«В саду было так тихо, и зелено, и свежо, так доверчиво чирикали птицы, так радостно выглядывали цветы, что ей жутко стало…» (XVII, 78)

«Тишина блаженства, тишина невозмутимой пристани, достигнутой цели, та небесная тишина, которая и самой смерти придаёт и смысл и красоту, наполнила её всю своею божественной волной. Она ничего не желала, потому что она обладала всем. “O, мой брат, мой друг, мой милый!..” – шептали её губы, и она сама не знала, чьё это сердце, его ли, её ли, так сладостно билось и таяло в её груди…» (XVII, 83)

«Гигантское, ставшее многотомным романом, размышление Пруста обладает чрезвычайным интонационным и стилевым единством, в котором обнаруживаются, однако, поглощённые, переработанные им разнородные пласты. Здесь отголоски эстетских, модернистских увлечений раннего Пруста, мощная аналитическая традиция XVII века (исследование пружин поведения), культура импрессионизма, современные Прусту доктрины иррационального, подсознательного, которые стали декларативной философией его романа и самобытно усвоенный опыт великих романистов XIX века, о которых Пруст говорит с неизменным восхищением.
Пруст, разумеется, не похож на Толстого, но без Толстого, вероятно, многое в прустовском анализе было бы невозможно. Мысль Пруста часто обращалась к Достоевскому, в «Поисках утраченного времени» Достоевскому посвящён целый экскурс, но структурно Пруст ближе к Толстому, то есть к принципу объясняющей, аналитической прозы…» (388-389)

«Пруст всё же ближе к импрессионистам, чем к символистам, – «иероглифы» и соответствия для него не знаки потустороннего, но выражение сущности явлений вполне земного, психологического и предметного мира…» (392)

«Основным средством этого превращения вещей в иные Пруст считал метафору, которую в «Обретённом времени» он описывает как механизм аналитический: “Истина возникает лишь тогда, когда писатель возьмёт два различных предмета, установит их соотношения, в мире искусства подобные соотношению, вытекающему в мире науки из закона причинности…” Эти аналитические операции Пруст тут же называет метафорой. Разумеется, это далеко не всегда метафора в точном смысле, но всегда открытие нового отношения между вещами. Таким способом Пруст раскрывает, например, психологическое значение вошедших тогда в обиход телефона, автомобиля, которые меняют восприятие времени и пространства, создают новые формы общения между людьми. Подобное изображение туалетов Одетты Сван завершает фразой: “Под покровом конкретных форм оживало не

«Не следует забывать, однако, что за всей этой казуистикой сидящих (то есть сидящих при короле) и стоящих дам, права на кресла и табуреты, на стулья со спинкой или без спинки, права предшествовать иностранным принцам или при раздевании короля держать в освещённой комнате никому не нужную свечу – за всем этим для Сен-Симона стояли идеи аристократических прерогатив, политического достоинства, в его время достаточно уже, впрочем, иллюзорного.
Ритуальное мышление породило в этой среде то, что на современном языке можно назвать крайней семиотичностью, – обострённое чувство формы, обострённое восприятие знакового, символического значения слов, жестов, вещей, любых внешних проявлений человека и обстоятельств. Виртуозом этого семиотического поведения был Людовик

«Эта книга – признание в любви к философии. К тому, что имело место в прошлом: к страстным раздумьям о жизни и мире, к великому удивлению от того, что существует Нечто, а не Ничто. Эта книга обращена в прошлое – к исчезнувшему миру, когда философия – возможно, в последний раз – предстала во всём своём великолепии. Бурные годы философии – это Кант, Фихте, Шеллинг, философия романтизма, Гегель, Фейербах, молодой Маркс. Философские размышления, пожалуй, ещё никогда не были такими эмоциональными и такими волнующими. Причина этого – открытие «Я», в каком бы обличие оно не преподносилось: Духа, нравственности, природы, тела или пролетариата. Это открытие вызвало настоящую эйфорию и давало повод для самых смелых надежд…»