Сибелиус и Равель.Открытие VIII Фестиваля Ростроповича. Заслуженный коллектив России, Ю. Темирканов
lj_paslen
29-03-2017 00:26
Сибелиус – не из самых любимых, без которых жить невозможно, поэтому начинаешь слушать с того, что прислушиваешься в поисках определений. Тем более, что Вторая симфония (не знаю, как остальные, хотя идея купить комплект записей возникла) – развлечение, скорее, интеллектуальное, нежели чувственное, апеллирующее, в основном, к голове, к процессам сознательным и осознанным.
Сибелиус, как я прочитал, любил литературную основу, опирался на «Калевалу» (вот и для Второй выбрал метафорический сюжет с Дон Жуаном, оказывается), работал расчётливо, это слышно. Из-за чего становится понятным почему большую часть жизни Сибелиус молчал – идеи закончились и то, что начиналось легко, ближе к старости превратилось в ужас, который невозможно сдвинуть с места.
Там, где на первый план выступает рацио, следить следует за архитектурой, ибо ещё Зонтаг заповедовала двигаться против интерпретаций, то есть, мимо содержания. Форма, в отличие от «идей» имеет чёткую структуру и вполне материальное воплощение.
Хотя, конечно, музыка Сибелиуса, сочинявшего в ХХ веке так, как это делали романтики, весьма иллюзорна и обманчива – хватает за привычные, типические, стереотипные реакции, а когда реагируешь, оказывается, что схватываешь пустоту: всё расползается под руками.
Декаданс опуса, написанного в первые годы ХХ века, впрочем, контрабандно вползает вне зависимости от авторских намерений, демонстративно погружённых в сон середины XIX века, где не только Брукнер и Малер являются острыми новинками, но даже Вагнер.
Последыши всегда копируют «линию поведения» отцов, дети всегда начинают в той точке, где заканчивают родители. Во Второй Сибелиуса эта диалектика отрицания отрицания, подхваченные Темиркановым и Заслуженным коллективом, превращается в сложную игру взаимоотношений духовых и струнных, словно бы поменявшихся ролями.
Ибо обычно смычки отвечают за «душу», эмоции и «пространственную ширь», а духовые – за вторжение внешнего, вертикаль и всяческий интеллектуальный апокалипсис.
Здесь же все оказывается совершенно иначе. И густое скрипичное масло отвечает не за «даль широт», но за строгие умственные подходы, внутри которых словно бы ворочается, застывая на поворотах, и покрываясь по ходу пьесы хитиновым панцирем, новая жизнь, метаморфозу которой обрывает чувственная медь – главный концентрат и вместилище авторских эмоций.
Имаго – мутант антропологической эволюции, случившейся в «эпоху модернизма» и эта информация (примерно так же, как стилистические особенности ар нуво) тайком пробираются в формальное содержание.
Традиционные механизмы уже не работают: Вторая симфония чертит в воздухе умозрительные фигуры про одно, но, оказывается, что рассказывает совершенно про другое.
Потому что Ростроповичу сегодня 90, а Темирканову – 78 и все они заруливают в нынешнее цифровое лихолетье примерно как Сибелиус, тупым мыском вклинивающийся в середину века предыдущего, стилистически более инерционного, нежели нынешний клип.
Интереснее всего наблюдать, как под сливочным смычковым спудом ворочается новая хтонь и как Сибелиус постоянно оглядывается на Брукнера, совершенно не обладая его «символом веры». Он и начинает Вторую похожим на Брукнера, пологим ландшафтом затянутого ожидания, из которого начинают (хочется написать «неожиданно») всяческие медные «пузыри земли». Он, собственно, и ведёт всю симфонию себя как [условный] славянский Брукнер, но без визионерской истовости первого и «рахманиновского [чайковского, мусоргского, бородинского] раздолья» вторых.
Славянство здесь оказывается северного, «поморского» извода – совершенно сухое, лишённое влаги (хвойные на скалах), разбега и разлёта. Размаха и перспективы, как и положено эпилогу.
Сибелиусом, впрочем, разминались, так как ждали, в основном, Равеля, с уже окончательно перебитым хребтом, любимого (вместе с другим же совсем Дебюсси) за виноградное мясо вне какого бы то ни было скелета, да за ассиметричные волны, похожие то ли на северное сияние, то ли на демисезонную невралгию.
Однако, Заслуженный коллектив сыграл «Мою Матушку-гусыню» и даже симфоническую поэму «Вальс», в которой целое будто бы рассыпается на обломки, так стремительно и цельно (с минимумом выплесков, импрессионистических амплитуд и незавершенных оттенков), что выяснилось: роль Равеля в этом концерте играл Сибелиус со своей внутренней ползучей незавершенностью.
«Гусыню» и «Вальс» Заслуга исполняла как сопровождение к балету, к чему-то отдельному отЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Сибелиус – не из самых любимых, без которых жить невозможно, поэтому начинаешь слушать с того, что прислушиваешься в поисках определений. Тем более, что Вторая симфония (не знаю, как остальные, хотя идея купить комплект записей возникла) – развлечение, скорее, интеллектуальное, нежели чувственное, апеллирующее, в основном, к голове, к процессам сознательным и осознанным.
Сибелиус, как я прочитал, любил литературную основу, опирался на «Калевалу» (вот и для Второй выбрал метафорический сюжет с Дон Жуаном, оказывается), работал расчётливо, это слышно. Из-за чего становится понятным почему большую часть жизни Сибелиус молчал – идеи закончились и то, что начиналось легко, ближе к старости превратилось в ужас, который невозможно сдвинуть с места.
Там, где на первый план выступает рацио, следить следует за архитектурой, ибо ещё Зонтаг заповедовала двигаться против интерпретаций, то есть, мимо содержания. Форма, в отличие от «идей» имеет чёткую структуру и вполне материальное воплощение.
Хотя, конечно, музыка Сибелиуса, сочинявшего в ХХ веке так, как это делали романтики, весьма иллюзорна и обманчива – хватает за привычные, типические, стереотипные реакции, а когда реагируешь, оказывается, что схватываешь пустоту: всё расползается под руками.
Декаданс опуса, написанного в первые годы ХХ века, впрочем, контрабандно вползает вне зависимости от авторских намерений, демонстративно погружённых в сон середины XIX века, где не только Брукнер и Малер являются острыми новинками, но даже Вагнер.
Последыши всегда копируют «линию поведения» отцов, дети всегда начинают в той точке, где заканчивают родители. Во Второй Сибелиуса эта диалектика отрицания отрицания, подхваченные Темиркановым и Заслуженным коллективом, превращается в сложную игру взаимоотношений духовых и струнных, словно бы поменявшихся ролями.
Ибо обычно смычки отвечают за «душу», эмоции и «пространственную ширь», а духовые – за вторжение внешнего, вертикаль и всяческий интеллектуальный апокалипсис.
Здесь же все оказывается совершенно иначе. И густое скрипичное масло отвечает не за «даль широт», но за строгие умственные подходы, внутри которых словно бы ворочается, застывая на поворотах, и покрываясь по ходу пьесы хитиновым панцирем, новая жизнь, метаморфозу которой обрывает чувственная медь – главный концентрат и вместилище авторских эмоций.
Имаго – мутант антропологической эволюции, случившейся в «эпоху модернизма» и эта информация (примерно так же, как стилистические особенности ар нуво) тайком пробираются в формальное содержание.
Традиционные механизмы уже не работают: Вторая симфония чертит в воздухе умозрительные фигуры про одно, но, оказывается, что рассказывает совершенно про другое.
Потому что Ростроповичу сегодня 90, а Темирканову – 78 и все они заруливают в нынешнее цифровое лихолетье примерно как Сибелиус, тупым мыском вклинивающийся в середину века предыдущего, стилистически более инерционного, нежели нынешний клип.
Интереснее всего наблюдать, как под сливочным смычковым спудом ворочается новая хтонь и как Сибелиус постоянно оглядывается на Брукнера, совершенно не обладая его «символом веры». Он и начинает Вторую похожим на Брукнера, пологим ландшафтом затянутого ожидания, из которого начинают (хочется написать «неожиданно») всяческие медные «пузыри земли». Он, собственно, и ведёт всю симфонию себя как [условный] славянский Брукнер, но без визионерской истовости первого и «рахманиновского [чайковского, мусоргского, бородинского] раздолья» вторых.
Славянство здесь оказывается северного, «поморского» извода – совершенно сухое, лишённое влаги (хвойные на скалах), разбега и разлёта. Размаха и перспективы, как и положено эпилогу.
Сибелиусом, впрочем, разминались, так как ждали, в основном, Равеля, с уже окончательно перебитым хребтом, любимого (вместе с другим же совсем Дебюсси) за виноградное мясо вне какого бы то ни было скелета, да за ассиметричные волны, похожие то ли на северное сияние, то ли на демисезонную невралгию.
Однако, Заслуженный коллектив сыграл «Мою Матушку-гусыню» и даже симфоническую поэму «Вальс», в которой целое будто бы рассыпается на обломки, так стремительно и цельно (с минимумом выплесков, импрессионистических амплитуд и незавершенных оттенков), что выяснилось: роль Равеля в этом концерте играл Сибелиус со своей внутренней ползучей незавершенностью.
«Гусыню» и «Вальс» Заслуга исполняла как сопровождение к балету, к чему-то отдельному от
Сибелиус и Равель.Открытие VIII Фестиваля Ростроповича. Заслуженный коллектив России, Ю. Темирканов
lj_paslen
29-03-2017 00:26
Сибелиус – не из самых любимых, без которых жить невозможно, поэтому начинаешь слушать с того, что прислушиваешься в поисках определений. Тем более, что Вторая симфония (не знаю, как остальные, хотя идея купить комплект записей возникла) – развлечение, скорее, интеллектуальное, нежели чувственное, апеллирующее, в основном, к голове, к процессам сознательным и осознанным.
Сибелиус, как я прочитал, любил литературную основу, опирался на «Калевалу» (вот и для Второй выбрал метафорический сюжет с Дон Жуаном, оказывается), работал расчётливо, это слышно. Из-за чего становится понятным почему большую часть жизни Сибелиус молчал – идеи закончились и то, что начиналось легко, ближе к старости превратилось в ужас, который невозможно сдвинуть с места.
Там, где на первый план выступает рацио, следить следует за архитектурой, ибо ещё Зонтаг заповедовала двигаться против интерпретаций, то есть, мимо содержания. Форма, в отличие от «идей» имеет чёткую структуру и вполне материальное воплощение.
Хотя, конечно, музыка Сибелиуса, сочинявшего в ХХ веке так, как это делали романтики, весьма иллюзорна и обманчива – хватает за привычные, типические, стереотипные реакции, а когда реагируешь, оказывается, что схватываешь пустоту: всё расползается под руками.
Декаданс опуса, написанного в первые годы ХХ века, впрочем, контрабандно вползает вне зависимости от авторских намерений, демонстративно погружённых в сон середины XIX века, где не только Брукнер и Малер являются острыми новинками, но даже Вагнер.
Последыши всегда копируют «линию поведения» отцов, дети всегда начинают в той точке, где заканчивают родители. Во Второй Сибелиуса эта диалектика отрицания отрицания, подхваченные Темиркановым и Заслуженным коллективом, превращается в сложную игру взаимоотношений духовых и струнных, словно бы поменявшихся ролями.
Ибо обычно смычки отвечают за «душу», эмоции и «пространственную ширь», а духовые – за вторжение внешнего, вертикаль и всяческий интеллектуальный апокалипсис.
Здесь же все оказывается совершенно иначе. И густое скрипичное масло отвечает не за «даль широт», но за строгие умственные подходы, внутри которых словно бы ворочается, застывая на поворотах, и покрываясь по ходу пьесы хитиновым панцирем, новая жизнь, метаморфозу которой обрывает чувственная медь – главный концентрат и вместилище авторских эмоций.
Имаго – мутант антропологической эволюции, случившейся в «эпоху модернизма» и эта информация (примерно так же, как стилистические особенности ар нуво) тайком пробираются в формальное содержание.
Традиционные механизмы уже не работают: Вторая симфония чертит в воздухе умозрительные фигуры про одно, но, оказывается, что рассказывает совершенно про другое.
Потому что Ростроповичу сегодня 90, а Темирканову – 78 и все они заруливают в нынешнее цифровое лихолетье примерно как Сибелиус, тупым мыском вклинивающийся в середину века предыдущего, стилистически более инерционного, нежели нынешний клип.
Интереснее всего наблюдать, как под сливочным смычковым спудом ворочается новая хтонь и как Сибелиус постоянно оглядывается на Брукнера, совершенно не обладая его «символом веры». Он и начинает Вторую похожим на Брукнера, пологим ландшафтом затянутого ожидания, из которого начинают (хочется написать «неожиданно») всяческие медные «пузыри земли». Он, собственно, и ведёт всю симфонию себя как [условный] славянский Брукнер, но без визионерской истовости первого и «рахманиновского [чайковского, мусоргского, бородинского] раздолья» вторых.
Славянство здесь оказывается северного, «поморского» извода – совершенно сухое, лишённое влаги (хвойные на скалах), разбега и разлёта. Размаха и перспективы, как и положено эпилогу.
Сибелиусом, впрочем, разминались, так как ждали, в основном, Равеля, с уже окончательно перебитым хребтом, любимого (вместе с другим же совсем Дебюсси) за виноградное мясо вне какого бы то ни было скелета, да за ассиметричные волны, похожие то ли на северное сияние, то ли на демисезонную невралгию.
Однако, Заслуженный коллектив сыграл «Мою Матушку-гусыню» и даже симфоническую поэму «Вальс», в которой целое будто бы рассыпается на обломки, так стремительно и цельно (с минимумом выплесков, импрессионистических амплитуд и незавершенных оттенков), что выяснилось: роль Равеля в этом концерте играл Сибелиус со своей внутренней ползучей незавершенностью.
«Гусыню» и «Вальс» Заслуга исполняла как сопровождение к балету, к чему-то отдельному отЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Сибелиус – не из самых любимых, без которых жить невозможно, поэтому начинаешь слушать с того, что прислушиваешься в поисках определений. Тем более, что Вторая симфония (не знаю, как остальные, хотя идея купить комплект записей возникла) – развлечение, скорее, интеллектуальное, нежели чувственное, апеллирующее, в основном, к голове, к процессам сознательным и осознанным.
Сибелиус, как я прочитал, любил литературную основу, опирался на «Калевалу» (вот и для Второй выбрал метафорический сюжет с Дон Жуаном, оказывается), работал расчётливо, это слышно. Из-за чего становится понятным почему большую часть жизни Сибелиус молчал – идеи закончились и то, что начиналось легко, ближе к старости превратилось в ужас, который невозможно сдвинуть с места.
Там, где на первый план выступает рацио, следить следует за архитектурой, ибо ещё Зонтаг заповедовала двигаться против интерпретаций, то есть, мимо содержания. Форма, в отличие от «идей» имеет чёткую структуру и вполне материальное воплощение.
Хотя, конечно, музыка Сибелиуса, сочинявшего в ХХ веке так, как это делали романтики, весьма иллюзорна и обманчива – хватает за привычные, типические, стереотипные реакции, а когда реагируешь, оказывается, что схватываешь пустоту: всё расползается под руками.
Декаданс опуса, написанного в первые годы ХХ века, впрочем, контрабандно вползает вне зависимости от авторских намерений, демонстративно погружённых в сон середины XIX века, где не только Брукнер и Малер являются острыми новинками, но даже Вагнер.
Последыши всегда копируют «линию поведения» отцов, дети всегда начинают в той точке, где заканчивают родители. Во Второй Сибелиуса эта диалектика отрицания отрицания, подхваченные Темиркановым и Заслуженным коллективом, превращается в сложную игру взаимоотношений духовых и струнных, словно бы поменявшихся ролями.
Ибо обычно смычки отвечают за «душу», эмоции и «пространственную ширь», а духовые – за вторжение внешнего, вертикаль и всяческий интеллектуальный апокалипсис.
Здесь же все оказывается совершенно иначе. И густое скрипичное масло отвечает не за «даль широт», но за строгие умственные подходы, внутри которых словно бы ворочается, застывая на поворотах, и покрываясь по ходу пьесы хитиновым панцирем, новая жизнь, метаморфозу которой обрывает чувственная медь – главный концентрат и вместилище авторских эмоций.
Имаго – мутант антропологической эволюции, случившейся в «эпоху модернизма» и эта информация (примерно так же, как стилистические особенности ар нуво) тайком пробираются в формальное содержание.
Традиционные механизмы уже не работают: Вторая симфония чертит в воздухе умозрительные фигуры про одно, но, оказывается, что рассказывает совершенно про другое.
Потому что Ростроповичу сегодня 90, а Темирканову – 78 и все они заруливают в нынешнее цифровое лихолетье примерно как Сибелиус, тупым мыском вклинивающийся в середину века предыдущего, стилистически более инерционного, нежели нынешний клип.
Интереснее всего наблюдать, как под сливочным смычковым спудом ворочается новая хтонь и как Сибелиус постоянно оглядывается на Брукнера, совершенно не обладая его «символом веры». Он и начинает Вторую похожим на Брукнера, пологим ландшафтом затянутого ожидания, из которого начинают (хочется написать «неожиданно») всяческие медные «пузыри земли». Он, собственно, и ведёт всю симфонию себя как [условный] славянский Брукнер, но без визионерской истовости первого и «рахманиновского [чайковского, мусоргского, бородинского] раздолья» вторых.
Славянство здесь оказывается северного, «поморского» извода – совершенно сухое, лишённое влаги (хвойные на скалах), разбега и разлёта. Размаха и перспективы, как и положено эпилогу.
Сибелиусом, впрочем, разминались, так как ждали, в основном, Равеля, с уже окончательно перебитым хребтом, любимого (вместе с другим же совсем Дебюсси) за виноградное мясо вне какого бы то ни было скелета, да за ассиметричные волны, похожие то ли на северное сияние, то ли на демисезонную невралгию.
Однако, Заслуженный коллектив сыграл «Мою Матушку-гусыню» и даже симфоническую поэму «Вальс», в которой целое будто бы рассыпается на обломки, так стремительно и цельно (с минимумом выплесков, импрессионистических амплитуд и незавершенных оттенков), что выяснилось: роль Равеля в этом концерте играл Сибелиус со своей внутренней ползучей незавершенностью.
«Гусыню» и «Вальс» Заслуга исполняла как сопровождение к балету, к чему-то отдельному от
Мои твиты
lj_paslen
28-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 16:32: Марш против коррупции https://t.co/YITRU73pXl
- Вт, 10:28: Как пишет Оля Балла, "улов", сплошь состоящий из издательских подвигов. https://t.co/oKOnzQ64eW
- Вт, 10:59: "И если ее можно погубить за две недели, значит, у неё такой склад, при котором ничто не спасёт..." Джейн Остин "Мэнсфилд-Парк", 2, 6, 246
- Вт, 11:39: Крупные, ленивые снежные хлопья за окном легко накладываются на снимки цветения из Франции и Японии, гарантируя, как минимум, ещё одну весну
- Вт, 11:55: Свет сегодня сочится по чуть-чуть,как бы исподволь; это уже не свет,но цвет - бледно-молочный, сонно-серый, сгущённый: что имеем - не храним
Мои твиты
lj_paslen
28-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 16:32: Марш против коррупции https://t.co/YITRU73pXl
- Вт, 10:28: Как пишет Оля Балла, "улов", сплошь состоящий из издательских подвигов. https://t.co/oKOnzQ64eW
- Вт, 10:59: "И если ее можно погубить за две недели, значит, у неё такой склад, при котором ничто не спасёт..." Джейн Остин "Мэнсфилд-Парк", 2, 6, 246
- Вт, 11:39: Крупные, ленивые снежные хлопья за окном легко накладываются на снимки цветения из Франции и Японии, гарантируя, как минимум, ещё одну весну
- Вт, 11:55: Свет сегодня сочится по чуть-чуть,как бы исподволь; это уже не свет,но цвет - бледно-молочный, сонно-серый, сгущённый: что имеем - не храним
Мои твиты
lj_paslen
28-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 16:32: Марш против коррупции https://t.co/YITRU73pXl
- Вт, 10:28: Как пишет Оля Балла, "улов", сплошь состоящий из издательских подвигов. https://t.co/oKOnzQ64eW
- Вт, 10:59: "И если ее можно погубить за две недели, значит, у неё такой склад, при котором ничто не спасёт..." Джейн Остин "Мэнсфилд-Парк", 2, 6, 246
- Вт, 11:39: Крупные, ленивые снежные хлопья за окном легко накладываются на снимки цветения из Франции и Японии, гарантируя, как минимум, ещё одну весну
- Вт, 11:55: Свет сегодня сочится по чуть-чуть,как бы исподволь; это уже не свет,но цвет - бледно-молочный, сонно-серый, сгущённый: что имеем - не храним
Мои твиты
lj_paslen
28-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 16:32: Марш против коррупции https://t.co/YITRU73pXl
- Вт, 10:28: Как пишет Оля Балла, "улов", сплошь состоящий из издательских подвигов. https://t.co/oKOnzQ64eW
- Вт, 10:59: "И если ее можно погубить за две недели, значит, у неё такой склад, при котором ничто не спасёт..." Джейн Остин "Мэнсфилд-Парк", 2, 6, 246
- Вт, 11:39: Крупные, ленивые снежные хлопья за окном легко накладываются на снимки цветения из Франции и Японии, гарантируя, как минимум, ещё одну весну
- Вт, 11:55: Свет сегодня сочится по чуть-чуть,как бы исподволь; это уже не свет,но цвет - бледно-молочный, сонно-серый, сгущённый: что имеем - не храним
От марта к апрелю, сквозь похолодание и снег
lj_paslen
28-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 16:32: Марш против коррупции https://t.co/YITRU73pXl
- Вт, 10:28: Как пишет Оля Балла, "улов", сплошь состоящий из издательских подвигов. https://t.co/oKOnzQ64eW
- Вт, 10:59: "И если ее можно погубить за две недели, значит, у неё такой склад, при котором ничто не спасёт..." Джейн Остин "Мэнсфилд-Парк", 2, 6, 246
- Вт, 11:39: Крупные, ленивые снежные хлопья на фоне набухших почек за окном легко накладываются на снимки цветения из Франции и Японии, точно они - вишнёвый или яблочный цвет; гарантируя, как минимум, ещё одну весну
- Вт, 11:55: Свет сегодня сочится по чуть-чуть и как бы исподволь; это уже не свет вовсе, но чистый цвет - бледно-молочный, сонно-серый, сгущённый: его-то и нужно ценить как самую ценную данность.
- Ср, 13:54:Свежий снег похож на зимний, не залежалый, а тени поверх него (да на фоне набухших почек) уже весенние, так как солнце совсем изменилось уже. Разница этих наложений тонкая и малозаметная, но всегда какая-то воодушевляющая
- Чт, 10:40: Всегда, когда сильно придавливает метеозависимостью, уговариваешь себя тем, что это внутри так жизнь колбасится. Это её, полной грудью (туловищем и головой) пока ощущаешь, болезную
- Чт, 20:12: Поговорил с хорошим человеком, расспросил Ирину Кравцову про большие книги, любовь к искусству и малую родину. https://t.co/iwqC3royQq
Мои твиты
lj_paslen
24-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 02:56: Несчастливое место на углу Усиевича и Вургуна: до "Справедливой России" это место на моей памяти убило три или четы… https://t.co/NJDBHkbQzF
Мои твиты
lj_paslen
22-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 01:15: "Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви" Макса Бирбома. "Kolonna Publication", 2016 https://t.co/1LEs6AAG6a
Мои твиты
lj_paslen
22-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 01:15: "Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви" Макса Бирбома. "Kolonna Publication", 2016 https://t.co/1LEs6AAG6a
"Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви" Макса Бирбома. "Kolonna Publication", 2016
lj_paslen
22-03-2017 01:15
Типичная драма абсурда с ситуацией, продолжающей логику отступления от «правды жизни», решена в эстетско-декадентском стиле с тщательно отшлифованными ритмом и интонациями.
Из-за чего «Зулейка Добсон» начинает напоминать не Оскара Уайльда (хотя Макс Бирбом и любит перечислять женские украшения и драгоценные камни), но Михаила Булгакова с его рафинированной, точечно расписанной иронически-фантастической мизантропией.
Сюзан Зонтаг именно «Зулейкой Добсон» открывает список вещей и явлений, которые следует отнести к кэмпу (дальше последовали светильники от Тиффани, «Саграда Фамилия» Гауди и, например, оперы Беллини или Рихарда Штрауса) – чему-то чрезмерному и эстетически засахаренному: почти весь декаданс, почти всё ар нуво подпадает под эти описания, в которых, кстати, на русский взгляд, существует масса несостыковок, так как, описывая кэмп, Зонтаг создаёт ещё одну «Энциклопедию китайского императора», принципиально ассиметричную разомкнутую в бесконечность.
Так, назначая кэмпом не только «порнофильмы, увиденные без вожделения» (чем это отличается от упоминаемых у Борхеса животных, «издалека кажущихся мухами»?), но и экспериментальные (штучные, тупиковые) вещи, типа творений Гауди, ближе к финалу своего блистательного и отважного эссе, Зонтаг корректирует позицию.
«Всё, что оригинально противоречивым или бесстрастным образом – не Кэмп. Также ничто не может быть Кэмпом, если оно не кажется порождённым неукротимой, фактически неуправляемой чувствительностью. Без страсти получается лишь псевдо-Кэмп, который лишь декоративен, безопасен, одним словом, элегантен».
Да и вообще, вот что выходит, когда за методологию искусствоведения берётся писатель, интуицией подменяя чёткость: «Некоторое произведение искусства может быть достаточно близким к Кэмпу, но так и не стать им, будучи слишком удачным. Фильмы Эйзенштейна навряд ли Кэмп, несмотря на все их преувеличения: они слишком удачны (драматически), без малейшей натяжки. Если бы они были немножко больше «чересчур», они были бы отличнейшим Кэмпом – в частности «Иван Грозный», первый и второй фильм. То же самое относится и к рисункам и картинам Блейка, бредовым и манерным. Они не становятся Кэмпом, хотя ар нуво, заражённое Блейком, уже Кэмп».
Вполне возможно, Зонтаг нарочно создала в 1964-м году такую повышенно суггестивную конструкцию, чтобы её, затем толковали.
Ведь даже из приведённых выписок непонятно, почему именно «Зулейка Добсон» открывает перечисление артефактов – из-за того, что она выполнена без страсти (автора ее, Макса Бирбома вспоминают, кстати, образцовым асексуалом), излишне элегантна или в ней наличествуют драматургические натяжки?
Я их, честно говоря, не заметил, несмотря на то, что интрига «Оксфордской истории любви» весьма прямолинейна, но развивается она поступательно и непреклонно, оставляя радость неожиданностей и открытый совершенно другим элементам и уровням текста. Как бы то ни было, но проходная реплика Сюзан Зонтаг сделала крайне много для новой волны интереса к этой милой и крайне традиционной (как это очевидно теперь выглядит на фоне внимательно прочитанных Диккенса, Остен и всех сестёр Бронте с их особенным, экспрессивно-карикатурным реализмом) книге 1911-го года.
Исполненной в том самом стиле, который теперь, после вудхаусовских Вустера и Дживса, всех этих многочисленных персонажей Ивлина Во, серии романов Эдварда Фредерика Бенсона про мисс Мапп и Люсию (вот кого надо переводить сразу же после «Зулейки», причём не только книгу, но и сериал) мы теперь так любим.
Зонтаг, описывая свойства кэмпа, оговаривает своё восприятие тех или иных явлений, проявлениями и производными от исторического и культурного контекста, меняющего оптику потребителя. Думаю, что какие-то артефакты, сильно зависимые от вкусовых моментов (оперы Рихарда Штрауса, уточняет Зонтаг, но не Вагнера), поглощённые и переваренные культурой, перестают восприниматься как рядовые и единичные. И наоборот – архитектура Гауди выглядит теперь частью масскультовой инфраструктуры, а брежневский модернизм начинает цениться сильнее массовой застройки эпохи модерна.
Так и с книгами. Единственный роман знаменитого английскогоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Типичная драма абсурда с ситуацией, продолжающей логику отступления от «правды жизни», решена в эстетско-декадентском стиле с тщательно отшлифованными ритмом и интонациями.
Из-за чего «Зулейка Добсон» начинает напоминать не Оскара Уайльда (хотя Макс Бирбом и любит перечислять женские украшения и драгоценные камни), но Михаила Булгакова с его рафинированной, точечно расписанной иронически-фантастической мизантропией.
Сюзан Зонтаг именно «Зулейкой Добсон» открывает список вещей и явлений, которые следует отнести к кэмпу (дальше последовали светильники от Тиффани, «Саграда Фамилия» Гауди и, например, оперы Беллини или Рихарда Штрауса) – чему-то чрезмерному и эстетически засахаренному: почти весь декаданс, почти всё ар нуво подпадает под эти описания, в которых, кстати, на русский взгляд, существует масса несостыковок, так как, описывая кэмп, Зонтаг создаёт ещё одну «Энциклопедию китайского императора», принципиально ассиметричную разомкнутую в бесконечность.
Так, назначая кэмпом не только «порнофильмы, увиденные без вожделения» (чем это отличается от упоминаемых у Борхеса животных, «издалека кажущихся мухами»?), но и экспериментальные (штучные, тупиковые) вещи, типа творений Гауди, ближе к финалу своего блистательного и отважного эссе, Зонтаг корректирует позицию.
«Всё, что оригинально противоречивым или бесстрастным образом – не Кэмп. Также ничто не может быть Кэмпом, если оно не кажется порождённым неукротимой, фактически неуправляемой чувствительностью. Без страсти получается лишь псевдо-Кэмп, который лишь декоративен, безопасен, одним словом, элегантен».
Да и вообще, вот что выходит, когда за методологию искусствоведения берётся писатель, интуицией подменяя чёткость: «Некоторое произведение искусства может быть достаточно близким к Кэмпу, но так и не стать им, будучи слишком удачным. Фильмы Эйзенштейна навряд ли Кэмп, несмотря на все их преувеличения: они слишком удачны (драматически), без малейшей натяжки. Если бы они были немножко больше «чересчур», они были бы отличнейшим Кэмпом – в частности «Иван Грозный», первый и второй фильм. То же самое относится и к рисункам и картинам Блейка, бредовым и манерным. Они не становятся Кэмпом, хотя ар нуво, заражённое Блейком, уже Кэмп».
Вполне возможно, Зонтаг нарочно создала в 1964-м году такую повышенно суггестивную конструкцию, чтобы её, затем толковали.
Ведь даже из приведённых выписок непонятно, почему именно «Зулейка Добсон» открывает перечисление артефактов – из-за того, что она выполнена без страсти (автора ее, Макса Бирбома вспоминают, кстати, образцовым асексуалом), излишне элегантна или в ней наличествуют драматургические натяжки?
Я их, честно говоря, не заметил, несмотря на то, что интрига «Оксфордской истории любви» весьма прямолинейна, но развивается она поступательно и непреклонно, оставляя радость неожиданностей и открытый совершенно другим элементам и уровням текста. Как бы то ни было, но проходная реплика Сюзан Зонтаг сделала крайне много для новой волны интереса к этой милой и крайне традиционной (как это очевидно теперь выглядит на фоне внимательно прочитанных Диккенса, Остен и всех сестёр Бронте с их особенным, экспрессивно-карикатурным реализмом) книге 1911-го года.
Исполненной в том самом стиле, который теперь, после вудхаусовских Вустера и Дживса, всех этих многочисленных персонажей Ивлина Во, серии романов Эдварда Фредерика Бенсона про мисс Мапп и Люсию (вот кого надо переводить сразу же после «Зулейки», причём не только книгу, но и сериал) мы теперь так любим.
Зонтаг, описывая свойства кэмпа, оговаривает своё восприятие тех или иных явлений, проявлениями и производными от исторического и культурного контекста, меняющего оптику потребителя. Думаю, что какие-то артефакты, сильно зависимые от вкусовых моментов (оперы Рихарда Штрауса, уточняет Зонтаг, но не Вагнера), поглощённые и переваренные культурой, перестают восприниматься как рядовые и единичные. И наоборот – архитектура Гауди выглядит теперь частью масскультовой инфраструктуры, а брежневский модернизм начинает цениться сильнее массовой застройки эпохи модерна.
Так и с книгами. Единственный роман знаменитого английского
Мои твиты
lj_paslen
20-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 11:21: Пасмурная, в оттенках серого, сегодняшняя московская погода делает любую улицу немного парижской, любой голый сквер - слегка Тюильри.
Мои мартовские твиты в Москве
lj_paslen
19-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 17:09: "Есть болезни, которых не следует лечить, потому что они предохраняют нас от более опасных..." (слова Шарлю в "У Германтов", 1, 248).
- Сб, 17:12: Хотел написать: "неизвестно, кому больше выпадает переживаний перед разлукой, тому, кто уезжает или тому, кто остаётся", но не написал
- Сб, 17:45: Всю жизнь пристально приглядываюсь к цифре "13", подозреваю за ней всякое, а она всю жизнь меня игнорит. Может быть, кстати, именно поэтому?
- Сб, 20:53: Кто бы мог подумать, что закулисье суда над Бродским, восстановленное по документам, вело на самый советский верх https://t.co/djRUxZkU05
- Сб, 20:55: В самолёте им. Дмитрия Лихачёва (из-за чего я сразу решил, что полет выйдет спокойным) всем раздали мандарины. Пустяк, казалось бы.
- Сб, 20:59: Туалетные дверки в самолёте все время щёлкают, из-за чего кажется, что там, за шторкой бизнес-класса, играют в шахматы крайне азартные люди
- Пн, 11:21: Пасмурная, в оттенках серого, сегодняшняя московская погода делает любую улицу немного парижской, любой голый сквер - слегка Тюильри.
- Пн, 16:07: Мои романы в метро (увидел, залюбовался, увлёкся, представил знакомство, намечтал продолжение) длятся не более трёх остановок. А далее следует пересадка на кольцевой.
- Пн, 18:31: Своей сугубо бедной функциональностью март похож на сильно затянутую раннюю модернистскую или позднебарочную оперу в концертном исполнении.
- Пн, 18:55: Вагон метро оформлен кадрами "Падения Берлина" с портретом Сталина, стыдливо воткнутым в угол к самой гармошке. Лицо его расцарапано гвоздём, глаза выколоты, но всё равно нам продолжают его упорно навязывать - совсем как 25-ый кадр.
Мои твиты
lj_paslen
15-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 14:58: Василий Костырко разобрал несколько повестей 2016-го года, в том числе и мою, венецианскую, из "Нового мира": https://t.co/JeMHqrvQEV
- Вт, 15:04: Из статьи Василия Костырко "В поисках "родины души" https://t.co/UPeBXakO7K
- Вт, 18:26: Мука перфекциониста: следы неубиваемой пыли между клавиш клавиатуры (особо в правой, цифровой части) или среди кнопок разнообразных пультов
- Вт, 18:34: Ностальгия - это про вызревание фетишей, про игры разума, не имеющие ничего общего с реалом.
- Вт, 18:36: Наверное ломбарды возникли в Ломбардии
- Вт, 18:36: Трава под снегом хрустит как свежая десятирублевая банкнота
- Вт, 19:37: Вечерний трамвай и технология воскресения https://t.co/JaqjS9WHzQ
Мои твиты
lj_paslen
15-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 14:58: Василий Костырко разобрал несколько повестей 2016-го года, в том числе и мою, венецианскую, из "Нового мира": https://t.co/JeMHqrvQEV
- Вт, 18:26: Мука перфекциониста: следы неубиваемой пыли между клавиш клавиатуры (особо в правой, цифровой части) или среди кнопок разнообразных пультов
- Вт, 18:34: Ностальгия - это про вызревание фетишей, про игры разума, не имеющие ничего общего с реалом.
- Вт, 18:36: Наверное ломбарды возникли в Ломбардии
- Вт, 18:36: Трава под снегом хрустит как свежая десятирублевая банкнота
- Чт, 14:37: Разбирался в специфике реставрационной технологии, позволившей сделать из одного комплекта росписей два с половиной https://t.co/epusD79PAc
- Пт, 11:48: На почте: "Девочки, сегодня пришли конверты и открытки к Пасхе и ко Дню космонавтики, берём!"
Вечерний трамвай и технология воскресения
lj_paslen
14-03-2017 19:37
Трамвай, идущий мимо филармонического зала, не столько слышишь, сколько ощущаешь, холодком постепенно перемещающейся пустоты, запинающейся о стыки рельсов.
Обычно ветер перемещающихся масс не имеет формы и шумит от деревьев или прочих встреченных препятствий, а трамвай – это такой внутренний, прямоугольный ветер, имеющий правильную форму. Может быть, именно поэтому его и замечаешь, продолжая слушать «Кармен» Бизе, из-за этого самого несоответствия природе, в которой он возникает сгусточным мультяшным шевелением.
Филармонический зал имени Прокофьева обложен трамвайными путями с двух сторон, фасадной и тянущейся параллельно зрительному залу, с другой стороны – река Миасс, «одетая в гранит», поэтому с той стороны никаких звуков, кроме холода, да и то прореженного случившимся с той стороны двухэтажным фойе, не бывает.
Речной холод кажется мне практически арктическим по своему нетерпеливому характеру – очень уж ему, подымающемуся с замёрзших глубин, собой поделиться хочется.
Но я не о реке, я о трамвае с красными рифлёными боками, потому что филармонию недавно радикально перестроили, а трамвайные пути не переложили. Они всё там же. Зал теперь – ярко-канареечный, ставший будто бы совсем уже выхолощенным и пустым, так как отапливать звуками его более уже невозможно.
Это ощущение неприкаянности, впрочем, я встречаю в Чердачинске везде, где бываю – от картинной галереи до Дворца железнодорожников, в котором теперь проводятся всякие коммерческие гастрольные концерты и спектакли (зал его меньше, чем в Театре драмы и может быть наполнен – так как денег у людей нет и ходят они на дорогие представления реже, чем раньше): цель здесь всегда меньше зданий, а обслуживание (при том, что, вроде, и буфеты работают и кельнерши мелькают, и капельдинеров, продающих программки и охраняющих покой отдыхающих, полное фойе…
…но нет, что ли, соразмерности человеку с его запросами и пристрастием к мелкоскопии уюта, нет связи между кубатурой прогретого воздуха и равнодушием – желанием поскорее обслужить пассажиров (я сейчас про ДК ЖД, в основном), чтобы, наконец, люди рассосались и территория фойе, зала и гардероба, включая чрево закулисья и туалеты вновь погрузилась в свинцовую грёзу.
В таком агрегатном состоянии существуют обычно пригородные вокзалы и аэропортовские накопители, которые хочется поскорее покинуть, точно они заподлицо обработаны антропологическотталкивающими материалами.
Чердачинские общественные пространства выпотрошены, а после выскоблены, они лишь обозначают своё предназначение, но, беспризорные, совершенно не служат ему, даже и отданные на откуп заботливым и терпеливым пользователям, типа дирижёра Адика Абдурахманова.
Тем более, что свет во время концерта [даже] c его участием не выключают (старое пространство казалось таким же тусклым, как на картинах Рембрандта, где есть внутренний источник золотушной истомины, чётко ограниченной лицами и предметами), из-за чего вся неприкаянность местной публичности равномерным слоем размазана по партеру.
На фотографии видна дверь в стене, которую я помню открытой в теплые дни – хотя сразу за ней «проезжая часть» улицы Труда с трамвайными путями у другого берега.
В моём детстве эти двойные запоры с тамбуром посредине были вполне функциональны, в том числе и для звуков, которые отстаивались в тамбуре и отряхивались, прежде чем проникнуть внутрь.
Трамвай не искажал и не нарушал звучания концерта, он его дополнял неповторимым штрихом примерно как заезженная виниловая пластинка расширяет звучание записи разреженным пощёлкиванием дров в камине.
Трамвай за стеной шумит примерно так же разрежено и расширяющее, если учесть, что пощёлкивание, в основном, не слышится, но ощущается – перемещением воздуха и массы, своей траекторией – как неслышны, но ощущаемы движения небесных светил. Их же тоже неслышно, однако, то, как они движутся по небосклону, имеет не только физические излучения, но и поживу для органов чувств.
Самое главное (!), что именно в этот момент я и вспомнил о том, как ощущался трамвай в моём детстве потому что после него, когда я уже переехал в Москву, был большой слушательский опыт в театральных и концертных залах, расположенных над станциями метро (как Зал Чайковского) или над тоннелями (как, например, Вахтанговский илиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Трамвай, идущий мимо филармонического зала, не столько слышишь, сколько ощущаешь, холодком постепенно перемещающейся пустоты, запинающейся о стыки рельсов.
Обычно ветер перемещающихся масс не имеет формы и шумит от деревьев или прочих встреченных препятствий, а трамвай – это такой внутренний, прямоугольный ветер, имеющий правильную форму. Может быть, именно поэтому его и замечаешь, продолжая слушать «Кармен» Бизе, из-за этого самого несоответствия природе, в которой он возникает сгусточным мультяшным шевелением.
Филармонический зал имени Прокофьева обложен трамвайными путями с двух сторон, фасадной и тянущейся параллельно зрительному залу, с другой стороны – река Миасс, «одетая в гранит», поэтому с той стороны никаких звуков, кроме холода, да и то прореженного случившимся с той стороны двухэтажным фойе, не бывает.
Речной холод кажется мне практически арктическим по своему нетерпеливому характеру – очень уж ему, подымающемуся с замёрзших глубин, собой поделиться хочется.
Но я не о реке, я о трамвае с красными рифлёными боками, потому что филармонию недавно радикально перестроили, а трамвайные пути не переложили. Они всё там же. Зал теперь – ярко-канареечный, ставший будто бы совсем уже выхолощенным и пустым, так как отапливать звуками его более уже невозможно.
Это ощущение неприкаянности, впрочем, я встречаю в Чердачинске везде, где бываю – от картинной галереи до Дворца железнодорожников, в котором теперь проводятся всякие коммерческие гастрольные концерты и спектакли (зал его меньше, чем в Театре драмы и может быть наполнен – так как денег у людей нет и ходят они на дорогие представления реже, чем раньше): цель здесь всегда меньше зданий, а обслуживание (при том, что, вроде, и буфеты работают и кельнерши мелькают, и капельдинеров, продающих программки и охраняющих покой отдыхающих, полное фойе…
…но нет, что ли, соразмерности человеку с его запросами и пристрастием к мелкоскопии уюта, нет связи между кубатурой прогретого воздуха и равнодушием – желанием поскорее обслужить пассажиров (я сейчас про ДК ЖД, в основном), чтобы, наконец, люди рассосались и территория фойе, зала и гардероба, включая чрево закулисья и туалеты вновь погрузилась в свинцовую грёзу.
В таком агрегатном состоянии существуют обычно пригородные вокзалы и аэропортовские накопители, которые хочется поскорее покинуть, точно они заподлицо обработаны антропологическотталкивающими материалами.
Чердачинские общественные пространства выпотрошены, а после выскоблены, они лишь обозначают своё предназначение, но, беспризорные, совершенно не служат ему, даже и отданные на откуп заботливым и терпеливым пользователям, типа дирижёра Адика Абдурахманова.
Тем более, что свет во время концерта [даже] c его участием не выключают (старое пространство казалось таким же тусклым, как на картинах Рембрандта, где есть внутренний источник золотушной истомины, чётко ограниченной лицами и предметами), из-за чего вся неприкаянность местной публичности равномерным слоем размазана по партеру.
На фотографии видна дверь в стене, которую я помню открытой в теплые дни – хотя сразу за ней «проезжая часть» улицы Труда с трамвайными путями у другого берега.
В моём детстве эти двойные запоры с тамбуром посредине были вполне функциональны, в том числе и для звуков, которые отстаивались в тамбуре и отряхивались, прежде чем проникнуть внутрь.
Трамвай не искажал и не нарушал звучания концерта, он его дополнял неповторимым штрихом примерно как заезженная виниловая пластинка расширяет звучание записи разреженным пощёлкиванием дров в камине.
Трамвай за стеной шумит примерно так же разрежено и расширяющее, если учесть, что пощёлкивание, в основном, не слышится, но ощущается – перемещением воздуха и массы, своей траекторией – как неслышны, но ощущаемы движения небесных светил. Их же тоже неслышно, однако, то, как они движутся по небосклону, имеет не только физические излучения, но и поживу для органов чувств.
Самое главное (!), что именно в этот момент я и вспомнил о том, как ощущался трамвай в моём детстве потому что после него, когда я уже переехал в Москву, был большой слушательский опыт в театральных и концертных залах, расположенных над станциями метро (как Зал Чайковского) или над тоннелями (как, например, Вахтанговский или
Из статьи Василия Костырко "В поисках "родины души"
lj_paslen
14-03-2017 15:04
Рядом сходных с «Мечтой о французике» черт обладает «венецианская повесть» Дмитрия Бавильского «Разбитое зеркало». Во-первых, действие происходит в Италии, куда направляется, причем дважды, автобиографический персонаж. Его цель — свидание с городом мечты, встреча с тамошним духом места и, если получится, создание литературного произведения, «венецианского текста» в соответствии с самыми высокими мировыми стандартами.
«Повесть» Бавильского — текст подчеркнуто металитературный, антонимичный и диалектический. Город-музей и город-открытка, существующий прежде всего для туристов как их мечта, по определению неуловим. Дух места является всего один раз — в тот момент, когда гость впервые туда попадает, — и исчезает навсегда. Не удается герою-повествователю и написать художественное произведение, хотя набросок, так скажем, прилагается и вполне может и должен быть здесь рассмотрен.
В салоне самолета, летящего в Венецию, знакомятся двое — прогрессист и почвенник, оказавшиеся на соседних креслах.
Разговора при первой встрече у них не получается, однако происходит вторая. Прогрессист, после того как назначившая ему свидание интересная особа исчезает, пьяным отправляется кататься на катере и приходит в себя на пустынном острове. Тот оказывается обитаемым: на нем вилла почвенника, обосновавшегося здесь, чтобы написать роман о все той же исчезающей, неуловимой Венеции, которая скоро погрузится на морское дно.
В принципе эпизод этот напоминает прибытие сказочного героя в пропповскую избушку Бабы-яги, где, в полном согласии с теорией и Кэмпбелла тоже, страдающий от похмелья прогрессист должен пройти через какие-то важные, меняющие его природу и статус испытания, возможно, получить от потустороннего наставника какое-то сакральное знание.
Однако автор бросает свой замысел, потеряв к нему интерес и ограничившись намеком на то, что, возможно, персонажи эти — один и тот же человек, раздвоившийся в осколках «разбитого зеркала». В финале «венецианской повести» ситуация мало чем отличается от начальной. Венеция так и остается мыслительной конструкцией (отправляясь в путешествие, автор следует примеру своей учительницы литературы), образчиком сугубо российского представления о Западе, вымечтанного и безжизненного. Конечно, достижением автора как мыслителя (но не художника) можно считать уяснение того, что деление соотечественников на патриотов и либералов до известной степени вырастает из этой иллюзии. И совершенно очевидно, что большой мир за пределами родного для героя уральского города Чердачинска (Челябинска) все-таки существует, а вот вступить с ним в какой-то полноценный контакт не удалось. В конце автор вспоминает, как провалил экзамен по философии в институте, не сумев удовлетворительно ответить на вопрос по теории познания, и был отправлен на пересдачу. Все указывает на то, что некое важное испытание не пройдено.
«Разбитое зеркало» и «Мечту о французике», кроме Италии, выбранной как место действия, сближает тема взаимообусловленности литературы и жизни. У Давыдова мы имеем вымышленный рассказ о том, как занятие литературой сделало некоего героя другой личностью, а у Бавильского — отчет о действиях, реально предпринятых для того, чтобы стать писателем. Причина неудачи, как формулирует ее сам автор «венецианской повести», — это неверный подход. Нужно было не приезжать в тот город, в котором во множестве знаменитых литературных произведений разворачиваются события, а наоборот — оттолкнуться от собственных сильных переживаний, возможно даже душевных травм. Тогда подошло бы любое место, даже призрачная Венеция. Но делать это, как теперь автор знает по своему опыту, опасно, потому что фантазии, запитанные на таких состояниях, становятся авторской судьбой, зачастую трагической.
Мы имеем дело с примечательной ситуацией. С одной стороны, автор приходит к выводу о субъективности, а значит, частичной произвольности, неабсолютности образа и переживания города, где по определению ничто не реально, все литературно и, более того, в литературном отношении еще и вторично. С другой — отказ от полноценного жизнетворчества, продиктованный в конечном счете страхом «полной гибели всерьез», «смерти в Венеции», влечет очевидное творческое бесплодие.
В отличие от повестей Давыдова и Бавильского, повесть Ильи Кочергина «Ich любэ dich» свободна от рефлексии и культурологических отступлений и представляет собой описание самого «чистого» в этой выборке случая жизнетворчества.
[показать]Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Рядом сходных с «Мечтой о французике» черт обладает «венецианская повесть» Дмитрия Бавильского «Разбитое зеркало». Во-первых, действие происходит в Италии, куда направляется, причем дважды, автобиографический персонаж. Его цель — свидание с городом мечты, встреча с тамошним духом места и, если получится, создание литературного произведения, «венецианского текста» в соответствии с самыми высокими мировыми стандартами.
«Повесть» Бавильского — текст подчеркнуто металитературный, антонимичный и диалектический. Город-музей и город-открытка, существующий прежде всего для туристов как их мечта, по определению неуловим. Дух места является всего один раз — в тот момент, когда гость впервые туда попадает, — и исчезает навсегда. Не удается герою-повествователю и написать художественное произведение, хотя набросок, так скажем, прилагается и вполне может и должен быть здесь рассмотрен.
В салоне самолета, летящего в Венецию, знакомятся двое — прогрессист и почвенник, оказавшиеся на соседних креслах.
Разговора при первой встрече у них не получается, однако происходит вторая. Прогрессист, после того как назначившая ему свидание интересная особа исчезает, пьяным отправляется кататься на катере и приходит в себя на пустынном острове. Тот оказывается обитаемым: на нем вилла почвенника, обосновавшегося здесь, чтобы написать роман о все той же исчезающей, неуловимой Венеции, которая скоро погрузится на морское дно.
В принципе эпизод этот напоминает прибытие сказочного героя в пропповскую избушку Бабы-яги, где, в полном согласии с теорией и Кэмпбелла тоже, страдающий от похмелья прогрессист должен пройти через какие-то важные, меняющие его природу и статус испытания, возможно, получить от потустороннего наставника какое-то сакральное знание.
Однако автор бросает свой замысел, потеряв к нему интерес и ограничившись намеком на то, что, возможно, персонажи эти — один и тот же человек, раздвоившийся в осколках «разбитого зеркала». В финале «венецианской повести» ситуация мало чем отличается от начальной. Венеция так и остается мыслительной конструкцией (отправляясь в путешествие, автор следует примеру своей учительницы литературы), образчиком сугубо российского представления о Западе, вымечтанного и безжизненного. Конечно, достижением автора как мыслителя (но не художника) можно считать уяснение того, что деление соотечественников на патриотов и либералов до известной степени вырастает из этой иллюзии. И совершенно очевидно, что большой мир за пределами родного для героя уральского города Чердачинска (Челябинска) все-таки существует, а вот вступить с ним в какой-то полноценный контакт не удалось. В конце автор вспоминает, как провалил экзамен по философии в институте, не сумев удовлетворительно ответить на вопрос по теории познания, и был отправлен на пересдачу. Все указывает на то, что некое важное испытание не пройдено.
«Разбитое зеркало» и «Мечту о французике», кроме Италии, выбранной как место действия, сближает тема взаимообусловленности литературы и жизни. У Давыдова мы имеем вымышленный рассказ о том, как занятие литературой сделало некоего героя другой личностью, а у Бавильского — отчет о действиях, реально предпринятых для того, чтобы стать писателем. Причина неудачи, как формулирует ее сам автор «венецианской повести», — это неверный подход. Нужно было не приезжать в тот город, в котором во множестве знаменитых литературных произведений разворачиваются события, а наоборот — оттолкнуться от собственных сильных переживаний, возможно даже душевных травм. Тогда подошло бы любое место, даже призрачная Венеция. Но делать это, как теперь автор знает по своему опыту, опасно, потому что фантазии, запитанные на таких состояниях, становятся авторской судьбой, зачастую трагической.
Мы имеем дело с примечательной ситуацией. С одной стороны, автор приходит к выводу о субъективности, а значит, частичной произвольности, неабсолютности образа и переживания города, где по определению ничто не реально, все литературно и, более того, в литературном отношении еще и вторично. С другой — отказ от полноценного жизнетворчества, продиктованный в конечном счете страхом «полной гибели всерьез», «смерти в Венеции», влечет очевидное творческое бесплодие.
В отличие от повестей Давыдова и Бавильского, повесть Ильи Кочергина «Ich любэ dich» свободна от рефлексии и культурологических отступлений и представляет собой описание самого «чистого» в этой выборке случая жизнетворчества.
[показать]
Мои твиты
lj_paslen
13-03-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Северок. Закрытая книга
lj_paslen
12-03-2017 17:44
Внезапно я понял (точнее, сформулировал), что попадая на Северозапад, не могу задержаться там надолго и даже не захожу ни в какие помещения, типа магазинов.
Никогда даже мысли такой не возникало, точно Северок отгорожен от меня незримым стеклом, покрыт водоотталкивающим веществом, отторгающим, заодно, и меня тоже. Это, верно, время меня так развело с этим местом, все прожитые, после Северка, годы, обстоятельства и прочая копоть опыта, оседающего на стенках машинки восприятия.
Таким веществом покрыты все транзитные зоны, типа аэропортов или салона самолёта, из которого все рвутся вытечь, стоит ему только остановиться…
Несмотря на то, что никакой гладкописи в этом мире не существует: граница февраля и марта максимально шероховата да пориста, ручьи ещё пока не бегут, но вырабатывают шугу, чтобы ледяная вода колыхалась вокруг неё. Снег становится ажурным как рваные оренбургские платки, вытертые многолетней ноской. А, главное, крайне занозист воздух, покалывающий нервные окончания. Там же теперь началась (но ещё не распустилась) распутица - самая, пожалуй, экспериментальная уличная пора, агрессивно настаивающая на своём первородстве. Первородстве, на раз забивающем тихие сумерки жилых комнат, превращённых погодой в архипелаги тепла и уюта.
Этот, ставший уже традиционным, жанр-пост (или пост-жанр: другим таким же пост-жанром оказываются описания ежегодных поездок на ЧМЗ, потоки самолётного сознания или мысли из больнички) про хадж на родину моего школьного возраста, описывает, в основном, столкновения с пространственными ощущениями, но – никогда с социальными (даже если я, как в этот раз, заходил в школу №89 и виделся с Петровной, а больше я ни с кем с контакты не вступаю), потому что преграда непреодолима. И я не знаю почему.
Можно, конечно, строить разные теории, но они, в большей степени, будут литературой. Невозможно представить, чтобы здесь, в Коробке № 2 или её окрестностях у меня появились самостийные дела, требующие сесть на трамвай или на троллейбус (да и, хотя бы, на сороковую маршрутку) – по аналогии с тем, как я езжу на ЧМЗ, но тут – или ЧМЗ или Северок, где никаких особенно продвинутых больниц нет, а та что есть («Скорая помощь») всегда была общегородским пугалом и страшилкой.
Я не могу придумать тут, а районе «Красного Лимба», как первоначально я назвал свою новую книжку, никаких дел, особенно после смерти Нины Михайловны Ворошниной, к которой я мог взойти на третий этаж и оказаться там, внутри.
Хоть нарочно новые знакомства заводи.
Но ты же знаешь, что я противник всего нарочного – всё должно развиваться без нажима и малейшего принуждения с какой бы то ни было стороны, ибо любой напряг чреват любыми последствиями (чудовищно, что о существовании этого фундаментального онтологического правила не знают политики и начальники), искажением уже не реальности даже, но имманентного космогонического порядка.
Больше всего, конечно, фиксируешься на невозможности зайти в свой первый подъезд – летом он был ещё открыт, окна на всех площадках оказались без стекол ещё со времён падения болида, а во время последнего капитального ремонта, видимо, по стенам синего (снизу) и голубого (сверху) цвета пустили трафарет с наивным, совершенно дурацким цветком, символизирующим местную инфантильность, постепенно превращающуюся в не менее мощные заброшенность и отрешённость.
Так, может быть, именно за этими манифестациями покоя и смирения меня и тянет в этот квартал, стоящий на границе «города» и «деревни»?
Но главное, что, сквозь отсутствующие стекла, мне удалось сделать фотографии на посёлок за дорогой, промышленную зону за ним и полосу отчуждения, отделяющую остатки Северка от железной дороги, за которой школьная моя Ойкумена (а, значит, и нынешняя) заканчивались. Эти виды практическиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Внезапно я понял (точнее, сформулировал), что попадая на Северозапад, не могу задержаться там надолго и даже не захожу ни в какие помещения, типа магазинов.
Никогда даже мысли такой не возникало, точно Северок отгорожен от меня незримым стеклом, покрыт водоотталкивающим веществом, отторгающим, заодно, и меня тоже. Это, верно, время меня так развело с этим местом, все прожитые, после Северка, годы, обстоятельства и прочая копоть опыта, оседающего на стенках машинки восприятия.
Таким веществом покрыты все транзитные зоны, типа аэропортов или салона самолёта, из которого все рвутся вытечь, стоит ему только остановиться…
Несмотря на то, что никакой гладкописи в этом мире не существует: граница февраля и марта максимально шероховата да пориста, ручьи ещё пока не бегут, но вырабатывают шугу, чтобы ледяная вода колыхалась вокруг неё. Снег становится ажурным как рваные оренбургские платки, вытертые многолетней ноской. А, главное, крайне занозист воздух, покалывающий нервные окончания. Там же теперь началась (но ещё не распустилась) распутица - самая, пожалуй, экспериментальная уличная пора, агрессивно настаивающая на своём первородстве. Первородстве, на раз забивающем тихие сумерки жилых комнат, превращённых погодой в архипелаги тепла и уюта.
Этот, ставший уже традиционным, жанр-пост (или пост-жанр: другим таким же пост-жанром оказываются описания ежегодных поездок на ЧМЗ, потоки самолётного сознания или мысли из больнички) про хадж на родину моего школьного возраста, описывает, в основном, столкновения с пространственными ощущениями, но – никогда с социальными (даже если я, как в этот раз, заходил в школу №89 и виделся с Петровной, а больше я ни с кем с контакты не вступаю), потому что преграда непреодолима. И я не знаю почему.
Можно, конечно, строить разные теории, но они, в большей степени, будут литературой. Невозможно представить, чтобы здесь, в Коробке № 2 или её окрестностях у меня появились самостийные дела, требующие сесть на трамвай или на троллейбус (да и, хотя бы, на сороковую маршрутку) – по аналогии с тем, как я езжу на ЧМЗ, но тут – или ЧМЗ или Северок, где никаких особенно продвинутых больниц нет, а та что есть («Скорая помощь») всегда была общегородским пугалом и страшилкой.
Я не могу придумать тут, а районе «Красного Лимба», как первоначально я назвал свою новую книжку, никаких дел, особенно после смерти Нины Михайловны Ворошниной, к которой я мог взойти на третий этаж и оказаться там, внутри.
Хоть нарочно новые знакомства заводи.
Но ты же знаешь, что я противник всего нарочного – всё должно развиваться без нажима и малейшего принуждения с какой бы то ни было стороны, ибо любой напряг чреват любыми последствиями (чудовищно, что о существовании этого фундаментального онтологического правила не знают политики и начальники), искажением уже не реальности даже, но имманентного космогонического порядка.
Больше всего, конечно, фиксируешься на невозможности зайти в свой первый подъезд – летом он был ещё открыт, окна на всех площадках оказались без стекол ещё со времён падения болида, а во время последнего капитального ремонта, видимо, по стенам синего (снизу) и голубого (сверху) цвета пустили трафарет с наивным, совершенно дурацким цветком, символизирующим местную инфантильность, постепенно превращающуюся в не менее мощные заброшенность и отрешённость.
Так, может быть, именно за этими манифестациями покоя и смирения меня и тянет в этот квартал, стоящий на границе «города» и «деревни»?
Но главное, что, сквозь отсутствующие стекла, мне удалось сделать фотографии на посёлок за дорогой, промышленную зону за ним и полосу отчуждения, отделяющую остатки Северка от железной дороги, за которой школьная моя Ойкумена (а, значит, и нынешняя) заканчивались. Эти виды практически
Северок. Закрытая книга
lj_paslen
12-03-2017 17:44
Внезапно я понял (точнее, сформулировал), что попадая на Северозапад, не могу задержаться там надолго и даже не захожу ни в какие помещения, типа магазинов.
Никогда даже мысли такой не возникало, точно Северок отгорожен от меня незримым стеклом, покрыт водоотталкивающим веществом, отторгающим, заодно, и меня тоже. Это, верно, время меня так развело с этим местом, все прожитые, после Северка, годы, обстоятельства и прочая копоть опыта, оседающего на стенках машинки восприятия.
Таким веществом покрыты все транзитные зоны, типа аэропортов или салона самолёта, из которого все рвутся вытечь, стоит ему только остановиться…
Несмотря на то, что никакой гладкописи в этом мире не существует: граница февраля и марта максимально шероховата да пориста, ручьи ещё пока не бегут, но вырабатывают шугу, чтобы ледяная вода колыхалась вокруг неё. Снег становится ажурным как рваные оренбургские платки, вытертые многолетней ноской. А, главное, крайне занозист воздух, покалывающий нервные окончания. Там же теперь началась (но ещё не распустилась) распутица - самая, пожалуй, экспериментальная уличная пора, агрессивно настаивающая на своём первородстве. Первородстве, на раз забивающем тихие сумерки жилых комнат, превращённых погодой в архипелаги тепла и уюта.
Этот, ставший уже традиционным, жанр-пост (или пост-жанр: другим таким же пост-жанром оказываются описания ежегодных поездок на ЧМЗ, потоки самолётного сознания или мысли из больнички) про хадж на родину моего школьного возраста, описывает, в основном, столкновения с пространственными ощущениями, но – никогда с социальными (даже если я, как в этот раз, заходил в школу №89 и виделся с Петровной, а больше я ни с кем с контакты не вступаю), потому что преграда непреодолима. И я не знаю почему.
Можно, конечно, строить разные теории, но они, в большей степени, будут литературой. Невозможно представить, чтобы здесь, в Коробке № 2 или её окрестностях у меня появились самостийные дела, требующие сесть на трамвай или на троллейбус (да и, хотя бы, на сороковую маршрутку) – по аналогии с тем, как я езжу на ЧМЗ, но тут – или ЧМЗ или Северок, где никаких особенно продвинутых больниц нет, а та что есть («Скорая помощь») всегда была общегородским пугалом и страшилкой.
Я не могу придумать тут, а районе «Красного Лимба», как первоначально я назвал свою новую книжку, никаких дел, особенно после смерти Нины Михайловны Ворошниной, к которой я мог взойти на третий этаж и оказаться там, внутри.
Хоть нарочно новые знакомства заводи.
Но ты же знаешь, что я противник всего нарочного – всё должно развиваться без нажима и малейшего принуждения с какой бы то ни было стороны, ибо любой напряг чреват любыми последствиями (чудовищно, что о существовании этого фундаментального онтологического правила не знают политики и начальники), искажением уже не реальности даже, но имманентного космогонического порядка.
Больше всего, конечно, фиксируешься на невозможности зайти в свой первый подъезд – летом он был ещё открыт, окна на всех площадках оказались без стекол ещё со времён падения болида, а во время последнего капитального ремонта, видимо, по стенам синего (снизу) и голубого (сверху) цвета пустили трафарет с наивным, совершенно дурацким цветком, символизирующим местную инфантильность, постепенно превращающуюся в не менее мощные заброшенность и отрешённость.
Так, может быть, именно за этими манифестациями покоя и смирения меня и тянет в этот квартал, стоящий на границе «города» и «деревни»?
Но главное, что, сквозь отсутствующие стекла, мне удалось сделать фотографии на посёлок за дорогой, промышленную зону за ним и полосу отчуждения, отделяющую остатки Северка от железной дороги, за которой школьная моя Ойкумена (а, значит, и нынешняя) заканчивались. Эти виды практическиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Внезапно я понял (точнее, сформулировал), что попадая на Северозапад, не могу задержаться там надолго и даже не захожу ни в какие помещения, типа магазинов.
Никогда даже мысли такой не возникало, точно Северок отгорожен от меня незримым стеклом, покрыт водоотталкивающим веществом, отторгающим, заодно, и меня тоже. Это, верно, время меня так развело с этим местом, все прожитые, после Северка, годы, обстоятельства и прочая копоть опыта, оседающего на стенках машинки восприятия.
Таким веществом покрыты все транзитные зоны, типа аэропортов или салона самолёта, из которого все рвутся вытечь, стоит ему только остановиться…
Несмотря на то, что никакой гладкописи в этом мире не существует: граница февраля и марта максимально шероховата да пориста, ручьи ещё пока не бегут, но вырабатывают шугу, чтобы ледяная вода колыхалась вокруг неё. Снег становится ажурным как рваные оренбургские платки, вытертые многолетней ноской. А, главное, крайне занозист воздух, покалывающий нервные окончания. Там же теперь началась (но ещё не распустилась) распутица - самая, пожалуй, экспериментальная уличная пора, агрессивно настаивающая на своём первородстве. Первородстве, на раз забивающем тихие сумерки жилых комнат, превращённых погодой в архипелаги тепла и уюта.
Этот, ставший уже традиционным, жанр-пост (или пост-жанр: другим таким же пост-жанром оказываются описания ежегодных поездок на ЧМЗ, потоки самолётного сознания или мысли из больнички) про хадж на родину моего школьного возраста, описывает, в основном, столкновения с пространственными ощущениями, но – никогда с социальными (даже если я, как в этот раз, заходил в школу №89 и виделся с Петровной, а больше я ни с кем с контакты не вступаю), потому что преграда непреодолима. И я не знаю почему.
Можно, конечно, строить разные теории, но они, в большей степени, будут литературой. Невозможно представить, чтобы здесь, в Коробке № 2 или её окрестностях у меня появились самостийные дела, требующие сесть на трамвай или на троллейбус (да и, хотя бы, на сороковую маршрутку) – по аналогии с тем, как я езжу на ЧМЗ, но тут – или ЧМЗ или Северок, где никаких особенно продвинутых больниц нет, а та что есть («Скорая помощь») всегда была общегородским пугалом и страшилкой.
Я не могу придумать тут, а районе «Красного Лимба», как первоначально я назвал свою новую книжку, никаких дел, особенно после смерти Нины Михайловны Ворошниной, к которой я мог взойти на третий этаж и оказаться там, внутри.
Хоть нарочно новые знакомства заводи.
Но ты же знаешь, что я противник всего нарочного – всё должно развиваться без нажима и малейшего принуждения с какой бы то ни было стороны, ибо любой напряг чреват любыми последствиями (чудовищно, что о существовании этого фундаментального онтологического правила не знают политики и начальники), искажением уже не реальности даже, но имманентного космогонического порядка.
Больше всего, конечно, фиксируешься на невозможности зайти в свой первый подъезд – летом он был ещё открыт, окна на всех площадках оказались без стекол ещё со времён падения болида, а во время последнего капитального ремонта, видимо, по стенам синего (снизу) и голубого (сверху) цвета пустили трафарет с наивным, совершенно дурацким цветком, символизирующим местную инфантильность, постепенно превращающуюся в не менее мощные заброшенность и отрешённость.
Так, может быть, именно за этими манифестациями покоя и смирения меня и тянет в этот квартал, стоящий на границе «города» и «деревни»?
Но главное, что, сквозь отсутствующие стекла, мне удалось сделать фотографии на посёлок за дорогой, промышленную зону за ним и полосу отчуждения, отделяющую остатки Северка от железной дороги, за которой школьная моя Ойкумена (а, значит, и нынешняя) заканчивались. Эти виды практически