Мои твиты
lj_paslen
12-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
12-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Свободолуние
lj_paslen
12-03-2017 00:35
Видимо, из-за полнолуния все поселковые собаки перевозбудились и устроили посредине ночи совместный лай, долго не смолкавший. Мне даже пришлось закрыть окно, так как нестройный хор постепенно сложился в модернистский оркестр – каждый пёс оказывался огорожен своим садовым участком, подобно музыканту за своим пюпитром, поэтому они не сливались во что-то одно, но давали заунывный «авангард» с массой пространственных ощущений. Никогда не думал, что на цепи в посёлке обитает в приусадебных будках такое количество собак, мучеников несвободы, выживающих при любой погоде и температурах. Я-то убеждён, что такая жизнь напрочь ломает животным психику, поэтому остановишь эту музыку было невозможным – как только заканчивался вой и потявкиванье с одной стороны поселкового партера, тут же начиналась новая волна – с противоположной. Луна над всем этим висела огромная, оперная, готическая, к тому же, похожая на харч (сгусток) спинномозговой жидкости, подвисший на совершенно пустом, просто-таки опустошённом небе. Щель в тяжёлых шторах пропускала свет такой насыщенности и концентрации, что казалось: за окном – летний пляж.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Видимо, из-за полнолуния все поселковые собаки перевозбудились и устроили посредине ночи совместный лай, долго не смолкавший. Мне даже пришлось закрыть окно, так как нестройный хор постепенно сложился в модернистский оркестр – каждый пёс оказывался огорожен своим садовым участком, подобно музыканту за своим пюпитром, поэтому они не сливались во что-то одно, но давали заунывный «авангард» с массой пространственных ощущений. Никогда не думал, что на цепи в посёлке обитает в приусадебных будках такое количество собак, мучеников несвободы, выживающих при любой погоде и температурах. Я-то убеждён, что такая жизнь напрочь ломает животным психику, поэтому остановишь эту музыку было невозможным – как только заканчивался вой и потявкиванье с одной стороны поселкового партера, тут же начиналась новая волна – с противоположной. Луна над всем этим висела огромная, оперная, готическая, к тому же, похожая на харч (сгусток) спинномозговой жидкости, подвисший на совершенно пустом, просто-таки опустошённом небе. Щель в тяжёлых шторах пропускала свет такой насыщенности и концентрации, что казалось: за окном – летний пляж.
Свободолуние
lj_paslen
12-03-2017 00:35
Видимо, из-за полнолуния все поселковые собаки перевозбудились и устроили посредине ночи совместный лай, долго не смолкавший. Мне даже пришлось закрыть окно, так как нестройный хор постепенно сложился в модернистский оркестр – каждый пёс оказывался огорожен своим садовым участком, подобно музыканту за своим пюпитром, поэтому они не сливались во что-то одно, но давали заунывный «авангард» с массой пространственных ощущений. Никогда не думал, что на цепи в посёлке обитает в приусадебных будках такое количество собак, мучеников несвободы, выживающих при любой погоде и температурах. Я-то убеждён, что такая жизнь напрочь ломает животным психику, поэтому остановишь эту музыку было невозможным – как только заканчивался вой и потявкиванье с одной стороны поселкового партера, тут же начиналась новая волна – с противоположной. Луна над всем этим висела огромная, оперная, готическая, к тому же, похожая на харч (сгусток) спинномозговой жидкости, подвисший на совершенно пустом, просто-таки опустошённом небе. Щель в тяжёлых шторах пропускала свет такой насыщенности и концентрации, что казалось: за окном – летний пляж.
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Видимо, из-за полнолуния все поселковые собаки перевозбудились и устроили посредине ночи совместный лай, долго не смолкавший. Мне даже пришлось закрыть окно, так как нестройный хор постепенно сложился в модернистский оркестр – каждый пёс оказывался огорожен своим садовым участком, подобно музыканту за своим пюпитром, поэтому они не сливались во что-то одно, но давали заунывный «авангард» с массой пространственных ощущений. Никогда не думал, что на цепи в посёлке обитает в приусадебных будках такое количество собак, мучеников несвободы, выживающих при любой погоде и температурах. Я-то убеждён, что такая жизнь напрочь ломает животным психику, поэтому остановишь эту музыку было невозможным – как только заканчивался вой и потявкиванье с одной стороны поселкового партера, тут же начиналась новая волна – с противоположной. Луна над всем этим висела огромная, оперная, готическая, к тому же, похожая на харч (сгусток) спинномозговой жидкости, подвисший на совершенно пустом, просто-таки опустошённом небе. Щель в тяжёлых шторах пропускала свет такой насыщенности и концентрации, что казалось: за окном – летний пляж.
Место действия. Кто пойдёт на Северок - тот подхватит трипперок. Часть вторая
lj_paslen
09-03-2017 14:49
Продолжаю выкладывать натуру, сгодившуюся для романа, который я теперь пишу. Мои "вересковые пустоши", уводящие в сторону "магического реализма", так как крайне сложно пережить всю эту тщету материи, плавно подгнивающей в марте, без внедрения сверхъестественных или, хотя бы, сказочных сил.
На фото: КБ "Прибор" - Красного Урала - Комсомольский проспект - кинотеатр "Победа" (теперь Макдоналдс) - Пионерская - Куйбышева (коробка) - Куйбышева, 29 (наш дом, наш подъезд, наш двор) - окрестности школы № 89 - экс-Просторная - пустоши и промежутки.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Продолжаю выкладывать натуру, сгодившуюся для романа, который я теперь пишу. Мои "вересковые пустоши", уводящие в сторону "магического реализма", так как крайне сложно пережить всю эту тщету материи, плавно подгнивающей в марте, без внедрения сверхъестественных или, хотя бы, сказочных сил.
На фото: КБ "Прибор" - Красного Урала - Комсомольский проспект - кинотеатр "Победа" (теперь Макдоналдс) - Пионерская - Куйбышева (коробка) - Куйбышева, 29 (наш дом, наш подъезд, наш двор) - окрестности школы № 89 - экс-Просторная - пустоши и промежутки.
Место действия. Кто пойдёт на Северок - тот подхватит трипперок. Часть вторая
lj_paslen
09-03-2017 14:49
Продолжаю выкладывать натуру, сгодившуюся для романа, который я теперь пишу. Мои "вересковые пустоши", уводящие в сторону "магического реализма", так как крайне сложно пережить всю эту тщету материи, плавно подгнивающей в марте, без внедрения сверхъестественных или, хотя бы, сказочных сил.
На фото: КБ "Прибор" - Красного Урала - Комсомольский проспект - кинотеатр "Победа" (теперь Макдоналдс) - Пионерская - Куйбышева (коробка) - Куйбышева, 29 (наш дом, наш подъезд, наш двор) - окрестности школы № 89 - экс-Просторная - пустоши и промежутки.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Продолжаю выкладывать натуру, сгодившуюся для романа, который я теперь пишу. Мои "вересковые пустоши", уводящие в сторону "магического реализма", так как крайне сложно пережить всю эту тщету материи, плавно подгнивающей в марте, без внедрения сверхъестественных или, хотя бы, сказочных сил.
На фото: КБ "Прибор" - Красного Урала - Комсомольский проспект - кинотеатр "Победа" (теперь Макдоналдс) - Пионерская - Куйбышева (коробка) - Куйбышева, 29 (наш дом, наш подъезд, наш двор) - окрестности школы № 89 - экс-Просторная - пустоши и промежутки.
Мои твиты
lj_paslen
09-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 15:48: Только к началу февраля закатные лучи начинают простреливать мою комнату насквозь - так высоко теперь забирается солнце, чтобы к лету...
- Ср, 15:49: Однополчанин вспомнил мою армию. Иногда они возвращаются. https://t.co/6MgInijCCF
- Ср, 17:52: ЧМЗ. Фотографии о направлении к Германтам. Том второй https://t.co/LLfT6TJUSB
Мои твиты
lj_paslen
09-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 15:48: Только к началу февраля закатные лучи начинают простреливать мою комнату насквозь - так высоко теперь забирается солнце, чтобы к лету...
- Ср, 15:49: Однополчанин вспомнил мою армию. Иногда они возвращаются. https://t.co/6MgInijCCF
- Ср, 17:52: ЧМЗ. Фотографии о направлении к Германтам. Том второй https://t.co/LLfT6TJUSB
ЧМЗ. Фотографии о направлении к Германтам. Том второй
lj_paslen
08-03-2017 17:52
В игру "найди лишний кадр", сделанный в другой части города, снова не играем, призов не будет. На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, лютеранский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
Первая часть фотоподобрки: http://paslen.livejournal.com/2142910.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В игру "найди лишний кадр", сделанный в другой части города, снова не играем, призов не будет. На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, лютеранский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
Первая часть фотоподобрки: http://paslen.livejournal.com/2142910.html
Место действия. Северок-Северок, он не низок, не высок. Коробка. Часть первая
lj_paslen
07-03-2017 16:10
Прекрасно отдаю себе отчёт в том, что только глаз местного жителя способен отличить один двор от другого, коробку №2 от других микрашей и дворов - у почты, у поликлиники и у другой поликлиники через остановку. Стороннему взгляду всё это сливается в единую, серо-буро-малиновую массу, но так всегда и бывает, когда смотришь-судишь-рядишь о том, что видишь, мельком. Из окна машины или автобуса. Для любителей шарад скажу, что там есть один снимок, сделанный совершенно в другом районе Чердачинска, но просить угадать его я не стану, что ж я зверь, что ли, какой?
Танк - КБ "Прибор" - Красного Урала - Комсомольский проспект - кинотеатр "Победа" (теперь Макдоналдс) - Пионерская - Куйбышева (коробка) - Куйбышева, 29 (наш дом, наш подъезд, наш двор) - окрестности школы № 89 - экс-Просторная - пустоши и промежутки.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Прекрасно отдаю себе отчёт в том, что только глаз местного жителя способен отличить один двор от другого, коробку №2 от других микрашей и дворов - у почты, у поликлиники и у другой поликлиники через остановку. Стороннему взгляду всё это сливается в единую, серо-буро-малиновую массу, но так всегда и бывает, когда смотришь-судишь-рядишь о том, что видишь, мельком. Из окна машины или автобуса. Для любителей шарад скажу, что там есть один снимок, сделанный совершенно в другом районе Чердачинска, но просить угадать его я не стану, что ж я зверь, что ли, какой?
Танк - КБ "Прибор" - Красного Урала - Комсомольский проспект - кинотеатр "Победа" (теперь Макдоналдс) - Пионерская - Куйбышева (коробка) - Куйбышева, 29 (наш дом, наш подъезд, наш двор) - окрестности школы № 89 - экс-Просторная - пустоши и промежутки.
Место действия. Северок. Коробка. Среднее учебно-образовательное учреждение № 89
lj_paslen
06-03-2017 20:06
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Роман с кокаином" М. Агеева (журнал "Родник", 1989, № 6 -11)
lj_paslen
05-03-2017 19:18
Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.
Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.
Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.
Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).
Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.
Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.
Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.
Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).
За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего иЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.
Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.
Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.
Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).
Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.
Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.
Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.
Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).
За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего и
"Роман с кокаином" М. Агеева (журнал "Родник", 1989, № 6 -11)
lj_paslen
05-03-2017 19:18
Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.
Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.
Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.
Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).
Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.
Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.
Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.
Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).
За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего иЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.
Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.
Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.
Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).
Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.
Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.
Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.
Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).
За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего и
"Роман с кокаином" М. Агеева (журнал "Родник", 1989, № 6 -11)
lj_paslen
05-03-2017 19:18
Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.
Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.
Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.
Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).
Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.
Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.
Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.
Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).
За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего иЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Проститутки – одно из самых часто употребляемых понятий романа: к ним гимназист Вадим Масленников постоянно наведывается, одна из них заражает его триппером.
Проститутки постоянно встречаются Вадиму во время его бесцельных кружений по городу, такое ощущение, что практически вся Москва (действие книги происходит в промежутке между 1913-ым и 1919-м, хотя важнейшие исторические события – начало Первой мировой и большевистский переворот – упоминаются в проброс) заселена шлюхами.
Отношения Вадима с женщинами, впрочем, жрицами продажной любви не исчерпываются. Гимназист живёт со старой нянечкой и не менее старой, истошно презираемой мамой.
И нет Масленникову большего позора, чем когда сторонние люди (случайные, но мнением которых он дорожит) видят его с мамой – когда она приносит ему деньги в гимназию или встречает его на улице. Вадим дважды отмораживается и глумливо отгоняет мать от себя.
Кажется, что центр «Романа с кокаином» – не то, что в нём происходит, но напрямую неназванные исторические процессы, сломавшие стране хребет примерно так же, как кокаин сгубил Вадима.
Моральный упадок, тотальное декадентство, изворотливый и извращённый патриотизм, а так же «увлечение революционной фразой» заставляют людей действовать так, будто бы они живут один день и завтра не наступит никогда – одна из самых сильных эмоций, вызываемых этим текстом связана с тем, как легко и необдуманно его персонажи совершают необдуманные поступки, чреватые тотальной переменой участи.
Поэтому соблазнительно и крайне легко прочитать «Роман с кокаином» как развёрнутую аллегорию отношений России со своими гражданами – ну, и наоборот: то как жители Серебряного века подталкивают свою страну в самоубийственную петлю (на последних страницах романа Вадиму снится, что мать повесилась, из-за чего он бежит в знакомый подъезд – но не в свою квартиру, а за новой дозой).
Хотя вряд ли автор книги имел ввиду что-то такое особенное – текст, затейливо простроенный на многих уровнях, замкнут сам на себя и свои технические, технологические задачи и не имеет вывода во вне. Легенда долгое время приписывала авторство «Романа с кокаином» Набокову, для которого ажурные и головокружительные игровые конструкции – средство, но не цель.
В этом смысле задачи у «М. Агеева» совершенно иные, упрощённые (в духе изысканного и декадентского, но, всё-таки, физиологического очерка) а текст струится в совершенно ином, нежели у Набокова, агрегатном состоянии, отрицающем широту и простор. Правильнее всего книгу «М. Агеева» сравнивать с тем, что делал Вагинов, до блеска и самодостаточности полировавший свои, никуда не ведущие, фрагменты. Таков особый вид таланта – локального и небольшого, но глубокого и оригинального.
Понятно, впрочем, почему книгу Марка Леви так долго приписывали Набокову – она, состоящая из набора самодостаточных новелл-мизансцен, последовательно вытекающих одна из другой и неожиданно закольцованных, идеально просчитана на всех своих уровнях – от общего целого до каждого абзаца, написанного человеком внимательным, наблюдательным и крайне точно формулирующим.
Для описания "падения" Вадима Масленникова, Леви безошибочно отбирает весьма характерные и характерные эпизоды, понятные и максимально прочувствованные каждым. От архетипической вины перед родителями, которым мы все неизбывно должны, из-за чего комплекс вины с возрастом лишь нарастает до законов поведения в школьном сообществе, от сексуальной осечки, внедряющей страх неудач до внутренних, тонких и точных интеллектуальных реакций (размышлений) на всякие страшные экзистенциальные темы.
Даже когда Вадим, в явно завиральном дискурсе, избыточно теоретизирует о разнице мужского и женского (у мужчин чувственное и духовное разъято, у женщин, напротив, слито в единую стихию) или же о том, почему благородные порывы всегда оборачиваются своей прямой противоположностью и провоцируют приступы гнева (подлости, низости) с примерами из своей театрально-зрительской практики, автору и его персонажу веришь – настолько чётко и наглядно Вадим самооправдывается.
Не говоря уже об изысканных пейзажных зарисовках, состоящих из свежайших метафор, не говоря уже об отборе сюжетных поворотов и простых, но весьма уместных композиционных решениях (отношения с девушкой Соней обрываются её письмом, рукопись наркоманских записок обрывается в месте штопорообразного падения Масленникова и тд).
За всеми этими поразительными достижениями вкуса и точности (сложно кого-нибудь поставить рядом) возникает фигура автора, умного и много понимающего о жизни, много чего испытавшего и
ЧМЗ. Фотографии о направлении к Свану. Том первый
lj_paslen
05-03-2017 16:06
Все мои проникновения на ЧМЗ шли по двум направлениям, расходящимся от Шоссе Металлургов: одно вправо, в сторону ул. Румянцева, другое - слево, в сторону Мира и Обухова, на которой находится самая фотографируемая остановка (другая такая же - Дворец Строителей - это самый "тупик" Шоссе Металлургов, после которого "настоящее" ЧМЗ и начинается. Впрочем, улица Мира (это хорошо видно на карте), так хитро изгибается, что оказывается в обоих направлениях - и в сторону Свана, и в сторону Германтов. Эту территорию не обманешь, хотя её, конечно, можно попытаться приручить. Она и прикинется, что приручена.
На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, методистский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Все мои проникновения на ЧМЗ шли по двум направлениям, расходящимся от Шоссе Металлургов: одно вправо, в сторону ул. Румянцева, другое - слево, в сторону Мира и Обухова, на которой находится самая фотографируемая остановка (другая такая же - Дворец Строителей - это самый "тупик" Шоссе Металлургов, после которого "настоящее" ЧМЗ и начинается. Впрочем, улица Мира (это хорошо видно на карте), так хитро изгибается, что оказывается в обоих направлениях - и в сторону Свана, и в сторону Германтов. Эту территорию не обманешь, хотя её, конечно, можно попытаться приручить. Она и прикинется, что приручена.
На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, методистский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
ЧМЗ. Фотографии о направлении к Свану. Том первый
lj_paslen
05-03-2017 16:06
Все мои проникновения на ЧМЗ шли по двум направлениям, расходящимся от Шоссе Металлургов: одно вправо, в сторону ул. Румянцева, другое - слево, в сторону Мира и Обухова, на которой находится самая фотографируемая остановка (другая такая же - Дворец Строителей - это самый "тупик" Шоссе Металлургов, после которого "настоящее" ЧМЗ и начинается. Впрочем, улица Мира (это хорошо видно на карте), так хитро изгибается, что оказывается в обоих направлениях - и в сторону Свана, и в сторону Германтов. Эту территорию не обманешь, хотя её, конечно, можно попытаться приручить. Она и прикинется, что приручена.
На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, методистский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Все мои проникновения на ЧМЗ шли по двум направлениям, расходящимся от Шоссе Металлургов: одно вправо, в сторону ул. Румянцева, другое - слево, в сторону Мира и Обухова, на которой находится самая фотографируемая остановка (другая такая же - Дворец Строителей - это самый "тупик" Шоссе Металлургов, после которого "настоящее" ЧМЗ и начинается. Впрочем, улица Мира (это хорошо видно на карте), так хитро изгибается, что оказывается в обоих направлениях - и в сторону Свана, и в сторону Германтов. Эту территорию не обманешь, хотя её, конечно, можно попытаться приручить. Она и прикинется, что приручена.
На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, методистский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
ЧМЗ. Фотографии о направлении к Свану. Том первый
lj_paslen
05-03-2017 16:06
Все мои проникновения на ЧМЗ шли по двум направлениям, расходящимся от Шоссе Металлургов: одно вправо, в сторону ул. Румянцева, другое - слево, в сторону Мира и Обухова, на которой находится самая фотографируемая остановка (другая такая же - Дворец Строителей - это самый "тупик" Шоссе Металлургов, после которого "настоящее" ЧМЗ и начинается. Впрочем, улица Мира (это хорошо видно на карте), так хитро изгибается, что оказывается в обоих направлениях - и в сторону Свана, и в сторону Германтов. Эту территорию не обманешь, хотя её, конечно, можно попытаться приручить. Она и прикинется, что приручена.
На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, методистский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Все мои проникновения на ЧМЗ шли по двум направлениям, расходящимся от Шоссе Металлургов: одно вправо, в сторону ул. Румянцева, другое - слево, в сторону Мира и Обухова, на которой находится самая фотографируемая остановка (другая такая же - Дворец Строителей - это самый "тупик" Шоссе Металлургов, после которого "настоящее" ЧМЗ и начинается. Впрочем, улица Мира (это хорошо видно на карте), так хитро изгибается, что оказывается в обоих направлениях - и в сторону Свана, и в сторону Германтов. Эту территорию не обманешь, хотя её, конечно, можно попытаться приручить. Она и прикинется, что приручена.
На фото: рынок на Черкасской, дворец Строителей, заводы, шоссе Металлургов, методистский храм, улица Обухова, стела на въезде в Металлургический, соцгородок, больничное окно, вид из больничного окна.
Заход первый: http://paslen.livejournal.com/2133738.html
Заход второй: http://paslen.livejournal.com/2137463.html
Заход третий: http://paslen.livejournal.com/2141694.html
"Грозовой перевал" Эмилии Бронте в переводе Надежды Вольпин
lj_paslen
04-03-2017 21:04
Роман Эмили закончила за год до своей смерти и, по сути, это аллегорическая хроника её угасания и сопутствующих лихорадке фантазмов, только и способных облегчить участь умирающей: в грёзы, которые могут быть не только сладкими, но и жуткими, важно уметь уходить, чтобы забыть про собственную обречённость, нависающую трагическим роком над каждым мгновением существования.
Болезнь мучительна, скоротечна и неизбывна – лёгкость, с какой лихорадка, одного за другим, пожирает героев «Грозового перевала» идеально накладывается на жизнь и судьбу семейства Бронте, практически подчистую выкошенного весьма романтическим туберкулёзом.
Эмили, правда, пережила двух младших сестёр, смертельно простудившись на похоронах своего брата, доконавшего себя алкоголем и наркотиками (по иронии судьбы, ему, бесплодному, здоровья было отпущено намного больше, чем гениальным и хрупким сёстрам, всю свою жизнь молившимся за самого, как им поначалу казалось, талантливого из всех Бронте), чтобы своим уходом подорвать остатки здоровья Энн, умершей вслед за Эмили.
Шарлотта переживёт сестёр всего-то лет на пять-шесть, единственная из них выйдет замуж и дождётся зарождения литературной славы.
В сжатом и концентрированном виде «Грозовой перевал» обобщает биографию семейства, окончательно загустевая в неправдоподобном образе Хитклифа, главного героя, весьма и последовательно странного в постоянной жестокости и не менее регулярной искренности.
Злой гений, системно и без какой бы то ни было усталости выполняющий роль «бога из машины», постоянно усложняющего обстоятельства десятков людей, от не зависящих и способного на любовные ласки с умершей возлюбленной (эксгумация любимой и ласки с призраками явно перешли в «Грозовой перевал» из готической литературы) выглядит явным конструктом – неправдоподобной условностью, имеющей сугубо символическое наполнение и технические функции главного толкателя сюжета.
Для меня очевидно, что в образе злого гения Хитклифа, единственного персонажа, оказывающегося в центре повествования, (несмотря на то, что, вроде как, есть более существенные герои, с которыми читатель должен себя идентифицировать, все они рассыпаны по полям, причём как в переносном, так и прямом смысле, если учесть постоянные прогулки по вересковым пустошам, завораживающим не только читателей, но и автора с её персонажами) Эмили изобразила себя, изувеченную изнутри смертельным недугом, переродившим не только ткани её организма, но и структуру сознания.
Только учитывая это, можно объяснить отчего в центр книги помещён «портрет», непрерывно поставляющий на сцену очередные, мало чем объяснимые, порции зла. Вроде бы, европейский роман должен базироваться на идентификации в главным героем, но поди и попробуй соотнестись с Хитклифом, постоянно брызжущим ядом ненависти и мизантропии, мизогении и всяческой ксенофобии.
Тем не менее, именно он, а не все эти многочисленные персонажи, подобно мотылькам, несущиеся на него, как на огонь, чтобы, опалив крылья, угаснуть, оказываются главным интересом этого всё время становящегося текста, обрывающегося смертью Хитклифа, столь похожей на самоубийство.
Точнее, на самоумор – увлечённый сношениями с призраком умершей возлюбленной, злой гений Грозового перевала впадает в нервическую лихорадку, перестаёт есть, дичает и ведёт себя всё менее и менее адекватно – совсем уже не по-человечески.
Его Эмили писала явно с себя и с тем потаённых черт душевной изнанки (если женская часть мужской души – анима, то как назвать мужеские черты в душе хрупкой ундины, дожившей лишь до своего тридцатилетия?), такая же твёрдая, замкнутая, необщительная и одарённая повышенной мистической чуткостью.
Упорная и упёртая до полной гибели всерьёз, Эмили, как и её жутковатая агония (до самого последнего дня больная отказывалась встречаться с врачами и принимать лекарства) подробно описана в письмах Шарлотты.
«Сильнее, чем мужчина, проще, чем дитя – её характер был не схож ни с кем. Ужасно было то, что она, полная участия к другим, не щадила саму себя, дух её оставался непреклонен к желаниям плоти: от дрожащих рук, от лишившихся сил членов, от потухших глаз он требовал того же, что они исполняли, когда были здоровы. Присутствовать при этом, быть свидетельницей и не осмеливаться протестовать – вот боль, которую не передать словами…»
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Роман Эмили закончила за год до своей смерти и, по сути, это аллегорическая хроника её угасания и сопутствующих лихорадке фантазмов, только и способных облегчить участь умирающей: в грёзы, которые могут быть не только сладкими, но и жуткими, важно уметь уходить, чтобы забыть про собственную обречённость, нависающую трагическим роком над каждым мгновением существования.
Болезнь мучительна, скоротечна и неизбывна – лёгкость, с какой лихорадка, одного за другим, пожирает героев «Грозового перевала» идеально накладывается на жизнь и судьбу семейства Бронте, практически подчистую выкошенного весьма романтическим туберкулёзом.
Эмили, правда, пережила двух младших сестёр, смертельно простудившись на похоронах своего брата, доконавшего себя алкоголем и наркотиками (по иронии судьбы, ему, бесплодному, здоровья было отпущено намного больше, чем гениальным и хрупким сёстрам, всю свою жизнь молившимся за самого, как им поначалу казалось, талантливого из всех Бронте), чтобы своим уходом подорвать остатки здоровья Энн, умершей вслед за Эмили.
Шарлотта переживёт сестёр всего-то лет на пять-шесть, единственная из них выйдет замуж и дождётся зарождения литературной славы.
В сжатом и концентрированном виде «Грозовой перевал» обобщает биографию семейства, окончательно загустевая в неправдоподобном образе Хитклифа, главного героя, весьма и последовательно странного в постоянной жестокости и не менее регулярной искренности.
Злой гений, системно и без какой бы то ни было усталости выполняющий роль «бога из машины», постоянно усложняющего обстоятельства десятков людей, от не зависящих и способного на любовные ласки с умершей возлюбленной (эксгумация любимой и ласки с призраками явно перешли в «Грозовой перевал» из готической литературы) выглядит явным конструктом – неправдоподобной условностью, имеющей сугубо символическое наполнение и технические функции главного толкателя сюжета.
Для меня очевидно, что в образе злого гения Хитклифа, единственного персонажа, оказывающегося в центре повествования, (несмотря на то, что, вроде как, есть более существенные герои, с которыми читатель должен себя идентифицировать, все они рассыпаны по полям, причём как в переносном, так и прямом смысле, если учесть постоянные прогулки по вересковым пустошам, завораживающим не только читателей, но и автора с её персонажами) Эмили изобразила себя, изувеченную изнутри смертельным недугом, переродившим не только ткани её организма, но и структуру сознания.
Только учитывая это, можно объяснить отчего в центр книги помещён «портрет», непрерывно поставляющий на сцену очередные, мало чем объяснимые, порции зла. Вроде бы, европейский роман должен базироваться на идентификации в главным героем, но поди и попробуй соотнестись с Хитклифом, постоянно брызжущим ядом ненависти и мизантропии, мизогении и всяческой ксенофобии.
Тем не менее, именно он, а не все эти многочисленные персонажи, подобно мотылькам, несущиеся на него, как на огонь, чтобы, опалив крылья, угаснуть, оказываются главным интересом этого всё время становящегося текста, обрывающегося смертью Хитклифа, столь похожей на самоубийство.
Точнее, на самоумор – увлечённый сношениями с призраком умершей возлюбленной, злой гений Грозового перевала впадает в нервическую лихорадку, перестаёт есть, дичает и ведёт себя всё менее и менее адекватно – совсем уже не по-человечески.
Его Эмили писала явно с себя и с тем потаённых черт душевной изнанки (если женская часть мужской души – анима, то как назвать мужеские черты в душе хрупкой ундины, дожившей лишь до своего тридцатилетия?), такая же твёрдая, замкнутая, необщительная и одарённая повышенной мистической чуткостью.
Упорная и упёртая до полной гибели всерьёз, Эмили, как и её жутковатая агония (до самого последнего дня больная отказывалась встречаться с врачами и принимать лекарства) подробно описана в письмах Шарлотты.
«Сильнее, чем мужчина, проще, чем дитя – её характер был не схож ни с кем. Ужасно было то, что она, полная участия к другим, не щадила саму себя, дух её оставался непреклонен к желаниям плоти: от дрожащих рук, от лишившихся сил членов, от потухших глаз он требовал того же, что они исполняли, когда были здоровы. Присутствовать при этом, быть свидетельницей и не осмеливаться протестовать – вот боль, которую не передать словами…»
Окно в февраль
lj_paslen
04-03-2017 15:22
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, январь, можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2132512.html
Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за февраль 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2027596.html
Фото за февраль 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1908605.html
февраль в 2013 году: http://paslen.livejournal.com/1629826.html
Февраль в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1034179.html
Февраль в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/825624.html
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, январь, можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2132512.html
Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за февраль 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2027596.html
Фото за февраль 2015 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1908605.html
февраль в 2013 году: http://paslen.livejournal.com/1629826.html
Февраль в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1034179.html
Февраль в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/825624.html
ЧМЗ. Обретённое или потерянное? Утраченное или навёрстываемое?
lj_paslen
03-03-2017 23:30
Сегодня продолжал проникать внутрь ЧМЗ. Шёл супротив движения в центр, дошёл до Дворца Металлургов, хотя ещё в самом начале Богдана Хмельницкого понял, что башмаки протекают и ноги у меня мокрые, а у нижней губы слева вылезает герпес.
Однако, погода мирволила - всего-то -2, местами доходящий до плюсовых температур и капели, впрочем, тут же, хрустящей корочкой и замерзающей на снегу.
Всего-то две остановки не дошёл до проходной, не преодолел самого последнего поворота, хотя мне это было крайне важно - будто бы, таким образом, я дойду то ли до истоков невроза, то ли до начала своей собственной истории.
Тем более, что живу я на противоположном конце города (ЧМЗ - крайняя северная точка Чердачинска, АМЗ - крайняя южная) у другой конечной, за остановку до которой и раскидан мой посёлок. В этом, конечно, масса всякого дурного символизма, однако, увлекает переживание пространства, внезапно начинающего говорить.
Внутри наших городов ворочаются другие, настоящие города, на которые, как сеть, накинута советская нежить - вся эта серая, сугубо функциональная инфраструктура, забитая бесчеловечными многоэтажками - на ЧМЗ, в соседстве многоукладности (соцгородок в сторону неправильно рассчитанной утопии), хрущёбы и брежневский модернизм на задах посёлка городского типа) это особенно заметно.
Когда едешь в сторону ЧМЗ из центра, троллейбусы и трамваи всё время ползут вверх, но когда нужно идти в сторону заводской проходной (особенно по ул. Румянцева или Дягтерёва - наконец-то, я узнал, где она находится) район начинает скатываться вниз, дышащей непредумышленным, всё ещё зимним хладом, превращая прогулку в хадж.
И тогда внутри советского города просыпается и начинает говорить первозданный ландшафт - холмы, поросшие лесом, речушка, петляющая в низине.
К сожалению, невозможно отменить всё, что советская власть нагадила, а постсоветская наворотила поверх имперского некультурного слоя, поэтому и приходится воспитывать в себе повышенную восприимчивость, которая так же может пригодиться при осмотре археологических заповедников.
Да только всяческие там Помпеи обычно достраиваешь в сторону какого-то дополнительного уюта (такое же сильное впечатление детально проработанной цивилизации возникает в книгах Плутарха), а любые российские города (даже Питер, если не в центре) мысленно раздеваешь, точно кочан.
Прикладывая все свои феноменологические навыки.
Я сегодня лечился в последний раз, поэтому больше в ту сторону ездить не придётся. Важно было исчерпать эту возможность до конца. Тем более, что у проходной я был всего один раз в жизни. Причём, точно таким же макаром, следуя своему любопытству - типа, надо же знать, как выглядит исток.
Наверное, это советское воспитание таким образом проступает родовыми пятнами: считать, что у проходной всё только начинает сгущаться или рассасываться.
Помнится, одна из книг Брежнева так и называлась "Жизнь по заводскому гудку". Металлургический завод (а пока я всё ещё шёл по Богдана Хмельницкого с неожиданно сухим асфальтом, перестроенным кинотеатром "Россия" и постоянно мелькающим словом "металлургический" в самых разных формах и модификациях) отгорожен от металлургического района большущей берёзовой рощей, названной, разумеется "Парком победы", вытянувшимся в горизонтальную панораму с гуаши Дайнеки или, быть может, Пименова?
Мне ещё важно было понюхать местный воздух, отличающийся даже от всего остального в других районах города: он, что, по прежнему пахнет нестиранными нейлоновыми носками? Или "химическое" в нём уже побороло "биологические добавки" (некоторые чердачинские выхлопы со стороны цинкового завода воняют как останки доисторического животного)?
Но я так и не дошёл до 2-ой Павелецкой, где проходная, завис возле главного районного ДК с градирнями у горизонта за ним, у совсем уже палладианского Дворца культуры металлургов, постоянно изображаемого на местных открытках. Ох, правда, они, эти открытки, на какой бы типографии не выпускались, выглядят изначально выцветшими.
В сумке, опять же, лежал "Грозовой перевал", который я запланировал дочитать на обратном пути (сегодня Седьмой маршрут вёз меня до АМЗ час двадцать и это ещё ничего - ведь так далеко вглубь ЧМЗ Сталкер никогда ещё не добирался), всего-то последние страниц шестьдесят,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Сегодня продолжал проникать внутрь ЧМЗ. Шёл супротив движения в центр, дошёл до Дворца Металлургов, хотя ещё в самом начале Богдана Хмельницкого понял, что башмаки протекают и ноги у меня мокрые, а у нижней губы слева вылезает герпес.
Однако, погода мирволила - всего-то -2, местами доходящий до плюсовых температур и капели, впрочем, тут же, хрустящей корочкой и замерзающей на снегу.
Всего-то две остановки не дошёл до проходной, не преодолел самого последнего поворота, хотя мне это было крайне важно - будто бы, таким образом, я дойду то ли до истоков невроза, то ли до начала своей собственной истории.
Тем более, что живу я на противоположном конце города (ЧМЗ - крайняя северная точка Чердачинска, АМЗ - крайняя южная) у другой конечной, за остановку до которой и раскидан мой посёлок. В этом, конечно, масса всякого дурного символизма, однако, увлекает переживание пространства, внезапно начинающего говорить.
Внутри наших городов ворочаются другие, настоящие города, на которые, как сеть, накинута советская нежить - вся эта серая, сугубо функциональная инфраструктура, забитая бесчеловечными многоэтажками - на ЧМЗ, в соседстве многоукладности (соцгородок в сторону неправильно рассчитанной утопии), хрущёбы и брежневский модернизм на задах посёлка городского типа) это особенно заметно.
Когда едешь в сторону ЧМЗ из центра, троллейбусы и трамваи всё время ползут вверх, но когда нужно идти в сторону заводской проходной (особенно по ул. Румянцева или Дягтерёва - наконец-то, я узнал, где она находится) район начинает скатываться вниз, дышащей непредумышленным, всё ещё зимним хладом, превращая прогулку в хадж.
И тогда внутри советского города просыпается и начинает говорить первозданный ландшафт - холмы, поросшие лесом, речушка, петляющая в низине.
К сожалению, невозможно отменить всё, что советская власть нагадила, а постсоветская наворотила поверх имперского некультурного слоя, поэтому и приходится воспитывать в себе повышенную восприимчивость, которая так же может пригодиться при осмотре археологических заповедников.
Да только всяческие там Помпеи обычно достраиваешь в сторону какого-то дополнительного уюта (такое же сильное впечатление детально проработанной цивилизации возникает в книгах Плутарха), а любые российские города (даже Питер, если не в центре) мысленно раздеваешь, точно кочан.
Прикладывая все свои феноменологические навыки.
Я сегодня лечился в последний раз, поэтому больше в ту сторону ездить не придётся. Важно было исчерпать эту возможность до конца. Тем более, что у проходной я был всего один раз в жизни. Причём, точно таким же макаром, следуя своему любопытству - типа, надо же знать, как выглядит исток.
Наверное, это советское воспитание таким образом проступает родовыми пятнами: считать, что у проходной всё только начинает сгущаться или рассасываться.
Помнится, одна из книг Брежнева так и называлась "Жизнь по заводскому гудку". Металлургический завод (а пока я всё ещё шёл по Богдана Хмельницкого с неожиданно сухим асфальтом, перестроенным кинотеатром "Россия" и постоянно мелькающим словом "металлургический" в самых разных формах и модификациях) отгорожен от металлургического района большущей берёзовой рощей, названной, разумеется "Парком победы", вытянувшимся в горизонтальную панораму с гуаши Дайнеки или, быть может, Пименова?
Мне ещё важно было понюхать местный воздух, отличающийся даже от всего остального в других районах города: он, что, по прежнему пахнет нестиранными нейлоновыми носками? Или "химическое" в нём уже побороло "биологические добавки" (некоторые чердачинские выхлопы со стороны цинкового завода воняют как останки доисторического животного)?
Но я так и не дошёл до 2-ой Павелецкой, где проходная, завис возле главного районного ДК с градирнями у горизонта за ним, у совсем уже палладианского Дворца культуры металлургов, постоянно изображаемого на местных открытках. Ох, правда, они, эти открытки, на какой бы типографии не выпускались, выглядят изначально выцветшими.
В сумке, опять же, лежал "Грозовой перевал", который я запланировал дочитать на обратном пути (сегодня Седьмой маршрут вёз меня до АМЗ час двадцать и это ещё ничего - ведь так далеко вглубь ЧМЗ Сталкер никогда ещё не добирался), всего-то последние страниц шестьдесят,