"О Прусте. Размышляя о цикле..." Жан-Франсуа Ревеля в переводе Г.Р. Зингера ("ЗНАК-СП", 1995)
lj_paslen
03-03-2017 20:22
Книга Ревеля (мне всегда было странно, что перевели именно её) написана в 1955-м году, в эпоху межметодологического захолустья и автор гордится своей бестенденциозностью. Его свободные эссе, сгруппированные по темам в семь глав (любовь, дружба, снобизм, политика, «В поисках утраченного времени» как произведения искусства) пока лишь предвкушают пришествие «новой критики» (структурализма, пм, далее везде и со всеми остановками) и обмельчание (выхолощенность) влиятельных методов «первой половины» в диапазоне от марксизма и психоанализа до экзистенциализма и историко-биографического подхода.
То есть, это как бы подзатянувшаяся рецензия на семитомный роман, писавшаяся много лет для тех, кто хочет сравнить свои впечатления с чужими.
Есть масса любителей таких сравнений. Скажем, я, посмотрев какой-нибудь неожиданный фильм, бежал в свой кабинет и по декабрьским номерам журнала «Искусство кино», публиковавшего списки отрецензированных лент, по горячим следам, прочитывал чужие впечатления. Это помогает уточнять свои собственные. Ну, или увидеть артефакт с какой-то дополнительной точки зрения. Потом этот синдром сравнения ушёл – после того, как я перестал выписывать кучу журналов, а поиски в интернете не всегда приводят к положительным результатам, всё-таки, в сети слишком много необязательного мусора. Вот и книга Ревеля, представленного на обложке «центром интеллектуальной жизни Франции», позволяет длить ощущение от эпопеи Пруста, которую ведь читать постоянно тоже нет никакой возможности. Необходимо попридерживать конец, чтобы, во-первых, не обожраться, как это было у меня с несколькими важными книгами, на обложки которых я теперь даже и смотреть не могу. И, чтобы, во-вторых, сохранить пространство желания, зиждущееся, помимо прочего, на неожиданности – когда, вдруг, всплывают совершенно позабытые эпизоды (мысли, мизансцены), превращающие любое перечтение в дебют.
Тем не менее, есть у Ревеля пара исключительно интересных моментов, делающих его книгу вполне полезной.
Так, в первой главе (“Пруст и жизнь”) Ревель подробно перечисляет многочисленные сюжетные натяжки, как хронотопа, так и тех, что создают, внутри персонажа, гипертрофированные черты, далёкие от «правды жизни». Ревелю это необходимо для того, чтобы объяснить, что Пруста интересуют совершенно иные материи, но когда обозреваешь пространство «Поисков» купольно, оказывается, что это композиционное передёргивание вполне напоминает кубистические композиции, расцветающие в параллельной Прусту культурной реальности. Визуальный ряд романа, вертящийся изнутри глаз («в кинотеатре лобной кости», как любил говорить Алёша Парщиков) ассоциируется по большей части с искусством Второй империи, в лучшем случае, с импрессионистами, инсталлированными в лице Эльстира в смысловой, но не в стилевой ряд. Но впервые попутное чтение позволяет найти более прямые культурные и пластические аналогии, нежели раньше.
Другая заслуга Ревеля заключается в обнаружении у Пруста исторического аналога – Монтеня, вольтова дуга в направлении которого как бы образует внутри французской литературы, новое измерение (глава «Монтень о Прусте»).
Это сопоставление, причём, работающее в обе стороны и расширяющее наш взгляд и на Монтеня тоже (чего, кстати, не происходит в знаменитой книге Жана Старобинского, Монтеню посвящённой) кажется странным и нелогичным лишь на первый взгляд.
Изощрённая и многомерная система «доказательств» (точнее, аргументов), к которым прибегает Ревель (показывая, таким образом, что созданное им интеллектуальное пространство самодостаточно и, при том, весьма убедительно), в конечном счёте, приводит к тому, что сопоставление двух писателей кажется едва ли не тривиальностью.
«Ни «Опыты», ни Поиски» - две книги, каждая из которых занимают весьма почетное место в литературе, посвящённой проблемам личностного «я» не принадлежат к исповедальному жанру. В них никогда не слышится доверительный тон, свойственный, например, Шатобриану, намекающий что вот-вот читателя введут в святое святых авторской души, дотоле скрываемое от глаз простых смертных. Оба писателя посвятили много страниц размышлениям по поводу «я», отнюдь не страдали эгоцентризмом, напротив, большую часть времени старались именно свою душу не делать прозрачной для чужих глаз...»
«Монтеню удаётся написать книгу о самом себе, не подпав под влияние противоречивых и равно могущественных стремлений, обычных дляЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Книга Ревеля (мне всегда было странно, что перевели именно её) написана в 1955-м году, в эпоху межметодологического захолустья и автор гордится своей бестенденциозностью. Его свободные эссе, сгруппированные по темам в семь глав (любовь, дружба, снобизм, политика, «В поисках утраченного времени» как произведения искусства) пока лишь предвкушают пришествие «новой критики» (структурализма, пм, далее везде и со всеми остановками) и обмельчание (выхолощенность) влиятельных методов «первой половины» в диапазоне от марксизма и психоанализа до экзистенциализма и историко-биографического подхода.
То есть, это как бы подзатянувшаяся рецензия на семитомный роман, писавшаяся много лет для тех, кто хочет сравнить свои впечатления с чужими.
Есть масса любителей таких сравнений. Скажем, я, посмотрев какой-нибудь неожиданный фильм, бежал в свой кабинет и по декабрьским номерам журнала «Искусство кино», публиковавшего списки отрецензированных лент, по горячим следам, прочитывал чужие впечатления. Это помогает уточнять свои собственные. Ну, или увидеть артефакт с какой-то дополнительной точки зрения. Потом этот синдром сравнения ушёл – после того, как я перестал выписывать кучу журналов, а поиски в интернете не всегда приводят к положительным результатам, всё-таки, в сети слишком много необязательного мусора. Вот и книга Ревеля, представленного на обложке «центром интеллектуальной жизни Франции», позволяет длить ощущение от эпопеи Пруста, которую ведь читать постоянно тоже нет никакой возможности. Необходимо попридерживать конец, чтобы, во-первых, не обожраться, как это было у меня с несколькими важными книгами, на обложки которых я теперь даже и смотреть не могу. И, чтобы, во-вторых, сохранить пространство желания, зиждущееся, помимо прочего, на неожиданности – когда, вдруг, всплывают совершенно позабытые эпизоды (мысли, мизансцены), превращающие любое перечтение в дебют.
Тем не менее, есть у Ревеля пара исключительно интересных моментов, делающих его книгу вполне полезной.
Так, в первой главе (“Пруст и жизнь”) Ревель подробно перечисляет многочисленные сюжетные натяжки, как хронотопа, так и тех, что создают, внутри персонажа, гипертрофированные черты, далёкие от «правды жизни». Ревелю это необходимо для того, чтобы объяснить, что Пруста интересуют совершенно иные материи, но когда обозреваешь пространство «Поисков» купольно, оказывается, что это композиционное передёргивание вполне напоминает кубистические композиции, расцветающие в параллельной Прусту культурной реальности. Визуальный ряд романа, вертящийся изнутри глаз («в кинотеатре лобной кости», как любил говорить Алёша Парщиков) ассоциируется по большей части с искусством Второй империи, в лучшем случае, с импрессионистами, инсталлированными в лице Эльстира в смысловой, но не в стилевой ряд. Но впервые попутное чтение позволяет найти более прямые культурные и пластические аналогии, нежели раньше.
Другая заслуга Ревеля заключается в обнаружении у Пруста исторического аналога – Монтеня, вольтова дуга в направлении которого как бы образует внутри французской литературы, новое измерение (глава «Монтень о Прусте»).
Это сопоставление, причём, работающее в обе стороны и расширяющее наш взгляд и на Монтеня тоже (чего, кстати, не происходит в знаменитой книге Жана Старобинского, Монтеню посвящённой) кажется странным и нелогичным лишь на первый взгляд.
Изощрённая и многомерная система «доказательств» (точнее, аргументов), к которым прибегает Ревель (показывая, таким образом, что созданное им интеллектуальное пространство самодостаточно и, при том, весьма убедительно), в конечном счёте, приводит к тому, что сопоставление двух писателей кажется едва ли не тривиальностью.
«Ни «Опыты», ни Поиски» - две книги, каждая из которых занимают весьма почетное место в литературе, посвящённой проблемам личностного «я» не принадлежат к исповедальному жанру. В них никогда не слышится доверительный тон, свойственный, например, Шатобриану, намекающий что вот-вот читателя введут в святое святых авторской души, дотоле скрываемое от глаз простых смертных. Оба писателя посвятили много страниц размышлениям по поводу «я», отнюдь не страдали эгоцентризмом, напротив, большую часть времени старались именно свою душу не делать прозрачной для чужих глаз...»
«Монтеню удаётся написать книгу о самом себе, не подпав под влияние противоречивых и равно могущественных стремлений, обычных для
"О Прусте. Размышляя о цикле..." Жан-Франсуа Ревеля в переводе Г.Р. Зингера ("ЗНАК-СП", 1995)
lj_paslen
03-03-2017 20:22
Книга Ревеля (мне всегда было странно, что перевели именно её) написана в 1955-м году, в эпоху межметодологического захолустья и автор гордится своей бестенденциозностью. Его свободные эссе, сгруппированные по темам в семь глав (любовь, дружба, снобизм, политика, «В поисках утраченного времени» как произведения искусства) пока лишь предвкушают пришествие «новой критики» (структурализма, пм, далее везде и со всеми остановками) и обмельчание (выхолощенность) влиятельных методов «первой половины» в диапазоне от марксизма и психоанализа до экзистенциализма и историко-биографического подхода.
То есть, это как бы подзатянувшаяся рецензия на семитомный роман, писавшаяся много лет для тех, кто хочет сравнить свои впечатления с чужими.
Есть масса любителей таких сравнений. Скажем, я, посмотрев какой-нибудь неожиданный фильм, бежал в свой кабинет и по декабрьским номерам журнала «Искусство кино», публиковавшего списки отрецензированных лент, по горячим следам, прочитывал чужие впечатления. Это помогает уточнять свои собственные. Ну, или увидеть артефакт с какой-то дополнительной точки зрения. Потом этот синдром сравнения ушёл – после того, как я перестал выписывать кучу журналов, а поиски в интернете не всегда приводят к положительным результатам, всё-таки, в сети слишком много необязательного мусора. Вот и книга Ревеля, представленного на обложке «центром интеллектуальной жизни Франции», позволяет длить ощущение от эпопеи Пруста, которую ведь читать постоянно тоже нет никакой возможности. Необходимо попридерживать конец, чтобы, во-первых, не обожраться, как это было у меня с несколькими важными книгами, на обложки которых я теперь даже и смотреть не могу. И, чтобы, во-вторых, сохранить пространство желания, зиждущееся, помимо прочего, на неожиданности – когда, вдруг, всплывают совершенно позабытые эпизоды (мысли, мизансцены), превращающие любое перечтение в дебют.
Тем не менее, есть у Ревеля пара исключительно интересных моментов, делающих его книгу вполне полезной.
Так, в первой главе (“Пруст и жизнь”) Ревель подробно перечисляет многочисленные сюжетные натяжки, как хронотопа, так и тех, что создают, внутри персонажа, гипертрофированные черты, далёкие от «правды жизни». Ревелю это необходимо для того, чтобы объяснить, что Пруста интересуют совершенно иные материи, но когда обозреваешь пространство «Поисков» купольно, оказывается, что это композиционное передёргивание вполне напоминает кубистические композиции, расцветающие в параллельной Прусту культурной реальности. Визуальный ряд романа, вертящийся изнутри глаз («в кинотеатре лобной кости», как любил говорить Алёша Парщиков) ассоциируется по большей части с искусством Второй империи, в лучшем случае, с импрессионистами, инсталлированными в лице Эльстира в смысловой, но не в стилевой ряд. Но впервые попутное чтение позволяет найти более прямые культурные и пластические аналогии, нежели раньше.
Другая заслуга Ревеля заключается в обнаружении у Пруста исторического аналога – Монтеня, вольтова дуга в направлении которого как бы образует внутри французской литературы, новое измерение (глава «Монтень о Прусте»).
Это сопоставление, причём, работающее в обе стороны и расширяющее наш взгляд и на Монтеня тоже (чего, кстати, не происходит в знаменитой книге Жана Старобинского, Монтеню посвящённой) кажется странным и нелогичным лишь на первый взгляд.
Изощрённая и многомерная система «доказательств» (точнее, аргументов), к которым прибегает Ревель (показывая, таким образом, что созданное им интеллектуальное пространство самодостаточно и, при том, весьма убедительно), в конечном счёте, приводит к тому, что сопоставление двух писателей кажется едва ли не тривиальностью.
«Ни «Опыты», ни Поиски» - две книги, каждая из которых занимают весьма почетное место в литературе, посвящённой проблемам личностного «я» не принадлежат к исповедальному жанру. В них никогда не слышится доверительный тон, свойственный, например, Шатобриану, намекающий что вот-вот читателя введут в святое святых авторской души, дотоле скрываемое от глаз простых смертных. Оба писателя посвятили много страниц размышлениям по поводу «я», отнюдь не страдали эгоцентризмом, напротив, большую часть времени старались именно свою душу не делать прозрачной для чужих глаз...»
«Монтеню удаётся написать книгу о самом себе, не подпав под влияние противоречивых и равно могущественных стремлений, обычных дляЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Книга Ревеля (мне всегда было странно, что перевели именно её) написана в 1955-м году, в эпоху межметодологического захолустья и автор гордится своей бестенденциозностью. Его свободные эссе, сгруппированные по темам в семь глав (любовь, дружба, снобизм, политика, «В поисках утраченного времени» как произведения искусства) пока лишь предвкушают пришествие «новой критики» (структурализма, пм, далее везде и со всеми остановками) и обмельчание (выхолощенность) влиятельных методов «первой половины» в диапазоне от марксизма и психоанализа до экзистенциализма и историко-биографического подхода.
То есть, это как бы подзатянувшаяся рецензия на семитомный роман, писавшаяся много лет для тех, кто хочет сравнить свои впечатления с чужими.
Есть масса любителей таких сравнений. Скажем, я, посмотрев какой-нибудь неожиданный фильм, бежал в свой кабинет и по декабрьским номерам журнала «Искусство кино», публиковавшего списки отрецензированных лент, по горячим следам, прочитывал чужие впечатления. Это помогает уточнять свои собственные. Ну, или увидеть артефакт с какой-то дополнительной точки зрения. Потом этот синдром сравнения ушёл – после того, как я перестал выписывать кучу журналов, а поиски в интернете не всегда приводят к положительным результатам, всё-таки, в сети слишком много необязательного мусора. Вот и книга Ревеля, представленного на обложке «центром интеллектуальной жизни Франции», позволяет длить ощущение от эпопеи Пруста, которую ведь читать постоянно тоже нет никакой возможности. Необходимо попридерживать конец, чтобы, во-первых, не обожраться, как это было у меня с несколькими важными книгами, на обложки которых я теперь даже и смотреть не могу. И, чтобы, во-вторых, сохранить пространство желания, зиждущееся, помимо прочего, на неожиданности – когда, вдруг, всплывают совершенно позабытые эпизоды (мысли, мизансцены), превращающие любое перечтение в дебют.
Тем не менее, есть у Ревеля пара исключительно интересных моментов, делающих его книгу вполне полезной.
Так, в первой главе (“Пруст и жизнь”) Ревель подробно перечисляет многочисленные сюжетные натяжки, как хронотопа, так и тех, что создают, внутри персонажа, гипертрофированные черты, далёкие от «правды жизни». Ревелю это необходимо для того, чтобы объяснить, что Пруста интересуют совершенно иные материи, но когда обозреваешь пространство «Поисков» купольно, оказывается, что это композиционное передёргивание вполне напоминает кубистические композиции, расцветающие в параллельной Прусту культурной реальности. Визуальный ряд романа, вертящийся изнутри глаз («в кинотеатре лобной кости», как любил говорить Алёша Парщиков) ассоциируется по большей части с искусством Второй империи, в лучшем случае, с импрессионистами, инсталлированными в лице Эльстира в смысловой, но не в стилевой ряд. Но впервые попутное чтение позволяет найти более прямые культурные и пластические аналогии, нежели раньше.
Другая заслуга Ревеля заключается в обнаружении у Пруста исторического аналога – Монтеня, вольтова дуга в направлении которого как бы образует внутри французской литературы, новое измерение (глава «Монтень о Прусте»).
Это сопоставление, причём, работающее в обе стороны и расширяющее наш взгляд и на Монтеня тоже (чего, кстати, не происходит в знаменитой книге Жана Старобинского, Монтеню посвящённой) кажется странным и нелогичным лишь на первый взгляд.
Изощрённая и многомерная система «доказательств» (точнее, аргументов), к которым прибегает Ревель (показывая, таким образом, что созданное им интеллектуальное пространство самодостаточно и, при том, весьма убедительно), в конечном счёте, приводит к тому, что сопоставление двух писателей кажется едва ли не тривиальностью.
«Ни «Опыты», ни Поиски» - две книги, каждая из которых занимают весьма почетное место в литературе, посвящённой проблемам личностного «я» не принадлежат к исповедальному жанру. В них никогда не слышится доверительный тон, свойственный, например, Шатобриану, намекающий что вот-вот читателя введут в святое святых авторской души, дотоле скрываемое от глаз простых смертных. Оба писателя посвятили много страниц размышлениям по поводу «я», отнюдь не страдали эгоцентризмом, напротив, большую часть времени старались именно свою душу не делать прозрачной для чужих глаз...»
«Монтеню удаётся написать книгу о самом себе, не подпав под влияние противоречивых и равно могущественных стремлений, обычных для
Мои твиты
lj_paslen
03-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 17:58: Сделал интервью с землячкой. Обратите внимание на хорошего художника. Не говорите потом, что вас не предупреждали. https://t.co/SRt4IpPcKn
Мои твиты
lj_paslen
02-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 20:35: "Ее ум рисовался мне в виде некоей непередаваемой способности, способности золотистой, от которой веет свежестью леса..." 1, 179
- Ср, 21:28: Третий день читаю перед сном стихи Кушнера и это хороший поэт - именно тот случай, когда "поэт" и "поэтическое мышление" не преувеличение
- Ср, 23:13: Понял, что скучаю по пустым книжным советской поры. Как в них было тихо, как просторно, прохладно; на просвет каждая не книга даже, но буква
Стоп-кадр: полтора часа первозданной тишины
lj_paslen
26-02-2017 20:50
Около часа ночи отрубился свет, причём сразу везде, во всём посёлке – не когда одна улица или квартал отрубаются от источника, но вся ойкумена погрузилась в неразличение, как со стороны Уфимского тракта (где, всё-таки, большая бензоколонка и омоновские казармы), так и со стороны поселкового партера, упирающегося с высотные новостройки, слева и в девятиэтажные «Глухари» справа. Только одинокие автомобили рассекали уличную мглу, словно бы потерявшись. Лес стал значительным и страшным, над Шершневским водохранилищем, огибающим юго-запад города, отчётливо проступило перламутрово-жемчужное зарево, напоминающее подбой ночных картин немецких романтиков (тех, что с останками готических руин). Это, видимо другой берег Северозапада воду подсвечивал и в небе отражался. Поселковый партер мгновенно выцвел, превратившись в дореволюционную фотокарточку. Накануне шёл снег, крыши серели бельмами и вдалеке превращались в дым. Я долго стоял у окна и слушал (точнее, пил) абсолютную тишину, так как скорость звуков (или же их отсутствия) гораздо быстрее скорости света и, тем более, электричества. Тем более, что, как только свет отключается, начинают шебуршиться и выползать наружу всяческие архетипические страхи. Очень уязвимо себя чувствуешь уже оттого, что горизонт планирования резко сужается до территории кровати, где и схлопывается окончательно.
Полная темнота невозможна даже за городом, а вот тишина, оказывается, есть, иногда её бывает даже очень много. Хтонь (тягостна она не сама по себе, но своими пушистыми, шершавыми тенями, своими тёмными антителами)проще переживать под двумя одеялами, так как единственный звук во вселенной – пощёлкивание остывающих батарей: дом наш отапливается электричеством и всё у нас завязано на электричество, поэтому полная тишина – это когда вообще ничего не работает. Птиц зимней ночью тоже нет, собаки спят и даже ветер отсутствует. Вижу, как в некоторых окнах отдалённых многоэтажек начинают теплиться и мелькать размытые огоньки – там тоже есть люди, уцелевшие после ядерной катастрофы. Но, почему-то, я не чувствовал солидарности с ними – между нами всё равно лежала пропасть и дымила отсутствием. Интересно, что когда свет дали, огни зажглись в совершенно других окнах. Это произошло часа через полтора, когда дом начал заметно остывать. Впрочем, второе одеяло не понадобилось. Сначала зашуршали провода и кабели, запиликал телефон и только после этого, словно бы заспанный, протирающий глаза, появился свет. Значит, стало возможным ложиться спать.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Около часа ночи отрубился свет, причём сразу везде, во всём посёлке – не когда одна улица или квартал отрубаются от источника, но вся ойкумена погрузилась в неразличение, как со стороны Уфимского тракта (где, всё-таки, большая бензоколонка и омоновские казармы), так и со стороны поселкового партера, упирающегося с высотные новостройки, слева и в девятиэтажные «Глухари» справа. Только одинокие автомобили рассекали уличную мглу, словно бы потерявшись. Лес стал значительным и страшным, над Шершневским водохранилищем, огибающим юго-запад города, отчётливо проступило перламутрово-жемчужное зарево, напоминающее подбой ночных картин немецких романтиков (тех, что с останками готических руин). Это, видимо другой берег Северозапада воду подсвечивал и в небе отражался. Поселковый партер мгновенно выцвел, превратившись в дореволюционную фотокарточку. Накануне шёл снег, крыши серели бельмами и вдалеке превращались в дым. Я долго стоял у окна и слушал (точнее, пил) абсолютную тишину, так как скорость звуков (или же их отсутствия) гораздо быстрее скорости света и, тем более, электричества. Тем более, что, как только свет отключается, начинают шебуршиться и выползать наружу всяческие архетипические страхи. Очень уязвимо себя чувствуешь уже оттого, что горизонт планирования резко сужается до территории кровати, где и схлопывается окончательно.
Полная темнота невозможна даже за городом, а вот тишина, оказывается, есть, иногда её бывает даже очень много. Хтонь (тягостна она не сама по себе, но своими пушистыми, шершавыми тенями, своими тёмными антителами)проще переживать под двумя одеялами, так как единственный звук во вселенной – пощёлкивание остывающих батарей: дом наш отапливается электричеством и всё у нас завязано на электричество, поэтому полная тишина – это когда вообще ничего не работает. Птиц зимней ночью тоже нет, собаки спят и даже ветер отсутствует. Вижу, как в некоторых окнах отдалённых многоэтажек начинают теплиться и мелькать размытые огоньки – там тоже есть люди, уцелевшие после ядерной катастрофы. Но, почему-то, я не чувствовал солидарности с ними – между нами всё равно лежала пропасть и дымила отсутствием. Интересно, что когда свет дали, огни зажглись в совершенно других окнах. Это произошло часа через полтора, когда дом начал заметно остывать. Впрочем, второе одеяло не понадобилось. Сначала зашуршали провода и кабели, запиликал телефон и только после этого, словно бы заспанный, протирающий глаза, появился свет. Значит, стало возможным ложиться спать.
Стоп-кадр: полтора часа первозданной тишины
lj_paslen
26-02-2017 20:50
Около часа ночи отрубился свет, причём сразу везде, во всём посёлке – не когда одна улица или квартал отрубаются от источника, но вся ойкумена погрузилась в неразличение, как со стороны Уфимского тракта (где, всё-таки, большая бензоколонка и омоновские казармы), так и со стороны поселкового партера, упирающегося с высотные новостройки, слева и в девятиэтажные «Глухари» справа. Только одинокие автомобили рассекали уличную мглу, словно бы потерявшись. Лес стал значительным и страшным, над Шершневским водохранилищем, огибающим юго-запад города, отчётливо проступило перламутрово-жемчужное зарево, напоминающее подбой ночных картин немецких романтиков (тех, что с останками готических руин). Это, видимо другой берег Северозапада воду подсвечивал и в небе отражался. Поселковый партер мгновенно выцвел, превратившись в дореволюционную фотокарточку. Накануне шёл снег, крыши серели бельмами и вдалеке превращались в дым. Я долго стоял у окна и слушал (точнее, пил) абсолютную тишину, так как скорость звуков (или же их отсутствия) гораздо быстрее скорости света и, тем более, электричества. Тем более, что, как только свет отключается, начинают шебуршиться и выползать наружу всяческие архетипические страхи. Очень уязвимо себя чувствуешь уже оттого, что горизонт планирования резко сужается до территории кровати, где и схлопывается окончательно.
Полная темнота невозможна даже за городом, а вот тишина, оказывается, есть, иногда её бывает даже очень много. Хтонь (тягостна она не сама по себе, но своими пушистыми, шершавыми тенями, своими тёмными антителами)проще переживать под двумя одеялами, так как единственный звук во вселенной – пощёлкивание остывающих батарей: дом наш отапливается электричеством и всё у нас завязано на электричество, поэтому полная тишина – это когда вообще ничего не работает. Птиц зимней ночью тоже нет, собаки спят и даже ветер отсутствует. Вижу, как в некоторых окнах отдалённых многоэтажек начинают теплиться и мелькать размытые огоньки – там тоже есть люди, уцелевшие после ядерной катастрофы. Но, почему-то, я не чувствовал солидарности с ними – между нами всё равно лежала пропасть и дымила отсутствием. Интересно, что когда свет дали, огни зажглись в совершенно других окнах. Это произошло часа через полтора, когда дом начал заметно остывать. Впрочем, второе одеяло не понадобилось. Сначала зашуршали провода и кабели, запиликал телефон и только после этого, словно бы заспанный, протирающий глаза, появился свет. Значит, стало возможным ложиться спать.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Около часа ночи отрубился свет, причём сразу везде, во всём посёлке – не когда одна улица или квартал отрубаются от источника, но вся ойкумена погрузилась в неразличение, как со стороны Уфимского тракта (где, всё-таки, большая бензоколонка и омоновские казармы), так и со стороны поселкового партера, упирающегося с высотные новостройки, слева и в девятиэтажные «Глухари» справа. Только одинокие автомобили рассекали уличную мглу, словно бы потерявшись. Лес стал значительным и страшным, над Шершневским водохранилищем, огибающим юго-запад города, отчётливо проступило перламутрово-жемчужное зарево, напоминающее подбой ночных картин немецких романтиков (тех, что с останками готических руин). Это, видимо другой берег Северозапада воду подсвечивал и в небе отражался. Поселковый партер мгновенно выцвел, превратившись в дореволюционную фотокарточку. Накануне шёл снег, крыши серели бельмами и вдалеке превращались в дым. Я долго стоял у окна и слушал (точнее, пил) абсолютную тишину, так как скорость звуков (или же их отсутствия) гораздо быстрее скорости света и, тем более, электричества. Тем более, что, как только свет отключается, начинают шебуршиться и выползать наружу всяческие архетипические страхи. Очень уязвимо себя чувствуешь уже оттого, что горизонт планирования резко сужается до территории кровати, где и схлопывается окончательно.
Полная темнота невозможна даже за городом, а вот тишина, оказывается, есть, иногда её бывает даже очень много. Хтонь (тягостна она не сама по себе, но своими пушистыми, шершавыми тенями, своими тёмными антителами)проще переживать под двумя одеялами, так как единственный звук во вселенной – пощёлкивание остывающих батарей: дом наш отапливается электричеством и всё у нас завязано на электричество, поэтому полная тишина – это когда вообще ничего не работает. Птиц зимней ночью тоже нет, собаки спят и даже ветер отсутствует. Вижу, как в некоторых окнах отдалённых многоэтажек начинают теплиться и мелькать размытые огоньки – там тоже есть люди, уцелевшие после ядерной катастрофы. Но, почему-то, я не чувствовал солидарности с ними – между нами всё равно лежала пропасть и дымила отсутствием. Интересно, что когда свет дали, огни зажглись в совершенно других окнах. Это произошло часа через полтора, когда дом начал заметно остывать. Впрочем, второе одеяло не понадобилось. Сначала зашуршали провода и кабели, запиликал телефон и только после этого, словно бы заспанный, протирающий глаза, появился свет. Значит, стало возможным ложиться спать.