она заканчивается твёрдой точкой (убийством Павлуши Володина), тогда как любовь Саши и Людмилы подвисает после окончания карнавала в какой-то очевидной ненужности.
Отдельные фабульные серии (с невестами Передонова, с визитами его к начальству, с праздниками, когда новоселье плавно переходит в маскарад) напрочь сцементированы постепенным нарастанием симптома, являющегося центральным событием книги, как ее внешней, так и внутренней части.
Передонов сходит с ума постепенно и Сологуб скрупулёзно (покадрово) описывает клиническую картину развития болезни от самых лёгких её стадий до паранойи и, затем, параноидальной шизофрении, распускающейся садом расходящихся тропок в самые разные стороны.
Симптом
Мои твиты
lj_paslen
27-03-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 07:28: Критика природы (3). Коронанарратив на пустом месте. Ворожба продолжается https://t.co/xh42Wpbkfb
Критика природы (3). Коронанарратив на пустом месте. Ворожба продолжается
lj_paslen
27-03-2020 07:28
Может быть, как раз, книги и не кайфуют от того, что их берут в руки?
Недавно сам же запостил (алое подчёркивание) в Твиттер ощущение от того, как собрание сочинений трепещет, замечая читателя, подходящего к полкам: зачитанные тома с хитами и общепризнанными шедеврами наливаются гордостью и предчувствием собственной значимости, тогда как последние тома (пьесы, статьи, записные книжки, письма) обречённо вздыхают – внимание достаётся им в последнюю очередь.
Впрочем, реакции наши всегда искажены антропоцентризмом, пихающим себя в центр любого центра, а что если реальность, лишённая человеческого взгляда, выглядит иначе?
Чтение для книг травматично (алое подчёркивание).
Их мацают (алое подчёркивание), мнут сальными ладонями, разламывают, пропускают через процедуру тотального осмотра буквально каждую страницу и, когда особенно не повезёт, каждую строчку, не пропуская ни буквы.
Далеко от шкапа отходить не надо.Только пепел знает, что значит сгореть до тла. (алое подчёркивание)
Любое зачитанное избранное, предназначенное для тишины библиотечной вечности, способно рассказать о своих страданиях, предъявляя любому желающему стёршиеся буковицы (алое подчёркивание) и углы корешков, траченных многочисленными злоупотреблениями.
Нагляднее не придумать.
Книги созданы другими книгами не для людей и их жадных желаний, но лишь для того, чтобы быть памятниками самим себе и чтобы хранить в себе наши ошибки и сливки, creme de la creme лучших и худших догадок, пропитанных ожиданием светлого будущего, единого для всех.
Ещё Луначарский любил повторять, что нам повезло жить в исключительно счастливое время, на что Шкловский язвил: «время, очевидно, счастливо само по себе, без людей…»
Будущее стирает различия и это давным-давно уже не утопия, но объективный процесс.
Одна из «заслуг» (хотя слово это здесь вполне можно употребить и без кавычек) коронавируса в том, что он не просто приближает будущее, но и является им без каких бы то ни было избранных или диалектических черт, проникающих в настоящее настоящее вне очереди.
На моей памяти человечество никогда не существовало в подобном «едином порыве», к тому же растянутом на весьма протяжённую актуальную повестку.
Причём, это не война одних против других и даже не всеобщее ополчение против очевидных сил зла, вроде терроризма (11 сентября не сплачивало человечество, но, напротив, всячески разделяло его), но именно что волны (математики говорят, что высчитали: их будет пять) интернационального единения, по большей части основанные на головных конструктах.
К примеру, мы же все видим, как Голливуд создает внутри нас стереотипы того, как должна развиваться мировая эпидемия, в которой спасутся не все, но те, кто схоронился на заимке.
Или то, как мы идём вслед за новостями по общим местам современного нам науч-попа: вера в исследования, подозрение в искусственном происхождении вируса, надежда на сыворотку etc.
Мир не столько болеет вирусом, сколько форматируется им.
Переформатируется.(красное подчёркивание)
Приводится в соответствие к общим стандартам.
Ни одна политическая сила на планете не способна к таким ускорениям уже существующих процессов, развивающих то, что уже и так развивается в режиме ускоренной перемотки.
И никогда, кажется, я не зависел напрямую от такого количества людей, которые хотели бы моего полного растворения в них?
Коронавирус напоминает мне коллективное бессознательное, прорвавшееся наружу, и начинающее материализоваться.
Последний раз я чувствовал подобное единение с миром когда Горбачев встретился с Рейганом в Рейкьявике.
Однако, в Исландии всё быстро закончилось и поэтому чувство единения возникло данностью, но без процессуальности, а 11 сентября, как написано выше, не объединяло людей, а разводило всё дальше и дальше, инкапсулируя каждого внутри своей ампулы страха.
Никогда не думал, что доживу до победительного шествия идей Бланшо и Борхеса: газеты публикуют рецензии на отложенные премьеры и пропущенные вернисажи, которые нельзя увидеть даже он-лайн.
И пока «Ведомости» знакомятЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Может быть, как раз, книги и не кайфуют от того, что их берут в руки?
Недавно сам же запостил (алое подчёркивание) в Твиттер ощущение от того, как собрание сочинений трепещет, замечая читателя, подходящего к полкам: зачитанные тома с хитами и общепризнанными шедеврами наливаются гордостью и предчувствием собственной значимости, тогда как последние тома (пьесы, статьи, записные книжки, письма) обречённо вздыхают – внимание достаётся им в последнюю очередь.
Впрочем, реакции наши всегда искажены антропоцентризмом, пихающим себя в центр любого центра, а что если реальность, лишённая человеческого взгляда, выглядит иначе?
Чтение для книг травматично (алое подчёркивание).
Их мацают (алое подчёркивание), мнут сальными ладонями, разламывают, пропускают через процедуру тотального осмотра буквально каждую страницу и, когда особенно не повезёт, каждую строчку, не пропуская ни буквы.
Далеко от шкапа отходить не надо.
Любое зачитанное избранное, предназначенное для тишины библиотечной вечности, способно рассказать о своих страданиях, предъявляя любому желающему стёршиеся буковицы (алое подчёркивание) и углы корешков, траченных многочисленными злоупотреблениями.
Нагляднее не придумать.
Книги созданы другими книгами не для людей и их жадных желаний, но лишь для того, чтобы быть памятниками самим себе и чтобы хранить в себе наши ошибки и сливки, creme de la creme лучших и худших догадок, пропитанных ожиданием светлого будущего, единого для всех.
Ещё Луначарский любил повторять, что нам повезло жить в исключительно счастливое время, на что Шкловский язвил: «время, очевидно, счастливо само по себе, без людей…»
Будущее стирает различия и это давным-давно уже не утопия, но объективный процесс.
Одна из «заслуг» (хотя слово это здесь вполне можно употребить и без кавычек) коронавируса в том, что он не просто приближает будущее, но и является им без каких бы то ни было избранных или диалектических черт, проникающих в настоящее настоящее вне очереди.
На моей памяти человечество никогда не существовало в подобном «едином порыве», к тому же растянутом на весьма протяжённую актуальную повестку.
Причём, это не война одних против других и даже не всеобщее ополчение против очевидных сил зла, вроде терроризма (11 сентября не сплачивало человечество, но, напротив, всячески разделяло его), но именно что волны (математики говорят, что высчитали: их будет пять) интернационального единения, по большей части основанные на головных конструктах.
К примеру, мы же все видим, как Голливуд создает внутри нас стереотипы того, как должна развиваться мировая эпидемия, в которой спасутся не все, но те, кто схоронился на заимке.
Или то, как мы идём вслед за новостями по общим местам современного нам науч-попа: вера в исследования, подозрение в искусственном происхождении вируса, надежда на сыворотку etc.
Мир не столько болеет вирусом, сколько форматируется им.
Переформатируется.(красное подчёркивание)
Приводится в соответствие к общим стандартам.
Ни одна политическая сила на планете не способна к таким ускорениям уже существующих процессов, развивающих то, что уже и так развивается в режиме ускоренной перемотки.
И никогда, кажется, я не зависел напрямую от такого количества людей, которые хотели бы моего полного растворения в них?
Коронавирус напоминает мне коллективное бессознательное, прорвавшееся наружу, и начинающее материализоваться.
Последний раз я чувствовал подобное единение с миром когда Горбачев встретился с Рейганом в Рейкьявике.
Однако, в Исландии всё быстро закончилось и поэтому чувство единения возникло данностью, но без процессуальности, а 11 сентября, как написано выше, не объединяло людей, а разводило всё дальше и дальше, инкапсулируя каждого внутри своей ампулы страха.
Никогда не думал, что доживу до победительного шествия идей Бланшо и Борхеса: газеты публикуют рецензии на отложенные премьеры и пропущенные вернисажи, которые нельзя увидеть даже он-лайн.
И пока «Ведомости» знакомят
Виктор Шкловский "Гамбургский счёт" (1922 - 1931). План-конспект "эффекта Ш."
lj_paslen
25-03-2020 16:40
Меня перечесть Шкловского подвигли коронавирус и «НЛО»: автор «Гамбургского счёта» давным-давно уже принадлежит к обязательно-необязательным авторам – с одной стороны, их регулярно цитируют, но, с другой, читают в самую последнюю очередь, да ещё и с максимальной оттяжечкой.
Слишком уж много ненужной, избыточной просто-таки чечётки.
У меня ещё Шестов таким автором является: вроде бы, без него никак (особенно читая Бродского, Зонтаг или Милоша), но неторопливый и плавный, диалектически поползновенный стиль Шварцмана явно предназначен для совершенно иных времён – для какого-то другого хронотопа.
Сначала я хотел написать, что Шестов – писатель для спокойных (свободных) времён, однако, мгновенно вспомнил в какие жуткие эпохи творил он сам (есть ли теперь, у нас, исторические периоды с более максимальным рейтингом, нежели ХХ век?), а ещё то, что все времена неспокойные, других не знаем, да их больше и не будет свободных-то.
Дело, видимо, в проблематике, которая если и не потеряла актуальности, то способна выражаться более экономными образами (а ведь именно «закон экономии творческих сил также принадлежит к группе всеми признанных законов» функционирования искусства – пишет Шкловский в «Искусство как приём», 61), то есть, в способе выражения, который некогда казался революционным, что у Шестова, что у Шкловского.
И воздействуют они, между прочим, похожим напором, расползающимся сразу же после прочтения.
Назовём это «Эффектом Ш.»
Эффект Ш. заключается в густом, перенасыщенном письме, от которого не остаётся практического послевкусия.
Я бы не называл это «проблемой», так как это свойство повышенной активности самого читательского восприятия: «эффект Ш.» давит на точки, возбуждающие параллельные творческие процессы в читательской голове, заставляя запомнить не сам текст, но впечатление от него.
Возвращаешься сюда, как правило, на руины, на ощущение руин с жизнью, ускользающей в разбитых проёмах оконных цитат.
Вроде бы, всё только что было, кипело и пенилось, ан нет, пусто, пустыня вокруг.
Из-за коронавируса, наконец, добрался до конца книжной полки, где сосредоточены тексты, переносимые из списка в список, хорошо бы обновить впечатления.
В «Гамбургский счёт» я, например, лазил неоднократно, но дальше описания цирковой борьбы за закрытыми дверями, не углублялся – брал ту или иную цитату, необходимую для актуальной работы, и всё.
Её, кстати, из-за имён упомянутых, можно и повторить – она ведь дико оптимистическая для писателей любых поколений, так как хорошо показывает: то, что современники выбрасывали в мусор, является теперь именами из университетского, но учебника.
«По гамбургскому счёту – Серафимовича и Вересаева нет.
Они не доезжают до города.
В Гамбурге – Булгаков у ковра.
Бабель – легковес.
Горький – сомнителен (часто не в форме).
Хлебников был чемпион.» (331)
Вообще-то, «Гамбургский счёт» – это книга, внутри которой много разделов и одноимённое эссе всунуто примерно в середину, а начинается она серией писательских портретов, которые я прочёл с большим удовольствием, несмотря на то, что практически все они, может быть, за исключением Андрея Белого, разносятся Шкловским просто-таки ураганно.
Да и Белому достаётся тоже – за его антропософию, разрушающую романный строй, так как ко всем писателям, становящимся его персонажами, Шкловский подходит со стороны формы.
Он же формалист, вот форму и разбирает.
Подборка «О современной русской прозе», писавшаяся в 1924 – 1931, когда все ещё были живы и здоровы, состоит только из первых имён.
Горький. Алексей Толстой. Белый. Далее идут два писателя, которых Шкловский считает подражателями Белого – Замятин с его потолком (невысоким) и Пильняк в разрезе.
Замыкают очерки Всеволод Иванов, Федин и Леонов.
Самый ровный очень – первый, так как, помимо писательства, Горький является ещё и важным функционером, организовавшим массу контор, где Шкловский трудится.
Из-за чего особенно-то его разбору не веришь.
Тем более, что с самого начала Шкловский задаёт предельно субъективное направление своей оценки: он хвалит и ругает исходя из позиции, которая кажется ему в тот момент, важной – в ситуации спора между «литературой факта» и требованием возвращения к классическому русскому роману, ему важно поддержать «своих» (не писателей, но теоретиков,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Меня перечесть Шкловского подвигли коронавирус и «НЛО»: автор «Гамбургского счёта» давным-давно уже принадлежит к обязательно-необязательным авторам – с одной стороны, их регулярно цитируют, но, с другой, читают в самую последнюю очередь, да ещё и с максимальной оттяжечкой.
Слишком уж много ненужной, избыточной просто-таки чечётки.
У меня ещё Шестов таким автором является: вроде бы, без него никак (особенно читая Бродского, Зонтаг или Милоша), но неторопливый и плавный, диалектически поползновенный стиль Шварцмана явно предназначен для совершенно иных времён – для какого-то другого хронотопа.
Сначала я хотел написать, что Шестов – писатель для спокойных (свободных) времён, однако, мгновенно вспомнил в какие жуткие эпохи творил он сам (есть ли теперь, у нас, исторические периоды с более максимальным рейтингом, нежели ХХ век?), а ещё то, что все времена неспокойные, других не знаем, да их больше и не будет свободных-то.
Дело, видимо, в проблематике, которая если и не потеряла актуальности, то способна выражаться более экономными образами (а ведь именно «закон экономии творческих сил также принадлежит к группе всеми признанных законов» функционирования искусства – пишет Шкловский в «Искусство как приём», 61), то есть, в способе выражения, который некогда казался революционным, что у Шестова, что у Шкловского.
И воздействуют они, между прочим, похожим напором, расползающимся сразу же после прочтения.
Назовём это «Эффектом Ш.»
Эффект Ш. заключается в густом, перенасыщенном письме, от которого не остаётся практического послевкусия.
Я бы не называл это «проблемой», так как это свойство повышенной активности самого читательского восприятия: «эффект Ш.» давит на точки, возбуждающие параллельные творческие процессы в читательской голове, заставляя запомнить не сам текст, но впечатление от него.
Возвращаешься сюда, как правило, на руины, на ощущение руин с жизнью, ускользающей в разбитых проёмах оконных цитат.
Вроде бы, всё только что было, кипело и пенилось, ан нет, пусто, пустыня вокруг.
Из-за коронавируса, наконец, добрался до конца книжной полки, где сосредоточены тексты, переносимые из списка в список, хорошо бы обновить впечатления.
В «Гамбургский счёт» я, например, лазил неоднократно, но дальше описания цирковой борьбы за закрытыми дверями, не углублялся – брал ту или иную цитату, необходимую для актуальной работы, и всё.
Её, кстати, из-за имён упомянутых, можно и повторить – она ведь дико оптимистическая для писателей любых поколений, так как хорошо показывает: то, что современники выбрасывали в мусор, является теперь именами из университетского, но учебника.
«По гамбургскому счёту – Серафимовича и Вересаева нет.
Они не доезжают до города.
В Гамбурге – Булгаков у ковра.
Бабель – легковес.
Горький – сомнителен (часто не в форме).
Хлебников был чемпион.» (331)
Вообще-то, «Гамбургский счёт» – это книга, внутри которой много разделов и одноимённое эссе всунуто примерно в середину, а начинается она серией писательских портретов, которые я прочёл с большим удовольствием, несмотря на то, что практически все они, может быть, за исключением Андрея Белого, разносятся Шкловским просто-таки ураганно.
Да и Белому достаётся тоже – за его антропософию, разрушающую романный строй, так как ко всем писателям, становящимся его персонажами, Шкловский подходит со стороны формы.
Он же формалист, вот форму и разбирает.
Подборка «О современной русской прозе», писавшаяся в 1924 – 1931, когда все ещё были живы и здоровы, состоит только из первых имён.
Горький. Алексей Толстой. Белый. Далее идут два писателя, которых Шкловский считает подражателями Белого – Замятин с его потолком (невысоким) и Пильняк в разрезе.
Замыкают очерки Всеволод Иванов, Федин и Леонов.
Самый ровный очень – первый, так как, помимо писательства, Горький является ещё и важным функционером, организовавшим массу контор, где Шкловский трудится.
Из-за чего особенно-то его разбору не веришь.
Тем более, что с самого начала Шкловский задаёт предельно субъективное направление своей оценки: он хвалит и ругает исходя из позиции, которая кажется ему в тот момент, важной – в ситуации спора между «литературой факта» и требованием возвращения к классическому русскому роману, ему важно поддержать «своих» (не писателей, но теоретиков,
Критика погоды (2). Коронавирус в роли искусства. Ворожба с помощью цитат из Шкловского и Агамбена
lj_paslen
22-03-2020 17:13
Наша улица лежит в низине, поэтому все поселковые сугробы, как флаги, льются в гости к нам.
Для понимания погоды мне не нужен термометр: когда тепло – улицу заливают ручьи, питающие туши луж, покрытых ресничной рябью (в моём детстве считалось, что от этой ряби на руках происходят цыпки, способные унести человека за моря и за леса), когда окоём подмораживает – потоки сначала застывают, а после пересыхают, испаряясь в агрегатном состоянии льда.
Точно лёд не имеет обратного хода и не столько тает, сколько испаряется.
Снег сегодня летит медленно и печально, р а з р е ж е н н о – как последние мысли сонного человека перед засыпанием, ледышки под ногой хрустят коралловой крошкой.
Ходил сегодня за соками и кошачьим кормом, наблюдая за собой со стороны как за безусловным героем немотствующего сопротивления.
В «Магните», между тем, совершенно спокойная, деловая обстановка (все любимые продукты на месте, даже рис, гречка и туалетная бумага), а кассирша никак не прореагировала на прочувствованное пожелание здоровья (экономит силы).
Проглотила как должное.
К вечеру привычно усталая.
На бейджике (алое подчёркивание) её «Юля», вместо «Юлия».
Наличие рамы (а коронавирус, конечно же, пример идеального обрамления) превращает любое действие в подобие театральной игры.
Во-первых, для себя, осознающего особость текущего момента и потому окрашивающего любое действие, точно фотографическим виражом, во что-то явно непрозрачное; во-вторых, для пространства, начинающего разделяться на сценографический фон и на авансцену – рабочую площадку протагониста.
Впервые я поймал это ощущение в исторических центрах Италии.
Точнее, в Венеции.
Ещё точнее, на Сан-Марко, образующего идеальную трёхстороннюю декорацию, на фоне которой любое действие (и даже самая случайная мысль)подаются выглядят на крупном плане.
Сейчас в фотографических смартфонах возник режим «портрета», сублимирующего преувеличенную резкость впереди и размывающего (скотомизирующего) всё, что попадает на второй план.
Off-line Венеция даёт точно такой же эффект стихийной, непроходящей театральности, несмотря на то, что фон здесь не размывается.
Как и в Брешии.
Как и в Бергамо.
Как и в Падуе.
Как и в Мантуе.
Напротив, фон их словно бы выталкивает протагониста на просцениум (алое подчёркивание), максимально укрупняя zoom’ом всё, что течёт внутри него и всё, что в нём сейчас изменяется.
Таково родовое свойство семиотически активных территорий.
Другим полюсом, противостоящим центрам поточного туризма, являются (без какого бы то ни было противостояния) города сминимальной самооценкой отсутствующей (нулевой) рефлексией над собой.
Места, где люди не умеют остраняться (алое подчёркивание) от того, что вокруг, но лишь ходят по одному и тому жекругу маршруту: дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
Есть версия, что коронавирус лучше поражает людей, способных на остранение и рефлексию (максимально ослабленных мировой культурой и воспитанием), а зоны, никак не проявленные на культурной карте, минует с минимальным количеством потерь.
Болезнь включает механизм индивидуализации – теперь твоё тело отличается от нормального, становится особенным.
Паника возникает из-за ощущения оставленности (алое подчёркивание) человека один на один с собой и своей судьбой.
Одна из причин карантина в многих европейских странах связана с пониманием того, что медицинская система не способна справиться с преувеличенным наплывом больных и отсутствием надлежащей аппаратуры.
Даже если нехватка ещё не накрыла эти страны окончательно, но только планирует.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Наша улица лежит в низине, поэтому все поселковые сугробы, как флаги, льются в гости к нам.
Для понимания погоды мне не нужен термометр: когда тепло – улицу заливают ручьи, питающие туши луж, покрытых ресничной рябью (в моём детстве считалось, что от этой ряби на руках происходят цыпки, способные унести человека за моря и за леса), когда окоём подмораживает – потоки сначала застывают, а после пересыхают, испаряясь в агрегатном состоянии льда.
Точно лёд не имеет обратного хода и не столько тает, сколько испаряется.
Снег сегодня летит медленно и печально, р а з р е ж е н н о – как последние мысли сонного человека перед засыпанием, ледышки под ногой хрустят коралловой крошкой.
Ходил сегодня за соками и кошачьим кормом, наблюдая за собой со стороны как за безусловным героем немотствующего сопротивления.
В «Магните», между тем, совершенно спокойная, деловая обстановка (все любимые продукты на месте, даже рис, гречка и туалетная бумага), а кассирша никак не прореагировала на прочувствованное пожелание здоровья (экономит силы).
Проглотила как должное.
К вечеру привычно усталая.
На бейджике (алое подчёркивание) её «Юля», вместо «Юлия».
Наличие рамы (а коронавирус, конечно же, пример идеального обрамления) превращает любое действие в подобие театральной игры.
Во-первых, для себя, осознающего особость текущего момента и потому окрашивающего любое действие, точно фотографическим виражом, во что-то явно непрозрачное; во-вторых, для пространства, начинающего разделяться на сценографический фон и на авансцену – рабочую площадку протагониста.
Впервые я поймал это ощущение в исторических центрах Италии.
Точнее, в Венеции.
Ещё точнее, на Сан-Марко, образующего идеальную трёхстороннюю декорацию, на фоне которой любое действие (и даже самая случайная мысль)
Сейчас в фотографических смартфонах возник режим «портрета», сублимирующего преувеличенную резкость впереди и размывающего (скотомизирующего) всё, что попадает на второй план.
Off-line Венеция даёт точно такой же эффект стихийной, непроходящей театральности, несмотря на то, что фон здесь не размывается.
Как и в Брешии.
Как и в Бергамо.
Как и в Падуе.
Как и в Мантуе.
Напротив, фон их словно бы выталкивает протагониста на просцениум (алое подчёркивание), максимально укрупняя zoom’ом всё, что течёт внутри него и всё, что в нём сейчас изменяется.
Таково родовое свойство семиотически активных территорий.
Другим полюсом, противостоящим центрам поточного туризма, являются (без какого бы то ни было противостояния) города с
Места, где люди не умеют остраняться (алое подчёркивание) от того, что вокруг, но лишь ходят по одному и тому же
дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
дом – работа – дом – работа – дом – работа – дом…
Есть версия, что коронавирус лучше поражает людей, способных на остранение и рефлексию (максимально ослабленных мировой культурой и воспитанием), а зоны, никак не проявленные на культурной карте, минует с минимальным количеством потерь.
Болезнь включает механизм индивидуализации – теперь твоё тело отличается от нормального, становится особенным.
Паника возникает из-за ощущения оставленности (алое подчёркивание) человека один на один с собой и своей судьбой.
Одна из причин карантина в многих европейских странах связана с пониманием того, что медицинская система не способна справиться с преувеличенным наплывом больных и отсутствием надлежащей аппаратуры.
Даже если нехватка ещё не накрыла эти страны окончательно, но только планирует.
Мои твиты
lj_paslen
21-03-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Критика погоды (1) или Корона самоизоляции. Дневник во время дождя
lj_paslen
20-03-2020 16:28
Карантин у нас возник потому что в Москве никакой зимы не было.
Потому что зима в России – это снег, а без снега какой с зимы спрос?
Ну, то есть, коронавирус (слово это комп подчёркивает красным в последний раз, после чего я ввожу его в словарь) – это не первая странность этого года, а вторая.
Первая забавляла поначалу, а кого-то даже и радовала, ибо, во-первых, необычно же (хотя похожая зима случилась, кажется, в 2006-м, когда на Новый Год в Москве шёл дождь, а снег выпал только в январе, а тут снега не было вовсе, тот, что выпадал, тут же таял), хоть какое-то разнообразие, во-вторых, тепло.
Поначалу мало кто учитывал ломоносовский закон сохранения веществ и энергии, а также круговорота всего в природе, потому что если где-то убыль (снега), то где-то, значит, прибыль в беспросветности.
И точно: в декабре я сам не выдержал пасмурной хмури и сбежал на Урал, где обильные снегопады зарядили незадолго до моего приезда в самой что ни на есть середине месяца, и продолжались с завидной регулярностью до конца февраля включительно – просто, сидя в Москве, я вовремя догадался, что так, видимо, будет и дальше, а сил терпеть переменную облачность уже не хватало, нахлебался.
Зимнее тепло оно обоюдоострое.
Точнее, обоюдотупое, ватное: снега нет, трава пожухлая, а в небе тотальное отсутствие всего и такое перламутровое отсутствие всего может тянуться неделями.
А теперь оно, видимо, невидимо, по донесению знакомых и незнакомых, уже на месяцы пошло.
Так как сижу я в стороне и наблюдаю равнобедренный треугольник процессов как бы исключённый из поля зрения, вот и кажется мне, начинает казаться, что коронавирус, а, затем, и карантин, ставший не просто следствием болезни, но её зримым воплощением для тех, кто сам непосредственно с болезнью не сталкивался, выросли из морока этого самого московского бесснежья, точно не подморозило оно порции своей ежегодной заразы, как это обычно зимой водится.
Банальная такая причинно-следственная вязь.
Мне почему-то кажется, что и в Китае, традиционно плевавшим на экологическую повестку дна, с зимой тоже случились какие-то пробуксовки – что-то у них там слетело с катушек и начало вязнуть в простое, вырабатывая болезнетворные бактерии с помощью информационных сообщений в программах теленовостей, а на летучих мышей уже потом, постфактум, всю ответственность переложили, как на тварей безгласых и априори неприятственных.
Год-то високосный-то не только у нас, но и у них, несмотря на особенный календарь, тоже.
«И точно напророчила…»
Я прилетел на Южный Урал с кипой занудной работы и здесь, уже в аэропорту, меня окружили сугробы необычной для середины декабря величины и заброшенности.
Ближе к выходу из терминала снег ещё как-то чистили, но мы-то с отцом отошли подальше, так как господа встречающие оставляют свои автомобили теперь за территорией аэропорта, рачительной администрацией превращённого в дорогостоящую автостоянку.
Где я тут же, в свою московскую замшу, холодной жижи-то, трущейся о лодыжки, и поднабрал.
Ледышки о лодыжки.
Вот и другие пассажиры, только что прилетевшие из иных городов, протаптывали между сугробов узкие тропки – совсем как в «Московском дневнике» Вальтера Беньямина.
При том, что в аэропорту Баландино накануне открыли новый корпус прилёта, внутри которого ещё совсем пусто, гулко пахнет мокрым цементом (или, всё же, бетоном?), а в углу зала выдачи багажа, там, где транспортные ленты накручивают бесконечные круги с чужими чемоданами, воткнули бюст Игоря Васильевича Курчатова, похожий на памятник Николаю Кровавому.
Для идентификации физика пришлось подойти к бюсту и взглянуть на него в упор.
Курчатова я мог бы знать буквально через одни руки – мой дед Василий Арсеньевич возил Игоря Васильевича несколько лет, пока не был арестован, из-за чего название одной детской книги «Мой дедушка – памятник» звучит для меня буквализацией метафоры не только на кладбище Градского прииска.
Но это совсем уже шаг в сторону.
Просто я не знаю, как надо писать осовременности текущем моменте.
И никто не знает.
Главное делать строчки короткими и между абзацев пускать воздушок, чтобы глаз не уставал от цифровой ряби не экране.
Поэтому я давно не вёл дневника как дневника – чтобы не прятать свою повседневностьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Карантин у нас возник потому что в Москве никакой зимы не было.
Потому что зима в России – это снег, а без снега какой с зимы спрос?
Ну, то есть, коронавирус (слово это комп подчёркивает красным в последний раз, после чего я ввожу его в словарь) – это не первая странность этого года, а вторая.
Первая забавляла поначалу, а кого-то даже и радовала, ибо, во-первых, необычно же (хотя похожая зима случилась, кажется, в 2006-м, когда на Новый Год в Москве шёл дождь, а снег выпал только в январе, а тут снега не было вовсе, тот, что выпадал, тут же таял), хоть какое-то разнообразие, во-вторых, тепло.
Поначалу мало кто учитывал ломоносовский закон сохранения веществ и энергии, а также круговорота всего в природе, потому что если где-то убыль (снега), то где-то, значит, прибыль в беспросветности.
И точно: в декабре я сам не выдержал пасмурной хмури и сбежал на Урал, где обильные снегопады зарядили незадолго до моего приезда в самой что ни на есть середине месяца, и продолжались с завидной регулярностью до конца февраля включительно – просто, сидя в Москве, я вовремя догадался, что так, видимо, будет и дальше, а сил терпеть переменную облачность уже не хватало, нахлебался.
Зимнее тепло оно обоюдоострое.
Точнее, обоюдотупое, ватное: снега нет, трава пожухлая, а в небе тотальное отсутствие всего и такое перламутровое отсутствие всего может тянуться неделями.
А теперь оно, видимо, невидимо, по донесению знакомых и незнакомых, уже на месяцы пошло.
Так как сижу я в стороне и наблюдаю равнобедренный треугольник процессов как бы исключённый из поля зрения, вот и кажется мне, начинает казаться, что коронавирус, а, затем, и карантин, ставший не просто следствием болезни, но её зримым воплощением для тех, кто сам непосредственно с болезнью не сталкивался, выросли из морока этого самого московского бесснежья, точно не подморозило оно порции своей ежегодной заразы, как это обычно зимой водится.
Банальная такая причинно-следственная вязь.
Мне почему-то кажется, что и в Китае, традиционно плевавшим на экологическую повестку дна, с зимой тоже случились какие-то пробуксовки – что-то у них там слетело с катушек и начало вязнуть в простое, вырабатывая болезнетворные бактерии с помощью информационных сообщений в программах теленовостей, а на летучих мышей уже потом, постфактум, всю ответственность переложили, как на тварей безгласых и априори неприятственных.
Год-то високосный-то не только у нас, но и у них, несмотря на особенный календарь, тоже.
«И точно напророчила…»
Я прилетел на Южный Урал с кипой занудной работы и здесь, уже в аэропорту, меня окружили сугробы необычной для середины декабря величины и заброшенности.
Ближе к выходу из терминала снег ещё как-то чистили, но мы-то с отцом отошли подальше, так как господа встречающие оставляют свои автомобили теперь за территорией аэропорта, рачительной администрацией превращённого в дорогостоящую автостоянку.
Где я тут же, в свою московскую замшу, холодной жижи-то, трущейся о лодыжки, и поднабрал.
Ледышки о лодыжки.
Вот и другие пассажиры, только что прилетевшие из иных городов, протаптывали между сугробов узкие тропки – совсем как в «Московском дневнике» Вальтера Беньямина.
При том, что в аэропорту Баландино накануне открыли новый корпус прилёта, внутри которого ещё совсем пусто, гулко пахнет мокрым цементом (или, всё же, бетоном?), а в углу зала выдачи багажа, там, где транспортные ленты накручивают бесконечные круги с чужими чемоданами, воткнули бюст Игоря Васильевича Курчатова, похожий на памятник Николаю Кровавому.
Для идентификации физика пришлось подойти к бюсту и взглянуть на него в упор.
Курчатова я мог бы знать буквально через одни руки – мой дед Василий Арсеньевич возил Игоря Васильевича несколько лет, пока не был арестован, из-за чего название одной детской книги «Мой дедушка – памятник» звучит для меня буквализацией метафоры не только на кладбище Градского прииска.
Но это совсем уже шаг в сторону.
Просто я не знаю, как надо писать о
И никто не знает.
Главное делать строчки короткими и между абзацев пускать воздушок, чтобы глаз не уставал от цифровой ряби не экране.
Поэтому я давно не вёл дневника как дневника – чтобы не прятать свою повседневность
Мишель де Серто "Изобретение повседневности-1: Искусство делать". Перевод Д. Калугина, Н. Мовниной
lj_paslen
19-03-2020 20:18
Кажется, книга Серто состоит из сплошных недостатков, не позволяющих ей дотянуть до проектной мощности, и, тем не менее, это выдающееся творение (воздержусь от слова «великое»), способное переформатировать (или отформатировать) сознание – несмотря на то, что поставленная автором цель (дать метод) так и оказывается недостигнутой.
«Изобретение повседневности» должно занимать место рядом с «Словами и вещами» Фуко [его трудами Серто явно вдохновлялся, постоянно ссылаясь на все основные его книги, тем не менее, считая главной, всё-таки "Надзирать и наказывать"] своей претензией максимального расширения возможностей письма (замечаешь, что с какого-то момента тебя интересуют и волнуют книги, показывающие что можно ещё и вот так, а ещё и эдак, и, тем более, в духе «а что так тоже можно было?», когда ведётся крайне тонкая, тоньше тонкого работа по уточнению и формированию совсем уже невидимых материй), но от себя отказаться невозможно, поэтому основной (?) труд Серто отсылает не столько к Фуко (автору крайне структурированному), сколько к Башляру, постоянно сдвигающегося в сторону поэтической онтологии.
Да-да, поэтической онтологии, а не антологии, когда бытийственные или дискурсивные основания описываются практическими стихотворными средствами.
Режим максимального благоприятствования суггестии, внедренный в квазинаучный текст способен творить удивительные результаты: практически каждый абзац здесь способен изменять направление мыслительного движения.
Менять радикально – настолько быстро Серто переключается от буквализма к метафорам и обратно.
Это, конечно, утомляет.
Дико выматывает, несмотря на удивительную точность и ёмкость труда, постоянно принимающего конфигурации твоих собственных, до поры несформулированных наблюдений.
А, может быть, и благодаря ей, из-за чего почти каждый абзац (страницу и даже главу) мне приходится перечитывать не по одному разу.
Не от того, что головокружительно сложно написано, но потому что сцепления периодов внутри абзаца или даже длинного предложения состоят из таких резких переходов, что, как говорится, «за мыслью не успеваешь…»
Да и нет здесь множества мыслей, кишащих как в рыбном питомнике: Серто по большей части мыслит интуициями, причем не столько своими, сколько читательскими.
Задавая этими авторскими домыслами раму для моих собственных догадок.
Так «Изобретение повседневности» начинает напоминать конспект лекций (вот как у Барта в «Жить вместе», который каждый наполняет своим собственным содержанием), каждое из положений которого содержится в книге в свернутом виде.
Это же и есть незаконченный методологический аппендикс, сочинявшийся для «аспирантов» (окей, соратников), вместе с ними, но так и не доведенный до конца (кажется, «второй том» делался совсем уже в соавторстве, а третий так никогда и не был закончен – Серто слишком рано умер) в процессе создания технологии социологического исследования, способного описать жизнь в заранее выбранных жилых кварталах.
Так как методика исследования вырабатывалась написанием именно этого текста («по ходу пьесы»), наблюдения и заметки Серто не создают целостности, но набрасываются по принципу «клади рядом», чем, собственно, его метод и отличается от условного «Фуко»: потому что когда читаешь, например, «Слова и вещи» то авторские заходы и подходы с разных сторон, в конечном счёте, складываются в законченную фигуру, объясняющую зачем все затеивалось.
И тогда неслышный щелчок поясняет вхождение деталей в пазы понимания, после которого и возникает концептуальная ясность: «так вот оно что!»
Так вот в «Изобретении повседневности» подобный щелчок, возникающий у Фуко почти в самом конце, практически не слышен.
На этот раз, его должен произвести не текст, но сам читатель.
В необходимом ему направлении.
«Моя задача заключается в том, чтобы предложить несколько способов помыслить повседневные практики потребителей, с самого начала исходя из того, что они имеют тактический характер. Обитать, двигаться, говорить, читать, делать покупки или готовить еду – все эти виды деятельности, как представляется, соответствуют параметрам тактических уловок и неожиданностей: удачные повороты «слабого» внутри порядка, установленного «сильным», искусство делать ходы внутриЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Кажется, книга Серто состоит из сплошных недостатков, не позволяющих ей дотянуть до проектной мощности, и, тем не менее, это выдающееся творение (воздержусь от слова «великое»), способное переформатировать (или отформатировать) сознание – несмотря на то, что поставленная автором цель (дать метод) так и оказывается недостигнутой.
«Изобретение повседневности» должно занимать место рядом с «Словами и вещами» Фуко [его трудами Серто явно вдохновлялся, постоянно ссылаясь на все основные его книги, тем не менее, считая главной, всё-таки "Надзирать и наказывать"] своей претензией максимального расширения возможностей письма (замечаешь, что с какого-то момента тебя интересуют и волнуют книги, показывающие что можно ещё и вот так, а ещё и эдак, и, тем более, в духе «а что так тоже можно было?», когда ведётся крайне тонкая, тоньше тонкого работа по уточнению и формированию совсем уже невидимых материй), но от себя отказаться невозможно, поэтому основной (?) труд Серто отсылает не столько к Фуко (автору крайне структурированному), сколько к Башляру, постоянно сдвигающегося в сторону поэтической онтологии.
Да-да, поэтической онтологии, а не антологии, когда бытийственные или дискурсивные основания описываются практическими стихотворными средствами.
Режим максимального благоприятствования суггестии, внедренный в квазинаучный текст способен творить удивительные результаты: практически каждый абзац здесь способен изменять направление мыслительного движения.
Менять радикально – настолько быстро Серто переключается от буквализма к метафорам и обратно.
Это, конечно, утомляет.
Дико выматывает, несмотря на удивительную точность и ёмкость труда, постоянно принимающего конфигурации твоих собственных, до поры несформулированных наблюдений.
А, может быть, и благодаря ей, из-за чего почти каждый абзац (страницу и даже главу) мне приходится перечитывать не по одному разу.
Не от того, что головокружительно сложно написано, но потому что сцепления периодов внутри абзаца или даже длинного предложения состоят из таких резких переходов, что, как говорится, «за мыслью не успеваешь…»
Да и нет здесь множества мыслей, кишащих как в рыбном питомнике: Серто по большей части мыслит интуициями, причем не столько своими, сколько читательскими.
Задавая этими авторскими домыслами раму для моих собственных догадок.
Так «Изобретение повседневности» начинает напоминать конспект лекций (вот как у Барта в «Жить вместе», который каждый наполняет своим собственным содержанием), каждое из положений которого содержится в книге в свернутом виде.
Это же и есть незаконченный методологический аппендикс, сочинявшийся для «аспирантов» (окей, соратников), вместе с ними, но так и не доведенный до конца (кажется, «второй том» делался совсем уже в соавторстве, а третий так никогда и не был закончен – Серто слишком рано умер) в процессе создания технологии социологического исследования, способного описать жизнь в заранее выбранных жилых кварталах.
Так как методика исследования вырабатывалась написанием именно этого текста («по ходу пьесы»), наблюдения и заметки Серто не создают целостности, но набрасываются по принципу «клади рядом», чем, собственно, его метод и отличается от условного «Фуко»: потому что когда читаешь, например, «Слова и вещи» то авторские заходы и подходы с разных сторон, в конечном счёте, складываются в законченную фигуру, объясняющую зачем все затеивалось.
И тогда неслышный щелчок поясняет вхождение деталей в пазы понимания, после которого и возникает концептуальная ясность: «так вот оно что!»
Так вот в «Изобретении повседневности» подобный щелчок, возникающий у Фуко почти в самом конце, практически не слышен.
На этот раз, его должен произвести не текст, но сам читатель.
В необходимом ему направлении.
«Моя задача заключается в том, чтобы предложить несколько способов помыслить повседневные практики потребителей, с самого начала исходя из того, что они имеют тактический характер. Обитать, двигаться, говорить, читать, делать покупки или готовить еду – все эти виды деятельности, как представляется, соответствуют параметрам тактических уловок и неожиданностей: удачные повороты «слабого» внутри порядка, установленного «сильным», искусство делать ходы внутри