Роман Александра Дюма "Двадцать лет спустя"
lj_paslen
20-07-2020 15:10
Вторая часть трилогии про мушкетёров содержит симптоматичную регрессию: характер интриги (попытка защитить английского короля от преследований Кромвеля, противостояние фронды и Мазарини внутри Парижа, когда шпагами надо махать направо и налево, ещё и стреляя при этом из мушкетов) резко отбрасывает модерных людей обратно в Средневековье.
Иначе состояние персонажей не натянуть на глобус интриги.
Светочи передовой мысли (внуки Монтеня, практически) и проводники гуманизма, мушкетёры, и, в особенности, Д’Артаньян как самый передовой из них, отступают под натиском исторических обстоятельств, которыми Дюма и кроит интригу второй половины тома, полной битв, погонь, дуэлей, казней и преследований…
…тогда как первая половина «Двадцати лет спустя» намеренно замедленная: сюжет её о том, как Д’Артаньян, попав на глаза Мазарини, пытается собрать старых друзей, чтобы поставить своё ОПГ на службу режиму, оппозиционному не только и не столько королю (Людовик XIV ещё совсем малютка, а вот к Анне Австрийской, матери его, связавшейся с кардиналом, мы по традиции относимся с сочувствием, вспоминая, как она страдала двадцать лет назад в эпоху Ришелье), сколько парижанам и всему ограбленному французскому народу.
Да-да, народ, хотя и под предводительством герцогов и принцев крови, но возникает здесь в качестве субъекта истории.
Пусть пока этот субъект описывается в фоновом режиме (хотя одним из лидеров городского протеста оказывается Планше и его, в отличие от соратников, показывают крупно, с подробностями, хотя и более схематично, чем в «Трёх мушкетёрах»), но именно он позволяет перенести повествовательные акценты (точки зрения) с монологичных (компания мушкетеров как единый актор) на множественные.
При том, что, казалось бы, принципиально мир не меняется и лежит в одной и той же плоскости неразличения: он, разве что наглядно мельчает (богатыри, не вы), сводя всю разницу агрегатных состояний соседних исторических эпох к противопоставлению всемогущего громовержца Ришелье и не-орла Мазарини (этот важнейший лейтмотив второй части позволяет Дюма максимально экономить усилия, не вдаваясь в детализацию контекста).
Тем не менее, внезапно оказывается, что дух истории более не струится единым потоком, но норовит разделиться на составляющие: в нём теперь есть масса противоположно настроенных сил, которые рубятся друг с другом столь последовательно и жестко (а, главное, неотвратимо), что противоречия эти способны расколоть любое единство – даже семейно-мушкетёрское.
Д’Артаньян с Портосом, выступающие на стороне Мазарини оказываются врагами Атоса и Арамиса, топившими за королеву Генриетту и Карла I: эта множественность взглядов и есть равноценная замена передовых устремлений отдельных членов мушкетерского коллектива, так как она более массова и, таким образом, убедительна.
Д’Артаньяну можно регрессировать в Средневековье на фоне общей исторической логики, в которой более нет единства.
Разнонаправленность взглядов и устремлений требует чёткой карты, из-за чего роман долго не может начаться, постоянно утрясая, во-первых, новые обстоятельства и, таким образом, новые вводные, а, во-вторых, выстраивая на этих, новых обстоятельствах, интригу «старого образца» (авантюрную и приключенческую).
Д’Артаньян долго собирает друзей, судьба которых разбросала по разным провинциям и обстоятельствам (зато все они, не в пример гасконцу, существенно разбогатели) и эти промедления оттягивают интригу, подменяя её «процедурой», набором событий, которые необходимо проговорить и даже пережить, для того, чтоб запустить механизм интриги, которой, после того, как она заработала, буксовать уже нельзя.
Начало текста, таким образом, состоит из промежутков и динамичных, но провисаний, делающих «Двадцать лет спустя» немного буржуазно-психологическим: жанр его начинает мутировать в сторону условного Бальзака, покуда (не сразу) автор не запустит интригу, после чего скорости наррации начинают нарастать, вместе с постоянно возрастающим количеством условностей.
Однако, это происходит не сразу, обнажая рельеф нарративного дна – то, что Дюма необходимо проговорить в качестве вспомогательных материалов «бытового фона», с одной стороны, всегда повышено авторефлексивно (то есть, комментирует себя и «проговаривается»), с другой стороны, более механистично, нежели «сцены боёв», и, таким образом, является примером приближения к рамплиссажу «автоматического письма».
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вторая часть трилогии про мушкетёров содержит симптоматичную регрессию: характер интриги (попытка защитить английского короля от преследований Кромвеля, противостояние фронды и Мазарини внутри Парижа, когда шпагами надо махать направо и налево, ещё и стреляя при этом из мушкетов) резко отбрасывает модерных людей обратно в Средневековье.
Иначе состояние персонажей не натянуть на глобус интриги.
Светочи передовой мысли (внуки Монтеня, практически) и проводники гуманизма, мушкетёры, и, в особенности, Д’Артаньян как самый передовой из них, отступают под натиском исторических обстоятельств, которыми Дюма и кроит интригу второй половины тома, полной битв, погонь, дуэлей, казней и преследований…
…тогда как первая половина «Двадцати лет спустя» намеренно замедленная: сюжет её о том, как Д’Артаньян, попав на глаза Мазарини, пытается собрать старых друзей, чтобы поставить своё ОПГ на службу режиму, оппозиционному не только и не столько королю (Людовик XIV ещё совсем малютка, а вот к Анне Австрийской, матери его, связавшейся с кардиналом, мы по традиции относимся с сочувствием, вспоминая, как она страдала двадцать лет назад в эпоху Ришелье), сколько парижанам и всему ограбленному французскому народу.
Да-да, народ, хотя и под предводительством герцогов и принцев крови, но возникает здесь в качестве субъекта истории.
Пусть пока этот субъект описывается в фоновом режиме (хотя одним из лидеров городского протеста оказывается Планше и его, в отличие от соратников, показывают крупно, с подробностями, хотя и более схематично, чем в «Трёх мушкетёрах»), но именно он позволяет перенести повествовательные акценты (точки зрения) с монологичных (компания мушкетеров как единый актор) на множественные.
При том, что, казалось бы, принципиально мир не меняется и лежит в одной и той же плоскости неразличения: он, разве что наглядно мельчает (богатыри, не вы), сводя всю разницу агрегатных состояний соседних исторических эпох к противопоставлению всемогущего громовержца Ришелье и не-орла Мазарини (этот важнейший лейтмотив второй части позволяет Дюма максимально экономить усилия, не вдаваясь в детализацию контекста).
Тем не менее, внезапно оказывается, что дух истории более не струится единым потоком, но норовит разделиться на составляющие: в нём теперь есть масса противоположно настроенных сил, которые рубятся друг с другом столь последовательно и жестко (а, главное, неотвратимо), что противоречия эти способны расколоть любое единство – даже семейно-мушкетёрское.
Д’Артаньян с Портосом, выступающие на стороне Мазарини оказываются врагами Атоса и Арамиса, топившими за королеву Генриетту и Карла I: эта множественность взглядов и есть равноценная замена передовых устремлений отдельных членов мушкетерского коллектива, так как она более массова и, таким образом, убедительна.
Д’Артаньяну можно регрессировать в Средневековье на фоне общей исторической логики, в которой более нет единства.
Разнонаправленность взглядов и устремлений требует чёткой карты, из-за чего роман долго не может начаться, постоянно утрясая, во-первых, новые обстоятельства и, таким образом, новые вводные, а, во-вторых, выстраивая на этих, новых обстоятельствах, интригу «старого образца» (авантюрную и приключенческую).
Д’Артаньян долго собирает друзей, судьба которых разбросала по разным провинциям и обстоятельствам (зато все они, не в пример гасконцу, существенно разбогатели) и эти промедления оттягивают интригу, подменяя её «процедурой», набором событий, которые необходимо проговорить и даже пережить, для того, чтоб запустить механизм интриги, которой, после того, как она заработала, буксовать уже нельзя.
Начало текста, таким образом, состоит из промежутков и динамичных, но провисаний, делающих «Двадцать лет спустя» немного буржуазно-психологическим: жанр его начинает мутировать в сторону условного Бальзака, покуда (не сразу) автор не запустит интригу, после чего скорости наррации начинают нарастать, вместе с постоянно возрастающим количеством условностей.
Однако, это происходит не сразу, обнажая рельеф нарративного дна – то, что Дюма необходимо проговорить в качестве вспомогательных материалов «бытового фона», с одной стороны, всегда повышено авторефлексивно (то есть, комментирует себя и «проговаривается»), с другой стороны, более механистично, нежели «сцены боёв», и, таким образом, является примером приближения к рамплиссажу «автоматического письма».
Ощущается как +40.Три наблюдения накануне новолуния, на пике пекла, при высоком атмосферном давлении
lj_paslen
18-07-2020 19:29
Из-за аномальной жары все дни недели слиплись как покупные пельмени, во что-то жуткое и промежуточное, день и ночь, сутки прочь, сиесты, плавно переходящие в недомогания, в вечерние отходняки, втекающие в ночь безнадзорного труда с мошками, кружащимися у ночника.
Но зато, переехав в подвал, я теперь знаю, как выглядит моя комната, когда я уезжаю в Москву.
В ней пусто.
Пусто не потому что в ней нет человека, а из-за того, что она не учитывается.
Из-за того, что нет на неё взгляда изнутри, но только – по касательной.
Сложно объяснить, но однажды я вышел во двор, в котором не было нашей кошки Брони.
Ну, то есть, совсем: Броня совершенно отсутствовала в пейзаже.
Обычно она отсутствует как-то иначе, неокончательно, а если присутствует, то без особенного нажима, совершенно сама по себе…
…если сидит на своей любимой приступочке у почтового ящика в тени яблонь, или, тем более, если караулит птичку или мышку на другой стороне улицы, у гаражей.
Или когда крадётся помидорными грядками к одной, ей только ведомой, производственной цели.
Броню можно не видеть, но ощущать, что она где-то рядом.
Как заяц или утка, которых вписали в головоломку и их нужно найти.
А тогда Брони в пейзаже не было совсем и я сразу это почувствовал, потом заметил, далее заметался: иногда её, лезущую под ноги, закрывают то ли в гаражах, то в подвалах, то в флигеле, чтобы лишний раз подтвердить правоту поговорки о любопытстве, что кошку сгубило.
Мы стали искать Брониславу и, в конечном счёте, выпутали её из какого-то очередного, нечаянного заточения и тогда пейзаж вновь зазвучал незримым её возвращением.
Ленивым движением, учитываемым периферическим зрением, в крайних точках которого могут образовываться зоны куриной слепоты, а могут – важные гуманитарные сгущения.
Это всё какие-то секундные сдвиги внутри ментальной оболочки, вроде бликов, но ими потом можно же ещё очень долго пробавляться.
Я не хотел возвращаться к жанру «дней» до тех пор, пока не пекло не пройдёт, так как жару я уже описал под предлогом рассказа о переезде вбункер подвал.
Но возникло чувство комнаты, куда я подымался вечером (в сто сорок солнц закат пылал), трогая горячие стены в домашние (!) +33, допустим, за таблеткой или за чем-то из тех житейских мелочей, что, подобно кораллам, нарастают вокруг стационарной кровати, потому-то и решил записать не только его, но и про предчувствия выхода из жары – она же ведь пройдёт когда-то.
Жанр предчувствия я многократно использовал в «Желании стать городом», многим топонимам которого предшествуют фантазии, извлекаемые из «имени стран» - как в той сермяжной таблице, разделённой на «что было» и «что стало».
Мысленно ты уже совершил путешествие, а только потом столкнулся с реальностью.
Жара стоит невозможная, прозрачность на поселковых улицах установилась звенящая, травяной пар щекочет ноздри, лебеда, полынь и репей вымахали выше человеческого роста, но, при этом, тени не дают, распространяя запахи зелёного мускуса, зрелого и заранее усталого.
Тени дают заборы, кусты и деревья, словно бы рассеивая резкость, наведённую солнцем на солнце – примерно так устная речь отличается от письменной особым агрегатным состоянием покоя, внезапно начинающего сгущаться в любой тени.
Картинка уплощается, стараясь целиком превратиться в фон, его уже не разбить; о него можно разбиться самому как о стену.
Кстати, примерно в таком состоянии материального и хранятся декорации за сценой – работая в театре, мне нравилось зайти в карманы хранилищ, расположенных по краям зеркала сцены: в них аккуратно разобранные, не то спят, не то каматозничают груды вырезок из дпс и картона, станки и металлические конструкции самодостаточной красоты…
…а ещё у нас там был такой громадный бюст Ленина, прикрытый пыльной кулисой, что его, видимо, не могли сдвинуть с места и именно из-за этого перестали замечать.
Иной раз не замечатьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Из-за аномальной жары все дни недели слиплись как покупные пельмени, во что-то жуткое и промежуточное, день и ночь, сутки прочь, сиесты, плавно переходящие в недомогания, в вечерние отходняки, втекающие в ночь безнадзорного труда с мошками, кружащимися у ночника.
Но зато, переехав в подвал, я теперь знаю, как выглядит моя комната, когда я уезжаю в Москву.
В ней пусто.
Пусто не потому что в ней нет человека, а из-за того, что она не учитывается.
Из-за того, что нет на неё взгляда изнутри, но только – по касательной.
Сложно объяснить, но однажды я вышел во двор, в котором не было нашей кошки Брони.
Ну, то есть, совсем: Броня совершенно отсутствовала в пейзаже.
Обычно она отсутствует как-то иначе, неокончательно, а если присутствует, то без особенного нажима, совершенно сама по себе…
…если сидит на своей любимой приступочке у почтового ящика в тени яблонь, или, тем более, если караулит птичку или мышку на другой стороне улицы, у гаражей.
Или когда крадётся помидорными грядками к одной, ей только ведомой, производственной цели.
Броню можно не видеть, но ощущать, что она где-то рядом.
Как заяц или утка, которых вписали в головоломку и их нужно найти.
А тогда Брони в пейзаже не было совсем и я сразу это почувствовал, потом заметил, далее заметался: иногда её, лезущую под ноги, закрывают то ли в гаражах, то в подвалах, то в флигеле, чтобы лишний раз подтвердить правоту поговорки о любопытстве, что кошку сгубило.
Мы стали искать Брониславу и, в конечном счёте, выпутали её из какого-то очередного, нечаянного заточения и тогда пейзаж вновь зазвучал незримым её возвращением.
Ленивым движением, учитываемым периферическим зрением, в крайних точках которого могут образовываться зоны куриной слепоты, а могут – важные гуманитарные сгущения.
Это всё какие-то секундные сдвиги внутри ментальной оболочки, вроде бликов, но ими потом можно же ещё очень долго пробавляться.
Я не хотел возвращаться к жанру «дней» до тех пор, пока не пекло не пройдёт, так как жару я уже описал под предлогом рассказа о переезде в
Но возникло чувство комнаты, куда я подымался вечером (в сто сорок солнц закат пылал), трогая горячие стены в домашние (!) +33, допустим, за таблеткой или за чем-то из тех житейских мелочей, что, подобно кораллам, нарастают вокруг стационарной кровати, потому-то и решил записать не только его, но и про предчувствия выхода из жары – она же ведь пройдёт когда-то.
Жанр предчувствия я многократно использовал в «Желании стать городом», многим топонимам которого предшествуют фантазии, извлекаемые из «имени стран» - как в той сермяжной таблице, разделённой на «что было» и «что стало».
Мысленно ты уже совершил путешествие, а только потом столкнулся с реальностью.
Жара стоит невозможная, прозрачность на поселковых улицах установилась звенящая, травяной пар щекочет ноздри, лебеда, полынь и репей вымахали выше человеческого роста, но, при этом, тени не дают, распространяя запахи зелёного мускуса, зрелого и заранее усталого.
Тени дают заборы, кусты и деревья, словно бы рассеивая резкость, наведённую солнцем на солнце – примерно так устная речь отличается от письменной особым агрегатным состоянием покоя, внезапно начинающего сгущаться в любой тени.
Картинка уплощается, стараясь целиком превратиться в фон, его уже не разбить; о него можно разбиться самому как о стену.
Кстати, примерно в таком состоянии материального и хранятся декорации за сценой – работая в театре, мне нравилось зайти в карманы хранилищ, расположенных по краям зеркала сцены: в них аккуратно разобранные, не то спят, не то каматозничают груды вырезок из дпс и картона, станки и металлические конструкции самодостаточной красоты…
…а ещё у нас там был такой громадный бюст Ленина, прикрытый пыльной кулисой, что его, видимо, не могли сдвинуть с места и именно из-за этого перестали замечать.
Иной раз не замечать
Ощущается как +40.Три наблюдения накануне новолуния, на пике пекла, при высоком атмосферном давлении
lj_paslen
18-07-2020 19:29
Из-за аномальной жары все дни недели слиплись как покупные пельмени, во что-то жуткое и промежуточное, день и ночь, сутки прочь, сиесты, плавно переходящие в недомогания, в вечерние отходняки, втекающие в ночь безнадзорного труда с мошками, кружащимися у ночника.
Но зато, переехав в подвал, я теперь знаю, как выглядит моя комната, когда я уезжаю в Москву.
В ней пусто.
Пусто не потому что в ней нет человека, а из-за того, что она не учитывается.
Из-за того, что нет на неё взгляда изнутри, но только – по касательной.
Сложно объяснить, но однажды я вышел во двор, в котором не было нашей кошки Брони.
Ну, то есть, совсем: Броня совершенно отсутствовала в пейзаже.
Обычно она отсутствует как-то иначе, неокончательно, а если присутствует, то без особенного нажима, совершенно сама по себе…
…если сидит на своей любимой приступочке у почтового ящика в тени яблонь, или, тем более, если караулит птичку или мышку на другой стороне улицы, у гаражей.
Или когда крадётся помидорными грядками к одной, ей только ведомой, производственной цели.
Броню можно не видеть, но ощущать, что она где-то рядом.
Как заяц или утка, которых вписали в головоломку и их нужно найти.
А тогда Брони в пейзаже не было совсем и я сразу это почувствовал, потом заметил, далее заметался: иногда её, лезущую под ноги, закрывают то ли в гаражах, то в подвалах, то в флигеле, чтобы лишний раз подтвердить правоту поговорки о любопытстве, что кошку сгубило.
Мы стали искать Брониславу и, в конечном счёте, выпутали её из какого-то очередного, нечаянного заточения и тогда пейзаж вновь зазвучал незримым её возвращением.
Ленивым движением, учитываемым периферическим зрением, в крайних точках которого могут образовываться зоны куриной слепоты, а могут – важные гуманитарные сгущения.
Это всё какие-то секундные сдвиги внутри ментальной оболочки, вроде бликов, но ими потом можно же ещё очень долго пробавляться.
Я не хотел возвращаться к жанру «дней» до тех пор, пока не пекло не пройдёт, так как жару я уже описал под предлогом рассказа о переезде вбункер подвал.
Но возникло чувство комнаты, куда я подымался вечером (в сто сорок солнц закат пылал), трогая горячие стены в домашние (!) +33, допустим, за таблеткой или за чем-то из тех житейских мелочей, что, подобно кораллам, нарастают вокруг стационарной кровати, потому-то и решил записать не только его, но и про предчувствия выхода из жары – она же ведь пройдёт когда-то.
Жанр предчувствия я многократно использовал в «Желании стать городом», многим топонимам которого предшествуют фантазии, извлекаемые из «имени стран» - как в той сермяжной таблице, разделённой на «что было» и «что стало».
Мысленно ты уже совершил путешествие, а только потом столкнулся с реальностью.
Жара стоит невозможная, прозрачность на поселковых улицах установилась звенящая, травяной пар щекочет ноздри, лебеда, полынь и репей вымахали выше человеческого роста, но, при этом, тени не дают, распространяя запахи зелёного мускуса, зрелого и заранее усталого.
Тени дают заборы, кусты и деревья, словно бы рассеивая резкость, наведённую солнцем на солнце – примерно так устная речь отличается от письменной особым агрегатным состоянием покоя, внезапно начинающего сгущаться в любой тени.
Картинка уплощается, стараясь целиком превратиться в фон, его уже не разбить; о него можно разбиться самому как о стену.
Кстати, примерно в таком состоянии материального и хранятся декорации за сценой – работая в театре, мне нравилось зайти в карманы хранилищ, расположенных по краям зеркала сцены: в них аккуратно разобранные, не то спят, не то каматозничают груды вырезок из дпс и картона, станки и металлические конструкции самодостаточной красоты…
…а ещё у нас там был такой громадный бюст Ленина, прикрытый пыльной кулисой, что его, видимо, не могли сдвинуть с места и именно из-за этого перестали замечать.
Иной раз не замечатьЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Из-за аномальной жары все дни недели слиплись как покупные пельмени, во что-то жуткое и промежуточное, день и ночь, сутки прочь, сиесты, плавно переходящие в недомогания, в вечерние отходняки, втекающие в ночь безнадзорного труда с мошками, кружащимися у ночника.
Но зато, переехав в подвал, я теперь знаю, как выглядит моя комната, когда я уезжаю в Москву.
В ней пусто.
Пусто не потому что в ней нет человека, а из-за того, что она не учитывается.
Из-за того, что нет на неё взгляда изнутри, но только – по касательной.
Сложно объяснить, но однажды я вышел во двор, в котором не было нашей кошки Брони.
Ну, то есть, совсем: Броня совершенно отсутствовала в пейзаже.
Обычно она отсутствует как-то иначе, неокончательно, а если присутствует, то без особенного нажима, совершенно сама по себе…
…если сидит на своей любимой приступочке у почтового ящика в тени яблонь, или, тем более, если караулит птичку или мышку на другой стороне улицы, у гаражей.
Или когда крадётся помидорными грядками к одной, ей только ведомой, производственной цели.
Броню можно не видеть, но ощущать, что она где-то рядом.
Как заяц или утка, которых вписали в головоломку и их нужно найти.
А тогда Брони в пейзаже не было совсем и я сразу это почувствовал, потом заметил, далее заметался: иногда её, лезущую под ноги, закрывают то ли в гаражах, то в подвалах, то в флигеле, чтобы лишний раз подтвердить правоту поговорки о любопытстве, что кошку сгубило.
Мы стали искать Брониславу и, в конечном счёте, выпутали её из какого-то очередного, нечаянного заточения и тогда пейзаж вновь зазвучал незримым её возвращением.
Ленивым движением, учитываемым периферическим зрением, в крайних точках которого могут образовываться зоны куриной слепоты, а могут – важные гуманитарные сгущения.
Это всё какие-то секундные сдвиги внутри ментальной оболочки, вроде бликов, но ими потом можно же ещё очень долго пробавляться.
Я не хотел возвращаться к жанру «дней» до тех пор, пока не пекло не пройдёт, так как жару я уже описал под предлогом рассказа о переезде в
Но возникло чувство комнаты, куда я подымался вечером (в сто сорок солнц закат пылал), трогая горячие стены в домашние (!) +33, допустим, за таблеткой или за чем-то из тех житейских мелочей, что, подобно кораллам, нарастают вокруг стационарной кровати, потому-то и решил записать не только его, но и про предчувствия выхода из жары – она же ведь пройдёт когда-то.
Жанр предчувствия я многократно использовал в «Желании стать городом», многим топонимам которого предшествуют фантазии, извлекаемые из «имени стран» - как в той сермяжной таблице, разделённой на «что было» и «что стало».
Мысленно ты уже совершил путешествие, а только потом столкнулся с реальностью.
Жара стоит невозможная, прозрачность на поселковых улицах установилась звенящая, травяной пар щекочет ноздри, лебеда, полынь и репей вымахали выше человеческого роста, но, при этом, тени не дают, распространяя запахи зелёного мускуса, зрелого и заранее усталого.
Тени дают заборы, кусты и деревья, словно бы рассеивая резкость, наведённую солнцем на солнце – примерно так устная речь отличается от письменной особым агрегатным состоянием покоя, внезапно начинающего сгущаться в любой тени.
Картинка уплощается, стараясь целиком превратиться в фон, его уже не разбить; о него можно разбиться самому как о стену.
Кстати, примерно в таком состоянии материального и хранятся декорации за сценой – работая в театре, мне нравилось зайти в карманы хранилищ, расположенных по краям зеркала сцены: в них аккуратно разобранные, не то спят, не то каматозничают груды вырезок из дпс и картона, станки и металлические конструкции самодостаточной красоты…
…а ещё у нас там был такой громадный бюст Ленина, прикрытый пыльной кулисой, что его, видимо, не могли сдвинуть с места и именно из-за этого перестали замечать.
Иной раз не замечать
Упражнения на остранение во время жары. "Ощущается как +37,5" или Узники замка Если
lj_paslen
14-07-2020 13:57
Я-то думал вернуться к «критике погоды» уже после того, как аномальная жара (едва ли не каждый июльский день в этом году бьёт рекорды за все года наблюдений, превышая средние цифры на семь единиц) схлынет, то есть, примерно через неделю, если верить прогнозам на ближайшие десять дней, которые я пересматриваю по несколько раз в сутки…
…однако, заговорить их не выходит: термометр замер с ртутью за делением в тридцать (сейчас девять утра и у нас уже +31 – это значит, что дом не успеет остыть «за ночь», уже не успел), ни туда, ни сюда, словно бы насаженный на пику года.
Жара как боль, её нужно перетерпеть секунда за секундой, которые крайне медленно складываются в минуты и, тем более, в часы.
Сутки идут быстрее секунд и даже минут, потому что когда они проходят, то начинают толпиться, с единым выражением лиц (или, точнее, с их отсутствием, стёртым новейшими обстоятельствами), точно приведения, закутанные в белые простыни; как же быстро забывается всё, навсегда.
Письмо решает спасение конкретной минуты, тем и ценное, что сосредотачивает на формулирование и, таким образом, отвлекает.
За тем и пишу, путано, невнятно, длинно.
Между прочим, прошлые рекорды чаще всего относятся к 2012-му и я сейчас залез в старые записи того года, когда лицо моё заметно изменилось, став таким, как теперь, а там ещё, оказывается, и август вышел аномальный, так что, видимо, следует запасаться дополнительного терпения.
Воспоминания про лето того года слежались у меня в неразделимый клубок, хранящийся в голове под эгидой одного поста, точнее, снимка, случайно получившегося на спортивной площадке вспомогательной школы, где я выгуливал коляску с совсем ещё маленьким Данелькой, в поисках тени дополнительной какой-то плотности.
В первую очередь, ощущения лишаются амплитуд, складки выравниваются, сглаживаясь до состояния мраморного покоя, причём предыдущий опыт всегда имеет преувеличенные глаза – то, что происходит с нами сейчас не имеет законченного образа и, оттого, бьёт по мозгам не так прицельно.
С другой стороны, чем дальше в лес, тем больше история впечатлений, что копятся и никуда не деваются, но оседают неразличимым, но и неразрывным опытом, из-за чего кажется, дом этот, крышей своей и разгорячёнными сегодня стенами, видел самые разные состояния природы и любые порывы ветра, вплоть до самых ураганных.
Хотя сегодня хотел записать совершенно другой опыт – отчуждения, возникшего из-за моего переезда в подвал, так как на втором этаже, где я обычно обитаю под крышей, жить невозможно – кондиционера нет (не спрашивайте), поэтому в библиотеке, где я работаю по вечерам - + 30, а в моей каморке с окнами на запад, в которую солнце долбится до последнего - + 33.
Все нагревается и пропитывается теплом, которое кажется мне багряным, до такой степени, что не успевает отдавать излишки атмосфере и отапливать ночные огороды, как это бывает при нормальных градусах, ложишься в кровать и спина начинает печь и течь, точно это пляж и на тебя светит особенное курортное светило.
И тогда время замирает и даже останавливается, не в силах сдвинуться с точки ночного зенита, хотя уже очень скоро приходит рассвет, который ничего не меняет, а, если и меняет, то в сторону ухудшения «экологической ситуации».
Эти дни дарят так много света, что любые снимки выглядят засвеченными.
Впрочем, фотографировать не особенно хочется.
Уж если аппетита нет, то какие снимки?
Поливай огород, да спи в тревоге, если получится уснуть.
Сны в жару – отдельные слюдяные плёнки с витиеватыми сюжетами, похожими на разводы бензинного пятна, об этом надо бы, конечно, особо.
Первую неделю горячего ужаса я метался между комнатами, в поисках пятого угла, постепенно дрейфуя в сторону гаража, где пару раз засыпал, чтоб отдышаться (спать в нём неудобно, зато прохладно), так как жара лишает нас не только скорости и желаний, но и здорового, протяжённого сна.
А потом я переехал в подвал, то что принято называть «цокольным этажом»: перенёс туда лежанку, соорудил из неё лежбище, рядом с теннисным столом иЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Я-то думал вернуться к «критике погоды» уже после того, как аномальная жара (едва ли не каждый июльский день в этом году бьёт рекорды за все года наблюдений, превышая средние цифры на семь единиц) схлынет, то есть, примерно через неделю, если верить прогнозам на ближайшие десять дней, которые я пересматриваю по несколько раз в сутки…
…однако, заговорить их не выходит: термометр замер с ртутью за делением в тридцать (сейчас девять утра и у нас уже +31 – это значит, что дом не успеет остыть «за ночь», уже не успел), ни туда, ни сюда, словно бы насаженный на пику года.
Жара как боль, её нужно перетерпеть секунда за секундой, которые крайне медленно складываются в минуты и, тем более, в часы.
Сутки идут быстрее секунд и даже минут, потому что когда они проходят, то начинают толпиться, с единым выражением лиц (или, точнее, с их отсутствием, стёртым новейшими обстоятельствами), точно приведения, закутанные в белые простыни; как же быстро забывается всё, навсегда.
Письмо решает спасение конкретной минуты, тем и ценное, что сосредотачивает на формулирование и, таким образом, отвлекает.
За тем и пишу, путано, невнятно, длинно.
Между прочим, прошлые рекорды чаще всего относятся к 2012-му и я сейчас залез в старые записи того года, когда лицо моё заметно изменилось, став таким, как теперь, а там ещё, оказывается, и август вышел аномальный, так что, видимо, следует запасаться дополнительного терпения.
Воспоминания про лето того года слежались у меня в неразделимый клубок, хранящийся в голове под эгидой одного поста, точнее, снимка, случайно получившегося на спортивной площадке вспомогательной школы, где я выгуливал коляску с совсем ещё маленьким Данелькой, в поисках тени дополнительной какой-то плотности.
В первую очередь, ощущения лишаются амплитуд, складки выравниваются, сглаживаясь до состояния мраморного покоя, причём предыдущий опыт всегда имеет преувеличенные глаза – то, что происходит с нами сейчас не имеет законченного образа и, оттого, бьёт по мозгам не так прицельно.
С другой стороны, чем дальше в лес, тем больше история впечатлений, что копятся и никуда не деваются, но оседают неразличимым, но и неразрывным опытом, из-за чего кажется, дом этот, крышей своей и разгорячёнными сегодня стенами, видел самые разные состояния природы и любые порывы ветра, вплоть до самых ураганных.
Хотя сегодня хотел записать совершенно другой опыт – отчуждения, возникшего из-за моего переезда в подвал, так как на втором этаже, где я обычно обитаю под крышей, жить невозможно – кондиционера нет (не спрашивайте), поэтому в библиотеке, где я работаю по вечерам - + 30, а в моей каморке с окнами на запад, в которую солнце долбится до последнего - + 33.
Все нагревается и пропитывается теплом, которое кажется мне багряным, до такой степени, что не успевает отдавать излишки атмосфере и отапливать ночные огороды, как это бывает при нормальных градусах, ложишься в кровать и спина начинает печь и течь, точно это пляж и на тебя светит особенное курортное светило.
И тогда время замирает и даже останавливается, не в силах сдвинуться с точки ночного зенита, хотя уже очень скоро приходит рассвет, который ничего не меняет, а, если и меняет, то в сторону ухудшения «экологической ситуации».
Эти дни дарят так много света, что любые снимки выглядят засвеченными.
Впрочем, фотографировать не особенно хочется.
Уж если аппетита нет, то какие снимки?
Поливай огород, да спи в тревоге, если получится уснуть.
Сны в жару – отдельные слюдяные плёнки с витиеватыми сюжетами, похожими на разводы бензинного пятна, об этом надо бы, конечно, особо.
Первую неделю горячего ужаса я метался между комнатами, в поисках пятого угла, постепенно дрейфуя в сторону гаража, где пару раз засыпал, чтоб отдышаться (спать в нём неудобно, зато прохладно), так как жара лишает нас не только скорости и желаний, но и здорового, протяжённого сна.
А потом я переехал в подвал, то что принято называть «цокольным этажом»: перенёс туда лежанку, соорудил из неё лежбище, рядом с теннисным столом и
Роман Александра Дюма "Три мушкетёра"
lj_paslen
09-07-2020 13:47
Меня всегда удивляла некоторая композиционная несообразность «Трёх мушкетеров», осознаваемая как вопиющая неправильность – история с подвесками, помещённая в центр первой части могла бы, ударным своим значением, идеально венчать всё произведение.
Вместо этого, красиво отыграв историю, заимствованную из чьих-то мемуаров, Дюма перешёл к маневрам – осаде Ла-Рошели, убийству Бекингема и казни самой Миледи, являющихся следствиями первого фабульного сплетения.
Отчасти это напоминает мне структуру гётевского «Фауста», все фабульные козыри выложившего ближе к концу первой части, дабы затем перейти к метафизической изнанке с роскошными узелками, нарративно разрастающейся, при этом, не только вглубь, но и вширь.
Но сильно перемудривать (в духе того же Переса-Реверте, обнаружившего в самом известном творении Дюма крипто-бездны) мне не охота, незачем, хотя, конечно же, «Три мушкетёра» – полотно универсальное, то есть, во всех смыслах эпос, таким образом, легко встраивающийся в ряд самых великих романов, возможно, одним из эпилогов огромной традиции…
…во-первых, героической и плутовской, зря, что ли, на самых первых страницах книги Дюма сравнивает юного Д’Артаньяна, пускающегося в поход на завоевание столицы, с Дон Кихотом: если Сервантес пародирует и травестирует рыцарские романы (и общий ход литературы своего времени), то Дюма переводит авантюрный жанр на совершенно иные рельсы романа-фельетона, в котором самое главное «продолжение следует» и финальный крючок очередной главы, эволюционировавшие ныне в громадную инфраструктуру телесериалов (впрочем, это отдельная тема), распадающихся на вертикальные и горизонтальные, стремящиеся к законченности каждого отдельного эпизода – а «Три мушкетёра» ведь именно так и построены.
Во-вторых, схема «1+1+1+1+8» идеально скрепляется, должна скрепляться сильным и харизматичным героем – и тут Дюма даёт читателю не одного харизматика, но целых четыре.
На каждый темперамент и стихию, дублируя свои соционические типы утрированными фигурами слуг, чтобы точно уж наверняка.
Этот технологический потлач застит всем глаза настолько, что поколения благодарных читателей говорят о самой лучшей книге про мужскую дружбу, хотя «Три мушкетёра» писались, кажется, совершенно про иное (что, кстати, подчёркнуто уже названием, почему-то выводящим объединяющего всех Д’Артаньяна за скобки).
Д’Артаньян «был убеждён, что никакая дружба не выдержит разоблачения тайны, особенно если эта тайна уязвляет самолюбие; к тому же мы всегда имеем некое нравственное превосходство над теми, чья жизнь нам известна. Поэтому Д’Артаньян, строя план будущих интриг и решив сделать Атоса, Портоса и Арамиса орудиями собственного успеха, был совсем не прочь заранее собрать невидимые нити, с помощью которых он и рассчитывал управлять своими тремя приятелями…» (1, XXVI, 260)
Конечно, существует и дружба на основе корысти и взаимной выгоды, однако, для книги, ковыряющей идеалы десятилетия спустя, главная мысль должна быть выпрямлена и лишена оттенков, иначе видимого конфликта, необходимого «Золотой библиотеке юношества» не получится.
Идеальный мир, грёза-чара-dreams – разве есть что-то увлекательнее этого?
Когда карта-схема ситуаций, лишённых изъянов разворачивается в повествование, страницы мелькают верстовыми столбами, схлопывая не только время, а ещё и внутреннее пространство…
«Ничто так не убивает время и не сокращает путь, как упорная, всепоглощающая мысль. Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту, а эта мысль является как бы сновидением. Под её влиянием время теряет счёт, а пространство – отдалённость. Вы выезжаете из одного места и переезжаете в другое – вот и всё. От проделанного отрезка пути не остаётся в памяти ничего, кроме неясного тумана, в котором реют тысячи смутных образов – деревья, горы и равнины…» (1, XXVI, 261)
Но тогда, если точно не про дружбу (и, полемически заострим позицию, ещё и не про любовь ведь тоже), то про что же этот великий роман вообще может быть?
В чем сокрыта его непреходящая привлекательность?
Случайных элементов в романе нет, он продуман и подтянут в самых превосходных степенях, когда былинная степень условности (совсем как в сказке, Д’Артаньян и его приятели многое делают трижды, миледи удаётся обработать фанатика Фельтона всего за пять дней, что дополнительно подчёркивается автором названиями глав, в которых хроника совращения даётся в ежедневном режиме и, конечно же, по здравомыслию если, то это критически мало) оказываетсяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Меня всегда удивляла некоторая композиционная несообразность «Трёх мушкетеров», осознаваемая как вопиющая неправильность – история с подвесками, помещённая в центр первой части могла бы, ударным своим значением, идеально венчать всё произведение.
Вместо этого, красиво отыграв историю, заимствованную из чьих-то мемуаров, Дюма перешёл к маневрам – осаде Ла-Рошели, убийству Бекингема и казни самой Миледи, являющихся следствиями первого фабульного сплетения.
Отчасти это напоминает мне структуру гётевского «Фауста», все фабульные козыри выложившего ближе к концу первой части, дабы затем перейти к метафизической изнанке с роскошными узелками, нарративно разрастающейся, при этом, не только вглубь, но и вширь.
Но сильно перемудривать (в духе того же Переса-Реверте, обнаружившего в самом известном творении Дюма крипто-бездны) мне не охота, незачем, хотя, конечно же, «Три мушкетёра» – полотно универсальное, то есть, во всех смыслах эпос, таким образом, легко встраивающийся в ряд самых великих романов, возможно, одним из эпилогов огромной традиции…
…во-первых, героической и плутовской, зря, что ли, на самых первых страницах книги Дюма сравнивает юного Д’Артаньяна, пускающегося в поход на завоевание столицы, с Дон Кихотом: если Сервантес пародирует и травестирует рыцарские романы (и общий ход литературы своего времени), то Дюма переводит авантюрный жанр на совершенно иные рельсы романа-фельетона, в котором самое главное «продолжение следует» и финальный крючок очередной главы, эволюционировавшие ныне в громадную инфраструктуру телесериалов (впрочем, это отдельная тема), распадающихся на вертикальные и горизонтальные, стремящиеся к законченности каждого отдельного эпизода – а «Три мушкетёра» ведь именно так и построены.
Во-вторых, схема «1+1+1+1+8» идеально скрепляется, должна скрепляться сильным и харизматичным героем – и тут Дюма даёт читателю не одного харизматика, но целых четыре.
На каждый темперамент и стихию, дублируя свои соционические типы утрированными фигурами слуг, чтобы точно уж наверняка.
Этот технологический потлач застит всем глаза настолько, что поколения благодарных читателей говорят о самой лучшей книге про мужскую дружбу, хотя «Три мушкетёра» писались, кажется, совершенно про иное (что, кстати, подчёркнуто уже названием, почему-то выводящим объединяющего всех Д’Артаньяна за скобки).
Д’Артаньян «был убеждён, что никакая дружба не выдержит разоблачения тайны, особенно если эта тайна уязвляет самолюбие; к тому же мы всегда имеем некое нравственное превосходство над теми, чья жизнь нам известна. Поэтому Д’Артаньян, строя план будущих интриг и решив сделать Атоса, Портоса и Арамиса орудиями собственного успеха, был совсем не прочь заранее собрать невидимые нити, с помощью которых он и рассчитывал управлять своими тремя приятелями…» (1, XXVI, 260)
Конечно, существует и дружба на основе корысти и взаимной выгоды, однако, для книги, ковыряющей идеалы десятилетия спустя, главная мысль должна быть выпрямлена и лишена оттенков, иначе видимого конфликта, необходимого «Золотой библиотеке юношества» не получится.
Идеальный мир, грёза-чара-dreams – разве есть что-то увлекательнее этого?
Когда карта-схема ситуаций, лишённых изъянов разворачивается в повествование, страницы мелькают верстовыми столбами, схлопывая не только время, а ещё и внутреннее пространство…
«Ничто так не убивает время и не сокращает путь, как упорная, всепоглощающая мысль. Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту, а эта мысль является как бы сновидением. Под её влиянием время теряет счёт, а пространство – отдалённость. Вы выезжаете из одного места и переезжаете в другое – вот и всё. От проделанного отрезка пути не остаётся в памяти ничего, кроме неясного тумана, в котором реют тысячи смутных образов – деревья, горы и равнины…» (1, XXVI, 261)
Но тогда, если точно не про дружбу (и, полемически заострим позицию, ещё и не про любовь ведь тоже), то про что же этот великий роман вообще может быть?
В чем сокрыта его непреходящая привлекательность?
Случайных элементов в романе нет, он продуман и подтянут в самых превосходных степенях, когда былинная степень условности (совсем как в сказке, Д’Артаньян и его приятели многое делают трижды, миледи удаётся обработать фанатика Фельтона всего за пять дней, что дополнительно подчёркивается автором названиями глав, в которых хроника совращения даётся в ежедневном режиме и, конечно же, по здравомыслию если, то это критически мало) оказывается
Сезон жасмина на ускоренной перемотке или Огород этим летом: снимки июньских видов и урожаев
lj_paslen
07-07-2020 21:39
Мы плавно въехали в жару и она отрезала всё, что до неё было.
Июнь превратился в льдину, всё отчётливее дрейфующую на закате к линии горизонта.
Оттуда, когда стемнеет, поэтому веет холодком: льдина дала течь и тает.
Жара включает иное агрегатное состояние тела (ах, ничего я не слышу и бедное ухо оглохло), перещёлкивая тумблер возрастных ограничений, из-за чего минувший июнь обособляется ещё сильнее.
В нём было несколько локальных зон, если брать сад-огород, интенсивного цветения, забирающего пальму первенства себе...
Блин, что же такое эта самая пальма первенства, если не иметь ввиду итоги Каннского фестиваля?
Погуглил: награда в Древней Греции; фундаментальненько.
Фундаментальнее Канн, по крайней мере.
Но что такое крайняя мера?
Мы путаемся в современной фразеологии как в трёх соснах, она делает нашу речь гладкой и бессмысленной.
Проза строится на иных основаниях, нежели речь.
Про пионы я написал достаточно подробно, собрав их в подборку; очень жаль, что текст про пионы сгорел из-за срыва интернета, мне казалось, что в нём я немного ускорился, но теперь-то уже всё равно не проверишь.
Не каждое растение претендует на пальму первенства - например, жасмина в июне было очень много и он, впрочем, как всегда, прогорел с помощью своих ароматов более чем быстротечно, а, вот, скажем, шиповник, снимками которого я начинал и заканчивал предыдущую подборку, активничает и привлекает к себе до сих пор, но сильных акцентов страсти виновник не оставляет - продолжая оставаться красочкой на периферии базового сюжета о мощном временном потоке, постоянно ускоряющемся и утекающем вдаль.
К линии горизонта с пониженной социальной ответственностью.
В этом году скорости шумят бешеные, не знаю с чем это связано, но я постоянно отмечаю в природе (!) это отчаянное ускорение, кажется, зримо начавшееся с передового цветения сирени, а так-то с редиски, конечно, с одуванчиков и, возможно,кислятки щавеля.
Они вышли не такими заметными, так как наложились на цветение фруктовых деревьев, то есть, на отложенный, что ли, промежуточный урожай.
Да и не урожай вовсе, а на сплошные эмоции, связанные с переживанием красот и ароматов, оттенков и того и другого; ну, то есть, вообще нечто совершенно неуловимое постфактум.
Не съесть, не выпить, не поцеловать
Хотя дольше и упорнее всех цвела слива, обычно бесплодная и тихая в своём углу.
Безгласная...
Но наступает пора жасмина и всё притягивается к нему незримыми нитями, а то и зримыми, так как пауков и паутины в этом високосном тоже ведь больше обычного.
Особенно эффектно паутина ловит тополиный пух, смешиваясь с ним до неразличения.
Жасмина становится много и я постоянно фотографирую его, то так, то эдак, со словами и без слов, хотя особенно эффектен (смотрите заходной кадр) именно на рассвете, когда солнце появляется с востока и смешивается с воздушными тинами раннего утра и паутинами. С росой.
Я снимаю его так много, что начинаю мысленно бить себя по рукам и останавливаться: жасмина так много, что, ну, его, переели...
...а так всегда бывает в моно-контекстах: помню как в седьмом классе я приехал в анапский пионерский лагерь, а там все мальчики ходили в ярко-жёлтых сомбреро за десять рублей за штуку.
И весь пляж покрыт ярко-жёлтыми бугорками, сливающимися с ландшафтом до неразличения - до незримости, практически, так их там много.
И, действительно, к концу смены устаёшь носить на себе эту крашенную солому с широкими полями, многие её теряют или ломают края, сминая, пытаясь смять до ковбойского состояния и только приезжая домой ты понимаешь, во-первых, какая это дикость - огромная, неудобная шляпа, во-вторых, какая это неповторимая дикость, так как здесь единственное сомбреро превращается в удивительный, никому не нужный эксклюзив.
Отныне его судьба - пылиться в кладовке или наЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мы плавно въехали в жару и она отрезала всё, что до неё было.
Июнь превратился в льдину, всё отчётливее дрейфующую на закате к линии горизонта.
Оттуда, когда стемнеет, поэтому веет холодком: льдина дала течь и тает.
Жара включает иное агрегатное состояние тела (
В нём было несколько локальных зон, если брать сад-огород, интенсивного цветения, забирающего пальму первенства себе...
Блин, что же такое эта самая пальма первенства, если не иметь ввиду итоги Каннского фестиваля?
Погуглил: награда в Древней Греции; фундаментальненько.
Фундаментальнее Канн, по крайней мере.
Но что такое крайняя мера?
Мы путаемся в современной фразеологии как в трёх соснах, она делает нашу речь гладкой и бессмысленной.
Проза строится на иных основаниях, нежели речь.
Про пионы я написал достаточно подробно, собрав их в подборку; очень жаль, что текст про пионы сгорел из-за срыва интернета, мне казалось, что в нём я немного ускорился, но теперь-то уже всё равно не проверишь.
Не каждое растение претендует на пальму первенства - например, жасмина в июне было очень много и он, впрочем, как всегда, прогорел с помощью своих ароматов более чем быстротечно, а, вот, скажем, шиповник, снимками которого я начинал и заканчивал предыдущую подборку, активничает и привлекает к себе до сих пор, но сильных акцентов страсти виновник не оставляет - продолжая оставаться красочкой на периферии базового сюжета о мощном временном потоке, постоянно ускоряющемся и утекающем вдаль.
К линии горизонта с пониженной социальной ответственностью.
В этом году скорости шумят бешеные, не знаю с чем это связано, но я постоянно отмечаю в природе (!) это отчаянное ускорение, кажется, зримо начавшееся с передового цветения сирени, а так-то с редиски, конечно, с одуванчиков и, возможно,
Они вышли не такими заметными, так как наложились на цветение фруктовых деревьев, то есть, на отложенный, что ли, промежуточный урожай.
Да и не урожай вовсе, а на сплошные эмоции, связанные с переживанием красот и ароматов, оттенков и того и другого; ну, то есть, вообще нечто совершенно неуловимое постфактум.
Хотя дольше и упорнее всех цвела слива, обычно бесплодная и тихая в своём углу.
Безгласная...
Но наступает пора жасмина и всё притягивается к нему незримыми нитями, а то и зримыми, так как пауков и паутины в этом високосном тоже ведь больше обычного.
Особенно эффектно паутина ловит тополиный пух, смешиваясь с ним до неразличения.
Жасмина становится много и я постоянно фотографирую его, то так, то эдак, со словами и без слов, хотя особенно эффектен (смотрите заходной кадр) именно на рассвете, когда солнце появляется с востока и смешивается с воздушными тинами раннего утра и паутинами. С росой.
Я снимаю его так много, что начинаю мысленно бить себя по рукам и останавливаться: жасмина так много, что, ну, его, переели...
...а так всегда бывает в моно-контекстах: помню как в седьмом классе я приехал в анапский пионерский лагерь, а там все мальчики ходили в ярко-жёлтых сомбреро за десять рублей за штуку.
И весь пляж покрыт ярко-жёлтыми бугорками, сливающимися с ландшафтом до неразличения - до незримости, практически, так их там много.
И, действительно, к концу смены устаёшь носить на себе эту крашенную солому с широкими полями, многие её теряют или ломают края, сминая, пытаясь смять до ковбойского состояния и только приезжая домой ты понимаешь, во-первых, какая это дикость - огромная, неудобная шляпа, во-вторых, какая это неповторимая дикость, так как здесь единственное сомбреро превращается в удивительный, никому не нужный эксклюзив.
Отныне его судьба - пылиться в кладовке или на
Мои твиты
lj_paslen
06-07-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
88 снимков Печерской в июне
lj_paslen
05-07-2020 23:14
Завтра обещали грозу, после которой идёт резкое потепление, которое установится сразу же и без оттенков в районе 28 - 32 по Цельсию, южноуральцы знают, что это такое.
Последние две недели, надо сказать, мы жили в пасмурном полумраке с минимальными ночными температурами - не прибалтийскими даже, но северно-скандинавскими: тепло обтекало нас, точно Гольфстрим шведские фиорды - вокруг бушевали жара и духота, лишь Урал обходило больное, туркестанское лето.
Но теперь оно и до нас дотянется - и, сколько хватает прогнозных возможностей на ближайшие десять дней, не единой щели для передышки и облегчения не предвидится, нужно заранее набираться сил.
Нужно заранее запасаться выдержкой, а ещё, помимо прочего, это значит, что тот июнь, который зафиксирован на снимках этого лета, уступит место совсем другому агрегатному состоянию пыли да усталости - ощущению дополнительной расширенности простора, время в котором течет медленнее обычного, а тело сбрасывает самосознание возраста до вневозрастных величин.
В такие моменты мир распадается даже не на кластеры или зоны, но на ряд ярко освещённых сцен, демонстрирующих постановки, созданные из подручного материала, в отдельных, плохо проветриваемых театральных залах малых сцен, куда вход большому числу людей заказан.
В эпоху пандемии, которая не пошла на спад, но сделалась менее заметной, хотя и более цепкой, это весьма важное обстоятельство.
Туркестанская жара - это, конечно, те сторона улицы Печерской, где она только-только начинается со стороны Германтов, то есть, города.
Ну, там, где психбольница, фабрика глухонемых, магазин "Доброцен", мемориал скорбящих матерей скульптора Льва Головницкого и микрорайон "Глухари" с "Магнитом" при остановке "Больница", ассоциации именно с этим асфальтовым пятачком (наша часть Печерскойбеспонтовая безасфальтовая, к счастью, плавиться нечему), между прочим, претерпевшим за последние годы минимальное количество видимых изменений -
- запустение там заросло, затянулось, но не исчезло окончательно: сторона Германтов, заросшая бесконечным количеством одуванчиков, именно поэтому и служит полосой отчуждения посёлка от города.
Тем более, что сосновый бор, подрезанный со всех сторон и продолжающий съёживаться и уменьшаться кончается именно здесь - на подступах к психбольнице.
Разлив улицы Печерской широк, а далее она, односторонняя, всё время сужается, пока не утыкается в плохо проходимый проход в сторону Свана, то есть, начал улицы Калининградской, железнодорожных путей и пустырей, с ними связанных, а также школы для дураков, постоянно используемой как пункт добровольного голосования за поправки и прочие радости общественной жизни.
Там уже царят не одуванчики, хотя где это они не царят, кажется, им вольготно везде и всюду, но направление к Свану оккупировано лопухами и репейником, они уже зацвели и цветут, если абстрагироваться, весьма экзотически - словно бы нота ориенталистской беспризорности ненароком вторгается в центр заброшенного южноуральского околотка, прорастает в нём как облезлая позолота, сигнализирующая о подлинных токах нашего места...
...именно в такие периоды нападений безоттеночного жара она вылезает без какой бы то ни было маскировки.
Сколько верёвочке Печёрской не виться, но все мы тут люди пришлые и изначально чужие: я хорошо вижу это место диким и необихоженным, лишённым вообще какого бы то ни было народонаселения.
Развороченная часть дороги у истоков Калининградской, где ни пройти, ни проехать из-за глиняных пластов, особенно эффектно застывающих зимой (сейчас я заснял их в трещинах, напоминающих чулки в крупную сетку), как раз и выглядит первородной хтонью участка, внезапно полезшего наружу...
...но застывшего в недоумении...
Из-за того, что мир переменился и теперь всё иначе, хотя практически так же, как вчера-позавчера, как всегда...
...хотя в России никогда этого самого всегда не было, но были отдельные исторические периоды, плохо соприкасающиеся друг с другом.
Но это уже разговор не про нашу улицу, а про методы исторического строительства.
Поэтому сэкономлю-ка я усилия.
...и тогда прекратил он дозволенные речи.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Завтра обещали грозу, после которой идёт резкое потепление, которое установится сразу же и без оттенков в районе 28 - 32 по Цельсию, южноуральцы знают, что это такое.
Последние две недели, надо сказать, мы жили в пасмурном полумраке с минимальными ночными температурами - не прибалтийскими даже, но северно-скандинавскими: тепло обтекало нас, точно Гольфстрим шведские фиорды - вокруг бушевали жара и духота, лишь Урал обходило больное, туркестанское лето.
Но теперь оно и до нас дотянется - и, сколько хватает прогнозных возможностей на ближайшие десять дней, не единой щели для передышки и облегчения не предвидится, нужно заранее набираться сил.
Нужно заранее запасаться выдержкой, а ещё, помимо прочего, это значит, что тот июнь, который зафиксирован на снимках этого лета, уступит место совсем другому агрегатному состоянию пыли да усталости - ощущению дополнительной расширенности простора, время в котором течет медленнее обычного, а тело сбрасывает самосознание возраста до вневозрастных величин.
В такие моменты мир распадается даже не на кластеры или зоны, но на ряд ярко освещённых сцен, демонстрирующих постановки, созданные из подручного материала, в отдельных, плохо проветриваемых театральных залах малых сцен, куда вход большому числу людей заказан.
В эпоху пандемии, которая не пошла на спад, но сделалась менее заметной, хотя и более цепкой, это весьма важное обстоятельство.
Туркестанская жара - это, конечно, те сторона улицы Печерской, где она только-только начинается со стороны Германтов, то есть, города.
Ну, там, где психбольница, фабрика глухонемых, магазин "Доброцен", мемориал скорбящих матерей скульптора Льва Головницкого и микрорайон "Глухари" с "Магнитом" при остановке "Больница", ассоциации именно с этим асфальтовым пятачком (наша часть Печерской
- запустение там заросло, затянулось, но не исчезло окончательно: сторона Германтов, заросшая бесконечным количеством одуванчиков, именно поэтому и служит полосой отчуждения посёлка от города.
Тем более, что сосновый бор, подрезанный со всех сторон и продолжающий съёживаться и уменьшаться кончается именно здесь - на подступах к психбольнице.
Разлив улицы Печерской широк, а далее она, односторонняя, всё время сужается, пока не утыкается в плохо проходимый проход в сторону Свана, то есть, начал улицы Калининградской, железнодорожных путей и пустырей, с ними связанных, а также школы для дураков, постоянно используемой как пункт добровольного голосования за поправки и прочие радости общественной жизни.
Там уже царят не одуванчики, хотя где это они не царят, кажется, им вольготно везде и всюду, но направление к Свану оккупировано лопухами и репейником, они уже зацвели и цветут, если абстрагироваться, весьма экзотически - словно бы нота ориенталистской беспризорности ненароком вторгается в центр заброшенного южноуральского околотка, прорастает в нём как облезлая позолота, сигнализирующая о подлинных токах нашего места...
...именно в такие периоды нападений безоттеночного жара она вылезает без какой бы то ни было маскировки.
Сколько верёвочке Печёрской не виться, но все мы тут люди пришлые и изначально чужие: я хорошо вижу это место диким и необихоженным, лишённым вообще какого бы то ни было народонаселения.
Развороченная часть дороги у истоков Калининградской, где ни пройти, ни проехать из-за глиняных пластов, особенно эффектно застывающих зимой (сейчас я заснял их в трещинах, напоминающих чулки в крупную сетку), как раз и выглядит первородной хтонью участка, внезапно полезшего наружу...
...но застывшего в недоумении...
Из-за того, что мир переменился и теперь всё иначе, хотя практически так же, как вчера-позавчера, как всегда...
...хотя в России никогда этого самого всегда не было, но были отдельные исторические периоды, плохо соприкасающиеся друг с другом.
Но это уже разговор не про нашу улицу, а про методы исторического строительства.
Поэтому сэкономлю-ка я усилия.
...и тогда прекратил он дозволенные речи.
Памяти Семёна Мирского
lj_paslen
04-07-2020 06:07
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Рецензия писательницы Анны Берсеневой на мою книгу "Желание быть городом" в "Новых Известиях"
lj_paslen
03-07-2020 21:13
В своем травелоге известный писатель и культуролог по-новому рассказывает о тридцати пяти итальянских городах и даже о Венеции, о которой, кажется, всем известно все.
Никто, побывав в Италии, не избежал мысли о том, что во многих здешних домах не надо вешать на стену картины - достаточно открыть окна.В книге Дмитрия Бавильского «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах». (М.: Новое литературное обозрение. 2020) мысль эта тоже встречается.
«Внизу, где обрыв как отрыв и закат занялся, расстилается такая панорама (она ж тут повсюду — стоит только к краю городской стены подойти, и будет тебе и Брейгель, и Перуджино, и Рафаэль с Леонардо), что, кажется, в ней живет какой-то совсем уж горний мир», - пишет он об Орвьето.
Вообще, всегда испытываешь опаску и уважение по отношению к автору, взявшемуся писать об Италии. Ну что еще не написано, что можно добавить нового? Впрочем, Дмитрий Бавильский за поверхностной новизной не гонится - гораздо важнее для него уловить то, что мелькает в сознании путешественника, когда он смотрит на здания и пейзажи, которые представлял по книгам и картинам, и «два образа — заочный, предумышленный и непосредственно данный в ощущениях — начинают спорить меж собой». Которая Италия правильная - та, что возникала в чистоте воображения при чтении Павла Муратова, или та, что раздражает путаницей автобусных маршрутов, необходимостью разбираться в бытовых особенностях путешествия, которые так же невозможно игнорировать, как красоту мозаик Равенны, в которых чувствуется «с одной стороны, какая-то бессодержательная древность, укутанная самой что ни на есть «мглой веков», с другой — идеальная свежесть и яркость словно бы вчера законченных монументальных панно»? И что важнее записать - свои сиюминутные впечатления или последующие размышления об увиденном?
Кажется, автор нашел для себя способ, который позволил ему не свести травелог к описанию вокзальных касс (как купить билеты в Римини, объяснено в подробностях - вплоть до указания, что автомат не возвращает деньги и не дает сдачи) и не превратить его в абстрактное описание церквей и музеев, для которого вообще-то не обязательно куда-либо ездить - все уже и так на всех языках описано и отснято.
«Моя главная самоназначенная тема — особенности восприятия современного человека, цепляющегося за всевозможные неочевидности», - пишет он. Вместо дорожного блокнота, в котором записи делаются мгновенно и неприглаженно, автор использует Твиттер, который «позволяет делать непосредственное и при этом формально законченное высказывание». За твитами идет череда «вечерних и более развернутых записей, сохраняющих непосредственность, и затем, наконец, самых поздних рефлексий, записанных постфактум, уже после возвращения».
Многослойность повествования позволяет Дмитрию Бавильскому «справиться» даже с Венецией, становясь одним из повествовательных инструментов, которые предохраняют от банальностей.
Однако слово «инструмент» не должно создавать ложную иллюзию, будто достаточно повторить эту схему - а автор вовсе ее не таит, - и читатель пройдет по Фундамента Нуова как первопроходец.
Возможность первооткрывательства - не в схеме, а в личности, и книга «Желание быть городом» демонстрирует это более чем наглядно. Дмитрий Бавильский - тот спутник, с которым путешествие имеет смысл, поскольку содержательность местности вступает в резонанс с содержательностью автора.
https://newizv.ru/news/culture/03-07-2020/ne-umeret-v-venetsii-vyshla-v-svet-kniga-dmitriya-bavilskogo-ob-italii?fbclid=IwAR0bXNfZxK4q_-V9s9sWrwK7DHWjmpZBBEVITjJnqhm7HitTmY8e7VSw4SM
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В своем травелоге известный писатель и культуролог по-новому рассказывает о тридцати пяти итальянских городах и даже о Венеции, о которой, кажется, всем известно все.
Никто, побывав в Италии, не избежал мысли о том, что во многих здешних домах не надо вешать на стену картины - достаточно открыть окна.В книге Дмитрия Бавильского «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах». (М.: Новое литературное обозрение. 2020) мысль эта тоже встречается.
«Внизу, где обрыв как отрыв и закат занялся, расстилается такая панорама (она ж тут повсюду — стоит только к краю городской стены подойти, и будет тебе и Брейгель, и Перуджино, и Рафаэль с Леонардо), что, кажется, в ней живет какой-то совсем уж горний мир», - пишет он об Орвьето.
Вообще, всегда испытываешь опаску и уважение по отношению к автору, взявшемуся писать об Италии. Ну что еще не написано, что можно добавить нового? Впрочем, Дмитрий Бавильский за поверхностной новизной не гонится - гораздо важнее для него уловить то, что мелькает в сознании путешественника, когда он смотрит на здания и пейзажи, которые представлял по книгам и картинам, и «два образа — заочный, предумышленный и непосредственно данный в ощущениях — начинают спорить меж собой». Которая Италия правильная - та, что возникала в чистоте воображения при чтении Павла Муратова, или та, что раздражает путаницей автобусных маршрутов, необходимостью разбираться в бытовых особенностях путешествия, которые так же невозможно игнорировать, как красоту мозаик Равенны, в которых чувствуется «с одной стороны, какая-то бессодержательная древность, укутанная самой что ни на есть «мглой веков», с другой — идеальная свежесть и яркость словно бы вчера законченных монументальных панно»? И что важнее записать - свои сиюминутные впечатления или последующие размышления об увиденном?
Кажется, автор нашел для себя способ, который позволил ему не свести травелог к описанию вокзальных касс (как купить билеты в Римини, объяснено в подробностях - вплоть до указания, что автомат не возвращает деньги и не дает сдачи) и не превратить его в абстрактное описание церквей и музеев, для которого вообще-то не обязательно куда-либо ездить - все уже и так на всех языках описано и отснято.
«Моя главная самоназначенная тема — особенности восприятия современного человека, цепляющегося за всевозможные неочевидности», - пишет он. Вместо дорожного блокнота, в котором записи делаются мгновенно и неприглаженно, автор использует Твиттер, который «позволяет делать непосредственное и при этом формально законченное высказывание». За твитами идет череда «вечерних и более развернутых записей, сохраняющих непосредственность, и затем, наконец, самых поздних рефлексий, записанных постфактум, уже после возвращения».
Многослойность повествования позволяет Дмитрию Бавильскому «справиться» даже с Венецией, становясь одним из повествовательных инструментов, которые предохраняют от банальностей.
Однако слово «инструмент» не должно создавать ложную иллюзию, будто достаточно повторить эту схему - а автор вовсе ее не таит, - и читатель пройдет по Фундамента Нуова как первопроходец.
Возможность первооткрывательства - не в схеме, а в личности, и книга «Желание быть городом» демонстрирует это более чем наглядно. Дмитрий Бавильский - тот спутник, с которым путешествие имеет смысл, поскольку содержательность местности вступает в резонанс с содержательностью автора.
https://newizv.ru/news/culture/03-07-2020/ne-umeret-v-venetsii-vyshla-v-svet-kniga-dmitriya-bavilskogo-ob-italii?fbclid=IwAR0bXNfZxK4q_-V9s9sWrwK7DHWjmpZBBEVITjJnqhm7HitTmY8e7VSw4SM
Про одуванчики-pro: полсотни снимков об обочинах
lj_paslen
02-07-2020 22:39
Одуванчики - это открытие и приобретение этого лета, напрямую связанного с пандемией, кризисом и карантином так как обычно я уезжаю из Чердачинска ещё до начала сезонно-посадочных работ, когда земля вокруг особенно пуста и безвидна.
Из-за жизни на два города у меня в ЖЖ много снимков зимы и лета, но всё межсезонье обычно выпадает на Сокол, а тут я подвис понятно почему, но непонятно для чего, уточняя цели по ходу движению самоукорота и, надо сказать, быстро нашёлся, что делать.
Работа дураков любит.
Одуванчики - это же сорняк, максимально хищный и мощный, непобедимо сочный в своей горечи, цепляющийся за жизнь гораздо сильнее любых своих соседей: именно он вылезает на огороде самым первым, в космической пустоте, чтобы занять лучшие места не только в партере, но и в амфитеатре, да и везде, где только можно.
Я давно за ним наблюдаю, а он, маскирующийся в пыли, обступающий бордюры и обочины, видимо, пристально наблюдает за мной, поворачивая головки не только за ветром и солнцем.
Именно в юные весенние месяцы следует объявлять ему войну, пока он мал, а вокруг ни единой зелёной души.
Именно так я с ним в этом году и поступил, носился с лопатой за любыми ростками, выкапывал, когда видел, из-за чего мама ворчала, что у нас на участке будто бы крот появился - всюду земля взбугрена...
...потом я вышел и на улицу тоже, поменял там тактику: на улице трава по обочинам - важная часть механизма усадки пыли, из-за чего одуванчикам нужно просто головки срывать, остальное пусть себе растёт и пыль попридерживает.
Улица у нас небольшая и с двух сторон (одну из них я называю Германтами, она - у железной дороги и вспомогательной школы, другая сторона - Свана, обрывается у дурки и бывшей фабрики глухонемых, обращенный в тренажерный зал) утыкается в поля беспризорных одуванов, толпящихся там, на ровных склонах точно на пристани...
...то ли провожая "Титаник" в долгий путь, то ли встречая его уже в пункте назначения...
Сторона Германтов глухая и дикая, там одуванчики, выползающие на непроходимый путь, напоминают медузу Горгону с её шевелящимися и шипящими частями интерфейса, постоянно находящегося в движении (эти снимки я делал в чёрно-белом режиме, дабы подчеркнуть, лишний раз, плавные, ар-нувошные, практически изгибы шейных позвонков одуванов, опавших с похмелья...
Одуваны этой части Печерской, относящейся к нашей половине, видимо, что-то знают про массовые истребления и геноцид сородичей, из-за чего и щерятся плотоядной частью своей зеленокровной сущности, тогда как их родственники, смотрящие на стену дурдома, более мягкие и шелковистые.
Меня именно там, на "набережной Титаника", кстати, и накрыл инсайт.
Когда я увидел сотни пушистых голов, склонённых в молитвенном поклоне, реализацией фантазий каких-нибудь немецких романтиков (поздних, уже эпигонских, не выползающих из бидермайера) про моления на каком-нибудь погосте с роскошной готической руиной в качестве обрамления.
Я увидел одуванчики с другой стороны (буквально): солнце било в глаза, окрашивая их пух палевыми, что ли, оттенками, наполняющими варламовские головки внутренним светом, трепетным, но терпеливым.
Смиренным и смиряющим.
Я пришёл домой и открыл "Три мушкетёра".
Дальше надо бы было объяснить природу этой фотографической подборки ("тематической", как я её называю, в отличие от системно "практической"), собирающей в одном файле коллекцию объектов одной породы - вот как ещё совсем недавно делал посты про самые первые тюльпаны мая или же, например, про пышные поселковые пионы), но я это сделал уже вчера, после чего пропал интернет и текст сгорел безвозвратно.
Он произвел свою классификационную работу во мне и смылся.
Вскрытия приёма не получилось.
Сегодняшний текст я написал в "необязательном режиме" (есть у меня и такой) под тэгом "насколько меня хватит", так как восстановить то, что я вчера уже сделал, нет никакой возможности.
То есть, она есть, конечно, но мне дико лень, так как в него,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Одуванчики - это открытие и приобретение этого лета, напрямую связанного с пандемией, кризисом и карантином так как обычно я уезжаю из Чердачинска ещё до начала сезонно-посадочных работ, когда земля вокруг особенно пуста и безвидна.
Из-за жизни на два города у меня в ЖЖ много снимков зимы и лета, но всё межсезонье обычно выпадает на Сокол, а тут я подвис понятно почему, но непонятно для чего, уточняя цели по ходу движению самоукорота и, надо сказать, быстро нашёлся, что делать.
Работа дураков любит.
Одуванчики - это же сорняк, максимально хищный и мощный, непобедимо сочный в своей горечи, цепляющийся за жизнь гораздо сильнее любых своих соседей: именно он вылезает на огороде самым первым, в космической пустоте, чтобы занять лучшие места не только в партере, но и в амфитеатре, да и везде, где только можно.
Я давно за ним наблюдаю, а он, маскирующийся в пыли, обступающий бордюры и обочины, видимо, пристально наблюдает за мной, поворачивая головки не только за ветром и солнцем.
Именно в юные весенние месяцы следует объявлять ему войну, пока он мал, а вокруг ни единой зелёной души.
Именно так я с ним в этом году и поступил, носился с лопатой за любыми ростками, выкапывал, когда видел, из-за чего мама ворчала, что у нас на участке будто бы крот появился - всюду земля взбугрена...
...потом я вышел и на улицу тоже, поменял там тактику: на улице трава по обочинам - важная часть механизма усадки пыли, из-за чего одуванчикам нужно просто головки срывать, остальное пусть себе растёт и пыль попридерживает.
Улица у нас небольшая и с двух сторон (одну из них я называю Германтами, она - у железной дороги и вспомогательной школы, другая сторона - Свана, обрывается у дурки и бывшей фабрики глухонемых, обращенный в тренажерный зал) утыкается в поля беспризорных одуванов, толпящихся там, на ровных склонах точно на пристани...
...то ли провожая "Титаник" в долгий путь, то ли встречая его уже в пункте назначения...
Сторона Германтов глухая и дикая, там одуванчики, выползающие на непроходимый путь, напоминают медузу Горгону с её шевелящимися и шипящими частями интерфейса, постоянно находящегося в движении (эти снимки я делал в чёрно-белом режиме, дабы подчеркнуть, лишний раз, плавные, ар-нувошные, практически изгибы шейных позвонков одуванов, опавших с похмелья...
Одуваны этой части Печерской, относящейся к нашей половине, видимо, что-то знают про массовые истребления и геноцид сородичей, из-за чего и щерятся плотоядной частью своей зеленокровной сущности, тогда как их родственники, смотрящие на стену дурдома, более мягкие и шелковистые.
Меня именно там, на "набережной Титаника", кстати, и накрыл инсайт.
Когда я увидел сотни пушистых голов, склонённых в молитвенном поклоне, реализацией фантазий каких-нибудь немецких романтиков (поздних, уже эпигонских, не выползающих из бидермайера) про моления на каком-нибудь погосте с роскошной готической руиной в качестве обрамления.
Я увидел одуванчики с другой стороны (буквально): солнце било в глаза, окрашивая их пух палевыми, что ли, оттенками, наполняющими варламовские головки внутренним светом, трепетным, но терпеливым.
Смиренным и смиряющим.
Я пришёл домой и открыл "Три мушкетёра".
Дальше надо бы было объяснить природу этой фотографической подборки ("тематической", как я её называю, в отличие от системно "практической"), собирающей в одном файле коллекцию объектов одной породы - вот как ещё совсем недавно делал посты про самые первые тюльпаны мая или же, например, про пышные поселковые пионы), но я это сделал уже вчера, после чего пропал интернет и текст сгорел безвозвратно.
Он произвел свою классификационную работу во мне и смылся.
Вскрытия приёма не получилось.
Сегодняшний текст я написал в "необязательном режиме" (есть у меня и такой) под тэгом "насколько меня хватит", так как восстановить то, что я вчера уже сделал, нет никакой возможности.
То есть, она есть, конечно, но мне дико лень, так как в него,
АМЗ в июне. Сотня фот про начало поселкового лета
lj_paslen
02-07-2020 15:03
Вчера пошел дождь и отрубил интернет - у нас не только самочувствие, но и связь зависят от погоды, поэтому сгорел пост с длинным и, к сожалению, важным текстом про одуванчики, который уже не восстановить.
Поэтому летние снимки про посёлок пойдут без букв, одними только фоточками, как это и задумывалось раньше.
Как быть с постом про одуванчики я подумаю, фотки-то никуда ведь не делись. Придётся накопить сил для нового текста.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вчера пошел дождь и отрубил интернет - у нас не только самочувствие, но и связь зависят от погоды, поэтому сгорел пост с длинным и, к сожалению, важным текстом про одуванчики, который уже не восстановить.
Поэтому летние снимки про посёлок пойдут без букв, одними только фоточками, как это и задумывалось раньше.
Как быть с постом про одуванчики я подумаю, фотки-то никуда ведь не делись. Придётся накопить сил для нового текста.
Твиты июля, АМЗ
lj_paslen
02-07-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 01:13: В этом году нет ощущение движения времени, смены сезонов - вот этой плавной линии нарастающих изменений, из-за отсутствия которой невозможно расслабиться и отдохнуть.
- Чт, 15:31: Из-за сбоя инета сгорел "идеальный текст" (страниц так пять про одуванчики), который теперь помню только я, повторить его невозможно, показать тоже, но работу свою он же во мне уже произвел, отдал все свои возможности и превратился в экологически чистую пустоту...
- Чт, 19:29: Всё-таки решился перечесть "Три мушкетера" со всеми продолжениями (месяца хватит?), главное выскользнуть из-под влияния советской фильмы, насильничающей воображение хуже Гитлера. Посмотрел в Вики сколько экранизаций существует (последняя - 2018 года), а вам из них какая-то нравится?
- Пт, 15:52: Завтра полнолуние и погода резко изменится. Жду наступления неоклассической туркестанской жары июля с обреченностью. С неизбежностью. Как болезни
- Пт, 20:21: Раньше ходил мимо "литературных премий по средам", которые Анна Берсенева делает в "Новых Известиях" с занесение в ФБ и завидовал тем, кому повезло обратить на ее внимание. А теперь вот и сам рецензию заслужил. И она мне дороже многих премий: https://newizv.ru/news/culture/03-07-2020/ne-umeret-v-venetsii-vyshla-v-svet-kniga-dmitriya-bavilskogo-ob-italii?fbclid=IwAR0bXNfZxK4q_-V9s9sWrwK7DHWjmpZBBEVITjJnqhm7HitTmY8e7VSw4SM
- Сб, 00:23: Любовь как имунная система экзистенции
- Сб, 23:17: «Тень на его лице не объяснялась также и влиянием атмосферных осадков, как это бывает у наших соседей - англичан, ибо эта грусть становилась ещё сильнее в лучшее время года: июнь и июль были самыми тяжёлыми месяцами для Атоса...» 1, 279
129. Окно в июнь. АМЗ, Чердачинск
lj_paslen
01-07-2020 15:48
В смысле облаков и процессов на небе июнь был эффектным и крайне подвижным - погода и виды её постоянно менялись, приходилось сдерживать себя, чтобы снимков не было больше обычного, почему-то жива во мне установка что чем меньше кадров в подборке, тем она лучше.
И делать её проще (быстрее) и люди устать не успевают.
Обычно я делаю эти подборки под "Эхо Москвы", чтобы совмещать механическую работу распределения результата (фронтальные виды сменяют боковые и наоборот, весь неформат сваливается в самый низ) с пассивным слушаньем - тот случай когда два минуса дают, таки, плюс.
С утра шёл дождь, который должен вернуть вывихнутый сустав нелетней погоды в правильное русло.
Ну, как правильное - для людей, постоянно переспрашивающих будет ли у нас лето?
Для меня самое комфортное лето именно такое как раз - прохладное, с заблудившейся осенью внутри.
Вчера, когда уже стемнело, из дома, накопившего тепло, вышел звать кошек домой в прохладный двор, сырой, как погреб, тут же на меня пахнуло углём из соседской бани, из-за чего я почти воочию увидел в цветочном палисаде озябшие гладиолусы, как если сентябрь и всё уже было, как если все уже давным-давно разъехались по домам и можно выдохнуть по окончанию лета.
Такое чувство бывает, когда израильская фракцию отбывает домой в конце августа и дом пронзительно опустевает.
В этом году никто никуда не приехал, хотя именно второго-третьего июля мы обычно прилетаем и хронотоп лета перезапускается, так что пока я здесь существую как бы неофициально, что ли, и в проекции, за-такт, который, впрочем, ничего не изменит, перезапустившись в июле по своей привычной-непривычной колее, раз уж дети в этом году останутся дома.
Я вчера хотел отправить твит про это ощущение гладиолусов, цветов меланхолии и опустошения (не души человеческой, но воздушной ямы, образовывающейся в начале каждого сентября при переключении общего агрегатного состояния на демисезонное), но забегался и ничего не написал (зато взялся, наконец, перечесть "Три мушкетера"), сохранил в себе.
Хорошо, что вспомнил теперь и записал сюда - так как уже через неделю прохладный овраг, в котором мы прожили всю вторую половину июня (начинавшегося с небывало ранней жары, доставшейся по наследству от мая, тревожного и багряного) свернёт свой шатер и уступит среднелетним температурам под тридцать, с обречённостью ждём-с...
Есть месяцы ретроспективные и есть устремлённые в будущее - вот май был таким, плавающим в желе тотальной неопределённости будущего - непонятный коронавирус, поправки, конституция, блаблабла, от чего все люди доброй воли устали в июне, прислонившись к теплой печке садов и огородов, когда, вроде, при деле и легче превозмочь всеобщую апатию и нагноение развала...
...хотя ни с пандемией, ни с конституцией яснее не стало, но жить под бременем чужих новостей, навязанных извне, стало невозможным.
Июнь обнулил тревоги, сделал их выносимыми.
И не потому, что голосование, бесстыже и беспрецедентно растянутое на неделю (говорят, что теперь это хотят сделать нормой), заканчивающееся сегодня, но просто сил ведь уже нет.
Такое ощущение, то хромая судьба выковывает нового человека, более не способного заниматься собственной судьбой, "открытого всем ветрам" (и не только), зависимого от информационных потоков, протекающих сквозь каждого из нас...
...пора, давно уже пора учиться ставить заслон.
Пора, давно уже пора в ситуации, когда хочется хапнуть новостей, уметь отвлечься и перенаправиться - начинать подходить к окну как в самый первый раз, чтобы посмотреть на очередную перемену калейдоскопа.
Он, во-первых, никогда не повторяет своих композиций, поскольку, во-вторых, никогда не бывает подтасованным.
Приятного просмотра.Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, май, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2468551.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2019 году: https://paslen.livejournal.com/2383291.html
в 2018 году:Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В смысле облаков и процессов на небе июнь был эффектным и крайне подвижным - погода и виды её постоянно менялись, приходилось сдерживать себя, чтобы снимков не было больше обычного, почему-то жива во мне установка что чем меньше кадров в подборке, тем она лучше.
И делать её проще (быстрее) и люди устать не успевают.
Обычно я делаю эти подборки под "Эхо Москвы", чтобы совмещать механическую работу распределения результата (фронтальные виды сменяют боковые и наоборот, весь неформат сваливается в самый низ) с пассивным слушаньем - тот случай когда два минуса дают, таки, плюс.
С утра шёл дождь, который должен вернуть вывихнутый сустав нелетней погоды в правильное русло.
Ну, как правильное - для людей, постоянно переспрашивающих будет ли у нас лето?
Для меня самое комфортное лето именно такое как раз - прохладное, с заблудившейся осенью внутри.
Вчера, когда уже стемнело, из дома, накопившего тепло, вышел звать кошек домой в прохладный двор, сырой, как погреб, тут же на меня пахнуло углём из соседской бани, из-за чего я почти воочию увидел в цветочном палисаде озябшие гладиолусы, как если сентябрь и всё уже было, как если все уже давным-давно разъехались по домам и можно выдохнуть по окончанию лета.
Такое чувство бывает, когда израильская фракцию отбывает домой в конце августа и дом пронзительно опустевает.
В этом году никто никуда не приехал, хотя именно второго-третьего июля мы обычно прилетаем и хронотоп лета перезапускается, так что пока я здесь существую как бы неофициально, что ли, и в проекции, за-такт, который, впрочем, ничего не изменит, перезапустившись в июле по своей привычной-непривычной колее, раз уж дети в этом году останутся дома.
Я вчера хотел отправить твит про это ощущение гладиолусов, цветов меланхолии и опустошения (не души человеческой, но воздушной ямы, образовывающейся в начале каждого сентября при переключении общего агрегатного состояния на демисезонное), но забегался и ничего не написал (зато взялся, наконец, перечесть "Три мушкетера"), сохранил в себе.
Хорошо, что вспомнил теперь и записал сюда - так как уже через неделю прохладный овраг, в котором мы прожили всю вторую половину июня (начинавшегося с небывало ранней жары, доставшейся по наследству от мая, тревожного и багряного) свернёт свой шатер и уступит среднелетним температурам под тридцать, с обречённостью ждём-с...
Есть месяцы ретроспективные и есть устремлённые в будущее - вот май был таким, плавающим в желе тотальной неопределённости будущего - непонятный коронавирус, поправки, конституция, блаблабла, от чего все люди доброй воли устали в июне, прислонившись к теплой печке садов и огородов, когда, вроде, при деле и легче превозмочь всеобщую апатию и нагноение развала...
...хотя ни с пандемией, ни с конституцией яснее не стало, но жить под бременем чужих новостей, навязанных извне, стало невозможным.
Июнь обнулил тревоги, сделал их выносимыми.
И не потому, что голосование, бесстыже и беспрецедентно растянутое на неделю (говорят, что теперь это хотят сделать нормой), заканчивающееся сегодня, но просто сил ведь уже нет.
Такое ощущение, то хромая судьба выковывает нового человека, более не способного заниматься собственной судьбой, "открытого всем ветрам" (и не только), зависимого от информационных потоков, протекающих сквозь каждого из нас...
...пора, давно уже пора учиться ставить заслон.
Пора, давно уже пора в ситуации, когда хочется хапнуть новостей, уметь отвлечься и перенаправиться - начинать подходить к окну как в самый первый раз, чтобы посмотреть на очередную перемену калейдоскопа.
Он, во-первых, никогда не повторяет своих композиций, поскольку, во-вторых, никогда не бывает подтасованным.
Приятного просмотра.Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, май, проведённый в Москве, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2468551.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
в 2019 году: https://paslen.livejournal.com/2383291.html
в 2018 году:
Мои твиты
lj_paslen
01-07-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 22:03: "Пусть льёт", роман Пола Боулза в переводе Максима Немцова ("Азбука", 2015) https://t.co/mFCQzbLM5g
"Пусть льёт", роман Пола Боулза в переводе Максима Немцова ("Азбука", 2015)
lj_paslen
30-06-2020 22:03
Гипотеза про Пола Боулза заключается в том, что он всегда пишет не то, что держит в голове – по каким-то личным и эстетическим причинам он выбирает себе именно такую тактику расхождения, нуждающуюся в перпендикуляре между тем, что есть и тем, что в голове держится.
Это позволяет ему миновать бинарные оппозиции, когда следующий абзац необязательно вытекает из предыдущего, при том, что причинно-следственные связи простраиваются железобетонно – как те самые несущие стены здания, что вообще нельзя трогать.
Просто до поры, до времени они скрываются повествованием, замаскированным под вялое бормотание, чтобы эффектно, по-шекспировски практически, выстрелить в финале.
Ну, и нарастить объём с помощью дополнительной суггестии, работающей на максимальное расхождение между фабулой и сюжетом, которые надо же обосновать и так обметать, чтобы читатель выдохнул от неожиданности (идеально если он будет постоянно выдыхать над тем, что пропустил, как это положено, например, в детективном жанре, где самые важные предметы и улики кладутся на самое заметное место, но упоминаются в проброс).
Потому что фабулы в «Пусть льёт» едва хватает на полноценную новеллу – а чтобы размотать его на широкоформат (в нынешней беллетристике именно рассказ тянет на сценарий для фильма, тогда как роман растягивается уже на сериал, протяжённостью не менее сезона) нужны какие-то дополнительные вложения.
Суггестия идеально к этому подходит, если учесть, что одна из важнейших тем писателя – зависание в полнейшей неопределённости, когда персонажу кажется, что он находится на границе миров, но роковую черту ещё не перешёл, хотя все вешки им давным-давно пройдены.
В предисловии, написанном тридцать лет спустя (и содержащем основополагающие спойлеры, из-за чего начинаешь понимать, что нарратив здесь не самое важное), Боулз упоминает фразу из дневников Кафки, описывающую общее направление рассказа в трех, по крайней мере, (до «Вверху мира» я пока не добрался) его романах:
«Начиная с определенной точки возвращение невозможно. Это и есть точка, которой надо достичь…»
Почему надо?
Чтобы вышел «Шекспир» финала, на который и намекает название книги, взятое, вместе с эпиграфом, из «Макбета».
Это, в том числе, означает, что убийство в романе неизбежно, его ждёшь с самого начала – с того самого момента, когда безработный нью-йоркский клерк Даер, от отчаянья польстившийся на предложение друга-детства присоединиться к его туристической фирме в Марокко, пребывает в Танжер, где особой [конвенциональной] работы для нет и никогда не было.
Если сюжета немного, то что же тогда заполняет основные страницы романа?
Это и есть самое интересное.
Ожидание убийства (непонятно только чьё и когда, где) превращает книгу, где почти ничего не происходит (разве что всё время фоном идёт дождь, чтобы Марокко вышел совсем уже неуютным да отмороженным) в саспенс, необходимый для символического обобщения: «Пусть льёт» фиксирует конец колониального Марокко, с его разными зонами – французской, испанской и международной...
…если в «Доме Паука» Боулз разворачивает мыканье арабского мальчика и двух иностранцев, ползающих по внезапно воспалившейся стране на фоне начинающегося восстания, то в «Пусть льёт» пока ещё все спокойно, из-за чего Даер и может вот так легко, практически не задумываясь, украсть внезапно свалившиеся на него средства, чтобы бежать из города и из международной зоны после неловкого и не слишком эффектного эротического приключения под гашишем.
Гашиш – ещё один способ ликвидации бинарных оппозиций, замененных кругами расходящихся ассоциаций и чётких причинно-следственных связей внутри описаний, когда письмо превращается в бормотание и чуть ли не автоматическое письмо, на самом деле, детально просчитанное и в этом счёте, внимательном к подробностям, достигающее самых выдающихся высот поэтической точности.
«Даер по-прежнему не чувствовал в себе сердцевины – он был никто и стоял посреди никакой страны. Все это место было подделкой, залом ожидания между пересадками, переходом от одного способа быть к другому, который в данный момент был ни тем ни другим, никаким способом не был…» (169)
Такая разомкнутость вовне (и, одновременно) внутрь позволяет писать Боулзу полого человека современности, делая сюжет из особенностей такого вот ассоциативного письма, ну, то есть, превращающего колючие модернистские кружева в нарративно вполне внятную технологию рассказа, близкого кЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Гипотеза про Пола Боулза заключается в том, что он всегда пишет не то, что держит в голове – по каким-то личным и эстетическим причинам он выбирает себе именно такую тактику расхождения, нуждающуюся в перпендикуляре между тем, что есть и тем, что в голове держится.
Это позволяет ему миновать бинарные оппозиции, когда следующий абзац необязательно вытекает из предыдущего, при том, что причинно-следственные связи простраиваются железобетонно – как те самые несущие стены здания, что вообще нельзя трогать.
Просто до поры, до времени они скрываются повествованием, замаскированным под вялое бормотание, чтобы эффектно, по-шекспировски практически, выстрелить в финале.
Ну, и нарастить объём с помощью дополнительной суггестии, работающей на максимальное расхождение между фабулой и сюжетом, которые надо же обосновать и так обметать, чтобы читатель выдохнул от неожиданности (идеально если он будет постоянно выдыхать над тем, что пропустил, как это положено, например, в детективном жанре, где самые важные предметы и улики кладутся на самое заметное место, но упоминаются в проброс).
Потому что фабулы в «Пусть льёт» едва хватает на полноценную новеллу – а чтобы размотать его на широкоформат (в нынешней беллетристике именно рассказ тянет на сценарий для фильма, тогда как роман растягивается уже на сериал, протяжённостью не менее сезона) нужны какие-то дополнительные вложения.
Суггестия идеально к этому подходит, если учесть, что одна из важнейших тем писателя – зависание в полнейшей неопределённости, когда персонажу кажется, что он находится на границе миров, но роковую черту ещё не перешёл, хотя все вешки им давным-давно пройдены.
В предисловии, написанном тридцать лет спустя (и содержащем основополагающие спойлеры, из-за чего начинаешь понимать, что нарратив здесь не самое важное), Боулз упоминает фразу из дневников Кафки, описывающую общее направление рассказа в трех, по крайней мере, (до «Вверху мира» я пока не добрался) его романах:
«Начиная с определенной точки возвращение невозможно. Это и есть точка, которой надо достичь…»
Почему надо?
Чтобы вышел «Шекспир» финала, на который и намекает название книги, взятое, вместе с эпиграфом, из «Макбета».
Это, в том числе, означает, что убийство в романе неизбежно, его ждёшь с самого начала – с того самого момента, когда безработный нью-йоркский клерк Даер, от отчаянья польстившийся на предложение друга-детства присоединиться к его туристической фирме в Марокко, пребывает в Танжер, где особой [конвенциональной] работы для нет и никогда не было.
Если сюжета немного, то что же тогда заполняет основные страницы романа?
Это и есть самое интересное.
Ожидание убийства (непонятно только чьё и когда, где) превращает книгу, где почти ничего не происходит (разве что всё время фоном идёт дождь, чтобы Марокко вышел совсем уже неуютным да отмороженным) в саспенс, необходимый для символического обобщения: «Пусть льёт» фиксирует конец колониального Марокко, с его разными зонами – французской, испанской и международной...
…если в «Доме Паука» Боулз разворачивает мыканье арабского мальчика и двух иностранцев, ползающих по внезапно воспалившейся стране на фоне начинающегося восстания, то в «Пусть льёт» пока ещё все спокойно, из-за чего Даер и может вот так легко, практически не задумываясь, украсть внезапно свалившиеся на него средства, чтобы бежать из города и из международной зоны после неловкого и не слишком эффектного эротического приключения под гашишем.
Гашиш – ещё один способ ликвидации бинарных оппозиций, замененных кругами расходящихся ассоциаций и чётких причинно-следственных связей внутри описаний, когда письмо превращается в бормотание и чуть ли не автоматическое письмо, на самом деле, детально просчитанное и в этом счёте, внимательном к подробностям, достигающее самых выдающихся высот поэтической точности.
«Даер по-прежнему не чувствовал в себе сердцевины – он был никто и стоял посреди никакой страны. Все это место было подделкой, залом ожидания между пересадками, переходом от одного способа быть к другому, который в данный момент был ни тем ни другим, никаким способом не был…» (169)
Такая разомкнутость вовне (и, одновременно) внутрь позволяет писать Боулзу полого человека современности, делая сюжет из особенностей такого вот ассоциативного письма, ну, то есть, превращающего колючие модернистские кружева в нарративно вполне внятную технологию рассказа, близкого к
Мои твиты
lj_paslen
30-06-2020 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 15:10: Алкоголь употребляют чтоб не развиваться
- Вт, 00:39: Первые ночи после летнего солнцестояния кажутся особенно длинными и густыми, темными. Мглистыми. Особенно если +8 и… https://t.co/utrcir00Av
Ягоды начала ягодной поры. Теперь ждём цветочки. Юбилейный (10) коронанарратив и критика погоды
lj_paslen
25-06-2020 17:49
Френд пишет из Амстердама, что правительство Нидерландов официально объявило: коронавирус распространяется только капельным путём, поверхности особенно не опасны, а маски важнее перчаток.
Полгода ещё не прошло, а у нас уже целая дискурсивная история сложилась – отношений с сопутствующими предметами, их приятием и возгонкой мифологизации.
Причём, который раз убеждаюсь: интуитивные решения (а все с самого начала вцепились именно в маски, как в самый видный, видимый атрибут социальной вменяемости, предпочтя их всем остальным процедурам) почти всегда оказываются самыми правильными.
Хотя слышали мы за эти месяцы про маски самые разные мнения, в том числе и о полной их бесполезности.
Спрашиваю приятеля может ли правительство Нидерландов заблуждаться, но не злонамеренно.
Говорит, что, разумеется, может, так как для подобных случаев есть волшебная формула их бывшего премьер-министра – «met de kennis van nu» ("с высоты сегодняшних знаний и представлений").
Хорошо иметь такого премьер-министра и такую формулу, маркирующую такую рассудочную пропасть здравого смысла, после которой, кажется, должно начинаться отчаянье.
Кстати, о масках.
Мартовская история из чата одноклассников (одна бывшая одноклассница, ныне владеющая ателье, продала другому бывшему однокласснику две многоразовые маски по 250 руб. за штуку, вместо того, чтобы, видимо, подарить их по старой памяти?), таки, вылезла в общий чат.
Весной я писал, что мнения выпускников школы № 89 тогда разделились в кулуарах, никак не засвечиваясь «официально».
Раздражение ситуацией и друг другом просочилось на общую территорию только теперь, пару дней назад, когда коллективное общение наше пошло на убыль – с начала огородно-посадочных ритуалов в нём участвует не больше дюжины участников, «в порядке живой очереди».
Остальные молчат, а то и дезертировали, вместе с началом эпидемии, выбившей у всех у нас поведенческие стереотипы из-под ног.
Мир движим постоянным ускорением и усложнением, откатов назад тут не бывает.
Из-за чего новые обстоятельства (ситуации, предметы, понятия) дополняются к старым, но не заменяют их: всего становится больше и это уже само по себе нешуточное испытание для людей, заранее переполненных и занятых под завязку.
Дела, обязанности, заботы, ответственность – единственное, что нам удаётся копить добровольно и без проблем, параллельно холестерину и хронической переутомлённости.
Если бы не пандемия, её ограничения, дополнительные осторожности, въевшиеся под кожу, если бы новые лейтмотивы бытового поведения, актуальные стандарты и маркеры социальной адекватности мои экс-соученики всё это время встречались бы на пикниках, мяско под пивко, вспоминая былинные (реально ведь до-интернетовские и даже компьютерные времена, во что сложно поверить, что вообще было такое, как если бы детство наше начиналось во времена барокко) дни, когда зачин «А ты помнишь…» способен убить остатки любой тверёзой рефлексии.
Такое общение равно деконструкции, одновременной манипуляции множеством историко-геологических пластов глубинного залегания, а это уже развлечение не для многих – воспринимать воспоминания с мета-позиции дистанцирования и остранения, без залипания в любом из них, умеют единицы.
Редко кто понимает, что память – особый вид творчества, что это, вообще-то, и есть искусство невозможного.
Хотя многое (большинство) из потенциальных возможностей не сбывается всё равно и нас с одноклассниками, как ни сплачивай, будем смотреть в разные стороны, так как объединение наше вышло вынужденным. Искусственным совершенно.
Допускаю, что кого-то эти сборища могли спасти от одиночества и, значит, некоторый куст потенциальных возможностей так и остался неотработанным из-за карантина и всего, что с ним связано (к вопросу о том будет ли мир, сошедший с наезженного маршрута, прежним).
Эту изменённость, от которой поначалу некуда деться (она навязана и спущена сверху) последующие дни воспринимают уже как норму и не видят в ней очередных смещений, вот что существенно – дрейф незаметен, он и так-то неизбежен, но когда в делоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Френд пишет из Амстердама, что правительство Нидерландов официально объявило: коронавирус распространяется только капельным путём, поверхности особенно не опасны, а маски важнее перчаток.
Полгода ещё не прошло, а у нас уже целая дискурсивная история сложилась – отношений с сопутствующими предметами, их приятием и возгонкой мифологизации.
Причём, который раз убеждаюсь: интуитивные решения (а все с самого начала вцепились именно в маски, как в самый видный, видимый атрибут социальной вменяемости, предпочтя их всем остальным процедурам) почти всегда оказываются самыми правильными.
Хотя слышали мы за эти месяцы про маски самые разные мнения, в том числе и о полной их бесполезности.
Спрашиваю приятеля может ли правительство Нидерландов заблуждаться, но не злонамеренно.
Говорит, что, разумеется, может, так как для подобных случаев есть волшебная формула их бывшего премьер-министра – «met de kennis van nu» ("с высоты сегодняшних знаний и представлений").
Хорошо иметь такого премьер-министра и такую формулу, маркирующую такую рассудочную пропасть здравого смысла, после которой, кажется, должно начинаться отчаянье.
Кстати, о масках.
Мартовская история из чата одноклассников (одна бывшая одноклассница, ныне владеющая ателье, продала другому бывшему однокласснику две многоразовые маски по 250 руб. за штуку, вместо того, чтобы, видимо, подарить их по старой памяти?), таки, вылезла в общий чат.
Весной я писал, что мнения выпускников школы № 89 тогда разделились в кулуарах, никак не засвечиваясь «официально».
Раздражение ситуацией и друг другом просочилось на общую территорию только теперь, пару дней назад, когда коллективное общение наше пошло на убыль – с начала огородно-посадочных ритуалов в нём участвует не больше дюжины участников, «в порядке живой очереди».
Остальные молчат, а то и дезертировали, вместе с началом эпидемии, выбившей у всех у нас поведенческие стереотипы из-под ног.
Мир движим постоянным ускорением и усложнением, откатов назад тут не бывает.
Из-за чего новые обстоятельства (ситуации, предметы, понятия) дополняются к старым, но не заменяют их: всего становится больше и это уже само по себе нешуточное испытание для людей, заранее переполненных и занятых под завязку.
Дела, обязанности, заботы, ответственность – единственное, что нам удаётся копить добровольно и без проблем, параллельно холестерину и хронической переутомлённости.
Если бы не пандемия, её ограничения, дополнительные осторожности, въевшиеся под кожу, если бы новые лейтмотивы бытового поведения, актуальные стандарты и маркеры социальной адекватности мои экс-соученики всё это время встречались бы на пикниках, мяско под пивко, вспоминая былинные (реально ведь до-интернетовские и даже компьютерные времена, во что сложно поверить, что вообще было такое, как если бы детство наше начиналось во времена барокко) дни, когда зачин «А ты помнишь…» способен убить остатки любой тверёзой рефлексии.
Такое общение равно деконструкции, одновременной манипуляции множеством историко-геологических пластов глубинного залегания, а это уже развлечение не для многих – воспринимать воспоминания с мета-позиции дистанцирования и остранения, без залипания в любом из них, умеют единицы.
Редко кто понимает, что память – особый вид творчества, что это, вообще-то, и есть искусство невозможного.
Хотя многое (большинство) из потенциальных возможностей не сбывается всё равно и нас с одноклассниками, как ни сплачивай, будем смотреть в разные стороны, так как объединение наше вышло вынужденным. Искусственным совершенно.
Допускаю, что кого-то эти сборища могли спасти от одиночества и, значит, некоторый куст потенциальных возможностей так и остался неотработанным из-за карантина и всего, что с ним связано (к вопросу о том будет ли мир, сошедший с наезженного маршрута, прежним).
Эту изменённость, от которой поначалу некуда деться (она навязана и спущена сверху) последующие дни воспринимают уже как норму и не видят в ней очередных смещений, вот что существенно – дрейф незаметен, он и так-то неизбежен, но когда в дело
Юбилейный коронанарратив (10) и критика погоды. Ягоды начала ягодной поры. Теперь ждём цветочки
lj_paslen
25-06-2020 13:40
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Статья Ольги Балла о моей книге "Желание быть городом" ("НЛО") в "Учительской газете"
lj_paslen
24-06-2020 16:14
Ну понятно, что Италия настолько уже изъезжена и иссмотрена, до такой уже степени перегружена чужими (бросающимися в глаза вместо самой страны, выдающими себя за нее) толкованиями, что ездят туда, а люди наиболее думающие, и критичные особенно, - давно уже не ради не самой, а чтобы с ее помощью, при ее посредстве понять и рассмотреть что-нибудь вовсе другое. И не обязательно себя, как тоже слишком давно и типично делают путешественники.
А вот, например, «меланхолию и чувство недостаточности современного человека», его цифровое восприятие, судьбы России… (все это в качестве предметов рассмотрения в книге обещает нам аннотация).
И что, думаете, Дмитрий Бавильский такого не делает? Делает, и еще как, и говорит (а больше показывает самим устройством текстов) об этих предметах весьма много дельного. Только вот поступает он, кажется, хитрее всех, берущихся ныне писать, во-первых, на итальянские темы, во-вторых, о своих перемещениях в пространстве и об отношениях с ним вообще. А уж о последнем текстов сегодня в таком избытке, что и само издавшее том Бавильского «Новое литературное обозрение», стремясь, видимо, внести хоть какой-то порядок в это хаотичное изобилие, завело у себя специальную серию для них - «Письма русского путешественника». Правда, «Желание быть городом» в эту серию не уместилось, и явно не потому, что в нем шесть сотен страниц. По крайней мере, не в первую очередь поэтому.
Бавильский сделал (выберем этот глагол, избегая совсем уж умозрительного «выстроил», обычно этот автор склонен к органичному выращиванию своих текстов, впрочем… при внимательном всматривании одно другому не противоречит) книгу, намеренно рассчитанную на прочтение несколькими способами (а лучше всеми вместе), и все будут правильными.
К слову, мне показалось до обидного несправедливым представление автора в начале книги как «известного блогера, писателя» - в таком порядке, даже если он так представил себя сам. Он прежде всего писатель (независимо от того, принимают ли его тексты в результате облик книг, которые можно поставить на полку), потому что в отличие от блогера, простодушно и по большому счету не обязательно фиксирующего протекающую мимо реальность, принципиально создает сложные, умышленные конструкции для улавливания этой реальности и ее рассмотрения.
Многофункциональные оптические приборы. Книга об итальянском путешествии - ярчайший пример таковых, хоть исследуй на нем особенности их построения.
Заинтересованный читатель помнит вышедший в 2016-м «Музей воды»: похожим образом устроенный, с помощью новейших гаджетов выстроенный дневник-травелог Бавильского о единственном городе - Венеции. Та книжка была среди прочего лабораторией приемов и испытательным их полигоном. Техники наблюдения, описания, осмысления, отработанные в венецианской экспедиции, автор теперь развивает, усложняет, уточняет на куда более обширном материале.
Так вот, способы прочтения интеллектуального романа Бавильского с Италией. А это и роман во всех значениях слова, включая любовь: сложного, не склонного очаровываться, пристально-внимательного человека к сложнейшей героине-адресатке, предстающей ему по меньшей мере в тридцати пяти обликах; ее (заведомо неполное) познание, выстраивание отношений с ней - сквозной сюжет книги. (В одном месте автор обмолвится: «экзистенциальная проза». Поймаем на слове.) Кстати, это еще один способ прочтения, во-первых. Во-вторых, это типичный травелог со всеми классическими признаками жанра: хроника посещения тридцати пяти городов Италии, осмотра их (тут безупречно работает туристическое словцо) достопримечательностей в исторически конкретное время - осенью 2017-го, все расчислено по календарю.
Книга прекрасно поддается - и это уже в-третьих - не просто прочтению, а прямо-таки использованию в качестве путеводителя с внятно проложенными маршрутами и четким объяснением того, что они дают, - бери в руки и ориентируйся. В-четвертых, она может быть прочитана как сборник искусствоведческих этюдов (в том числе и о том, чего автор не видел: искусство не перестает быть искусством в зависимости от того, видишь ты его или нет).
В-пятых, культурологическая эссеистика: рефлексии включенного наблюдателя обо всем, обещанном нам с первых страниц (а наблюдаемое пространство самой своей формой задает осмыслению этих тем жесткий порядок): и о меланхолии с недостаточностью, и о судьбах печального нашего Отечества, и о цифровом восприятии, и о восприятии вообще…
Да, в-шестых (порядок этого перечисления произволен), тут и не знаешь, что назвать первым - диалог с Павлом Муратовым, в ответ «Образам Италии»Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Ну понятно, что Италия настолько уже изъезжена и иссмотрена, до такой уже степени перегружена чужими (бросающимися в глаза вместо самой страны, выдающими себя за нее) толкованиями, что ездят туда, а люди наиболее думающие, и критичные особенно, - давно уже не ради не самой, а чтобы с ее помощью, при ее посредстве понять и рассмотреть что-нибудь вовсе другое. И не обязательно себя, как тоже слишком давно и типично делают путешественники.
А вот, например, «меланхолию и чувство недостаточности современного человека», его цифровое восприятие, судьбы России… (все это в качестве предметов рассмотрения в книге обещает нам аннотация).
И что, думаете, Дмитрий Бавильский такого не делает? Делает, и еще как, и говорит (а больше показывает самим устройством текстов) об этих предметах весьма много дельного. Только вот поступает он, кажется, хитрее всех, берущихся ныне писать, во-первых, на итальянские темы, во-вторых, о своих перемещениях в пространстве и об отношениях с ним вообще. А уж о последнем текстов сегодня в таком избытке, что и само издавшее том Бавильского «Новое литературное обозрение», стремясь, видимо, внести хоть какой-то порядок в это хаотичное изобилие, завело у себя специальную серию для них - «Письма русского путешественника». Правда, «Желание быть городом» в эту серию не уместилось, и явно не потому, что в нем шесть сотен страниц. По крайней мере, не в первую очередь поэтому.
Бавильский сделал (выберем этот глагол, избегая совсем уж умозрительного «выстроил», обычно этот автор склонен к органичному выращиванию своих текстов, впрочем… при внимательном всматривании одно другому не противоречит) книгу, намеренно рассчитанную на прочтение несколькими способами (а лучше всеми вместе), и все будут правильными.
К слову, мне показалось до обидного несправедливым представление автора в начале книги как «известного блогера, писателя» - в таком порядке, даже если он так представил себя сам. Он прежде всего писатель (независимо от того, принимают ли его тексты в результате облик книг, которые можно поставить на полку), потому что в отличие от блогера, простодушно и по большому счету не обязательно фиксирующего протекающую мимо реальность, принципиально создает сложные, умышленные конструкции для улавливания этой реальности и ее рассмотрения.
Многофункциональные оптические приборы. Книга об итальянском путешествии - ярчайший пример таковых, хоть исследуй на нем особенности их построения.
Заинтересованный читатель помнит вышедший в 2016-м «Музей воды»: похожим образом устроенный, с помощью новейших гаджетов выстроенный дневник-травелог Бавильского о единственном городе - Венеции. Та книжка была среди прочего лабораторией приемов и испытательным их полигоном. Техники наблюдения, описания, осмысления, отработанные в венецианской экспедиции, автор теперь развивает, усложняет, уточняет на куда более обширном материале.
Так вот, способы прочтения интеллектуального романа Бавильского с Италией. А это и роман во всех значениях слова, включая любовь: сложного, не склонного очаровываться, пристально-внимательного человека к сложнейшей героине-адресатке, предстающей ему по меньшей мере в тридцати пяти обликах; ее (заведомо неполное) познание, выстраивание отношений с ней - сквозной сюжет книги. (В одном месте автор обмолвится: «экзистенциальная проза». Поймаем на слове.) Кстати, это еще один способ прочтения, во-первых. Во-вторых, это типичный травелог со всеми классическими признаками жанра: хроника посещения тридцати пяти городов Италии, осмотра их (тут безупречно работает туристическое словцо) достопримечательностей в исторически конкретное время - осенью 2017-го, все расчислено по календарю.
Книга прекрасно поддается - и это уже в-третьих - не просто прочтению, а прямо-таки использованию в качестве путеводителя с внятно проложенными маршрутами и четким объяснением того, что они дают, - бери в руки и ориентируйся. В-четвертых, она может быть прочитана как сборник искусствоведческих этюдов (в том числе и о том, чего автор не видел: искусство не перестает быть искусством в зависимости от того, видишь ты его или нет).
В-пятых, культурологическая эссеистика: рефлексии включенного наблюдателя обо всем, обещанном нам с первых страниц (а наблюдаемое пространство самой своей формой задает осмыслению этих тем жесткий порядок): и о меланхолии с недостаточностью, и о судьбах печального нашего Отечества, и о цифровом восприятии, и о восприятии вообще…
Да, в-шестых (порядок этого перечисления произволен), тут и не знаешь, что назвать первым - диалог с Павлом Муратовым, в ответ «Образам Италии»