Мои твиты
lj_paslen
26-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 01:00: Имейте ввиду: волшебная выставка "русского авангарда" (хотя там шире и про другое) из Нукуса в двух зданиях ГМИИ идёт до 12 мая, торопитесь
Мои твиты
lj_paslen
25-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 22:07: Стиль Моранди всем давно известен, поэтому главным событием его выставки в ГМИИ оказывается рельефная грунтовка стен, оммажем Тарковскому
- Вт, 05:06: Небывало яркий закат был сегодня не только в Москве - в моей ленте об этом пишут друзья с разных материков и концов… https://t.co/xZFv5jDV1l
Мои твиты
lj_paslen
25-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 22:07: Стиль Моранди всем давно известен, поэтому главным событием его выставки в ГМИИ оказывается рельефная грунтовка стен, оммажем Тарковскому
- Вт, 05:06: Небывало яркий закат был сегодня не только в Москве - в моей ленте об этом пишут друзья с разных материков и концов… https://t.co/xZFv5jDV1l
Мои твиты
lj_paslen
24-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 01:05: "Кольца Сатурна" Винфрида Георга Макса Зебальда в переводе Эллы Венгеровой. "Новое издательство" https://t.co/CnrlqL3sjh
Мои твиты
lj_paslen
24-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 01:05: "Кольца Сатурна" Винфрида Георга Макса Зебальда в переводе Эллы Венгеровой. "Новое издательство" https://t.co/CnrlqL3sjh
Мои твиты
lj_paslen
24-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 01:05: "Кольца Сатурна" Винфрида Георга Макса Зебальда в переводе Эллы Венгеровой. "Новое издательство" https://t.co/CnrlqL3sjh
"Кольца Сатурна" Винфрида Георга Макса Зебальда в переводе Эллы Венгеровой. "Новое издательство"
lj_paslen
24-04-2017 01:05
Простота устройства этой книги – мнимая, автор ее не равен персонажу, чей внутренний монолог туриста, обходящего земли на востоке Великобритании (графство Суффолк), вроде бы, складывается в травелог.
Документальность дневника путешествий призваны подтвердить фотографии плохого качества (спишем на типографский брак?), хотя книга, при этом, подаётся как «роман», то есть приключение субъективное и структурно сугубо фантазийное.
Для того, чтобы проникнуть в суть противоречия, нужно внимательно проследить за архитектурой книги в духе заповеди Зонтаг «Против интерпретации», обращая внимание на форму, а не на содержание, которое каждый вычитывает из «Колец Сатурна» «в меру своей испорченности».
Так, после окончания большой работы (видимо, предыдущего романа) некто, похожий на Зебальда, отправляется «в пешее путешествие», детально записывая не только окружающие пейзажи, но и свои собственные мысленные мысли.
Акыновское «что вижу – то пою» превращается Зебальдом в «что думаю – то вижу и пою».
Предельно окультуренные территории (сплошная частная собственность), состоящие из немыслимого числа культурных слоев, таким образом, автоматически превращаются в путешествие по истории и культуре, историческим реалиям и рассказам про всякие цивилизационные события (не обязательно достижения, так как повсюду «Зебальд» видит следы запущенности и разрушений, из-за чего становится очевидным, что для автора история культуры – это путь деградации и упадка, без какого бы то ни было «золотого века» вначале).
«Многовековая история регулирования, культивирования и строительства превратила всю поверхность в единый геометрический узор…»
Ну, а где «культура», там и «искусство», точнее, литература (она же память, она же хроника самоуничтожения как отдельно взятых человеков, так и всегда человечества в целом).
Два главных мыслительных потока «Колец Сатурна» с их плавными переходами от одной темы к другой, это, во-первых, про историю упадка (гуманитарной катастрофы, которой оборачивается многовековое бытие любой империи, так как по своему происхождению, Зебальд относится к другой хищнической, бессмысленно самоистребительной стране), а, во-вторых, про исследование собственного метода.
«Кольца Сатурна» едва ли не на половину состоят из метарефлексии. Точнее так: любые историософские отступления, бесшовно накладывающиеся друг на дружку, могут быть поняты (так что совсем уже без интерпретации при разговоре о романе Зебальда не обойтись) как литературоведческие метафоры. Помогающие объяснить даже не столько как написаны «Кольца Сатурна», но зачем.
Причём, судя по «Аустерлицу», который Зебальд напишет после «Сатурна», метод этот, более всего напоминающий мокьюментари («псевдодокументалистика»), будет развиваться: в «Аустерлице» повествовательная эстафетная палочка передаётся уже не только от пространства к пространству, но и от человека к человеку.
И, помимо голоса рассказчика, здесь возникают вполне самодостаточные персонажи.
Конечно, было бы крайне интересно проследить как развивается зебальдовское мокьюментари, однако, писатель, сразу же после окончания работы над своей четвёртой книгой, погиб в автомобильной катастрофе, предчувствием которой пронизаны, впрочем, все его тексты.
Точнее так: жизнь, начавшаяся в годы Второй мировой (главными детскими воспоминаниями Зебальда были руины и подвалы, в которых немцы жили после поражения Гитлера) заранее была обречена.
И на меланхолию, из которой состоит всё, совершенно виктимное, творчество писателя, страдающего, одновременно от чувства вины и комплекса жертвы, и на ощущение вялотекущего апокалипсиса, настигающего мир явлениями видимого упадка, а самого наблюдателя – преждевременной, прижизненной, деконструкцией.
«Здание аэропорта Схипхол на следующее утро было наполнено таким подавленным настроением, что казалось, будто вы уже немного по ту сторону земного мира…»
Если верить ощущениям Винфрида Георга Макса Зебальда, мир кончился ещё до его (читай: нашего, раз мы пришли в этот мир после него и читаем его книгу только теперь) рождения. Зебальду (и всем нам) достались хроники умирания и расклада, гниющие приметы которого видны повсюду.
Зебальд упаковывает их в спокойные и безмятежные «поэмы в прозе», в духе сентименталистов и романтиков (одним из случайных персонажей, приходящих рассказчикуЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Простота устройства этой книги – мнимая, автор ее не равен персонажу, чей внутренний монолог туриста, обходящего земли на востоке Великобритании (графство Суффолк), вроде бы, складывается в травелог.
Документальность дневника путешествий призваны подтвердить фотографии плохого качества (спишем на типографский брак?), хотя книга, при этом, подаётся как «роман», то есть приключение субъективное и структурно сугубо фантазийное.
Для того, чтобы проникнуть в суть противоречия, нужно внимательно проследить за архитектурой книги в духе заповеди Зонтаг «Против интерпретации», обращая внимание на форму, а не на содержание, которое каждый вычитывает из «Колец Сатурна» «в меру своей испорченности».
Так, после окончания большой работы (видимо, предыдущего романа) некто, похожий на Зебальда, отправляется «в пешее путешествие», детально записывая не только окружающие пейзажи, но и свои собственные мысленные мысли.
Акыновское «что вижу – то пою» превращается Зебальдом в «что думаю – то вижу и пою».
Предельно окультуренные территории (сплошная частная собственность), состоящие из немыслимого числа культурных слоев, таким образом, автоматически превращаются в путешествие по истории и культуре, историческим реалиям и рассказам про всякие цивилизационные события (не обязательно достижения, так как повсюду «Зебальд» видит следы запущенности и разрушений, из-за чего становится очевидным, что для автора история культуры – это путь деградации и упадка, без какого бы то ни было «золотого века» вначале).
«Многовековая история регулирования, культивирования и строительства превратила всю поверхность в единый геометрический узор…»
Ну, а где «культура», там и «искусство», точнее, литература (она же память, она же хроника самоуничтожения как отдельно взятых человеков, так и всегда человечества в целом).
Два главных мыслительных потока «Колец Сатурна» с их плавными переходами от одной темы к другой, это, во-первых, про историю упадка (гуманитарной катастрофы, которой оборачивается многовековое бытие любой империи, так как по своему происхождению, Зебальд относится к другой хищнической, бессмысленно самоистребительной стране), а, во-вторых, про исследование собственного метода.
«Кольца Сатурна» едва ли не на половину состоят из метарефлексии. Точнее так: любые историософские отступления, бесшовно накладывающиеся друг на дружку, могут быть поняты (так что совсем уже без интерпретации при разговоре о романе Зебальда не обойтись) как литературоведческие метафоры. Помогающие объяснить даже не столько как написаны «Кольца Сатурна», но зачем.
Причём, судя по «Аустерлицу», который Зебальд напишет после «Сатурна», метод этот, более всего напоминающий мокьюментари («псевдодокументалистика»), будет развиваться: в «Аустерлице» повествовательная эстафетная палочка передаётся уже не только от пространства к пространству, но и от человека к человеку.
И, помимо голоса рассказчика, здесь возникают вполне самодостаточные персонажи.
Конечно, было бы крайне интересно проследить как развивается зебальдовское мокьюментари, однако, писатель, сразу же после окончания работы над своей четвёртой книгой, погиб в автомобильной катастрофе, предчувствием которой пронизаны, впрочем, все его тексты.
Точнее так: жизнь, начавшаяся в годы Второй мировой (главными детскими воспоминаниями Зебальда были руины и подвалы, в которых немцы жили после поражения Гитлера) заранее была обречена.
И на меланхолию, из которой состоит всё, совершенно виктимное, творчество писателя, страдающего, одновременно от чувства вины и комплекса жертвы, и на ощущение вялотекущего апокалипсиса, настигающего мир явлениями видимого упадка, а самого наблюдателя – преждевременной, прижизненной, деконструкцией.
«Здание аэропорта Схипхол на следующее утро было наполнено таким подавленным настроением, что казалось, будто вы уже немного по ту сторону земного мира…»
Если верить ощущениям Винфрида Георга Макса Зебальда, мир кончился ещё до его (читай: нашего, раз мы пришли в этот мир после него и читаем его книгу только теперь) рождения. Зебальду (и всем нам) достались хроники умирания и расклада, гниющие приметы которого видны повсюду.
Зебальд упаковывает их в спокойные и безмятежные «поэмы в прозе», в духе сентименталистов и романтиков (одним из случайных персонажей, приходящих рассказчику
"Кольца Сатурна" Винфрида Георга Макса Зебальда в переводе Эллы Венгеровой. "Новое издательство"
lj_paslen
24-04-2017 01:05
Простота устройства этой книги – мнимая, автор ее не равен персонажу, чей внутренний монолог туриста, обходящего земли на востоке Великобритании (графство Суффолк), вроде бы, складывается в травелог.
Документальность дневника путешествий призваны подтвердить фотографии плохого качества (спишем на типографский брак?), хотя книга, при этом, подаётся как «роман», то есть приключение субъективное и структурно сугубо фантазийное.
Для того, чтобы проникнуть в суть противоречия, нужно внимательно проследить за архитектурой книги в духе заповеди Зонтаг «Против интерпретации», обращая внимание на форму, а не на содержание, которое каждый вычитывает из «Колец Сатурна» «в меру своей испорченности».
Так, после окончания большой работы (видимо, предыдущего романа) некто, похожий на Зебальда, отправляется «в пешее путешествие», детально записывая не только окружающие пейзажи, но и свои собственные мысленные мысли.
Акыновское «что вижу – то пою» превращается Зебальдом в «что думаю – то вижу и пою».
Предельно окультуренные территории (сплошная частная собственность), состоящие из немыслимого числа культурных слоев, таким образом, автоматически превращаются в путешествие по истории и культуре, историческим реалиям и рассказам про всякие цивилизационные события (не обязательно достижения, так как повсюду «Зебальд» видит следы запущенности и разрушений, из-за чего становится очевидным, что для автора история культуры – это путь деградации и упадка, без какого бы то ни было «золотого века» вначале).
«Многовековая история регулирования, культивирования и строительства превратила всю поверхность в единый геометрический узор…»
Ну, а где «культура», там и «искусство», точнее, литература (она же память, она же хроника самоуничтожения как отдельно взятых человеков, так и всегда человечества в целом).
Два главных мыслительных потока «Колец Сатурна» с их плавными переходами от одной темы к другой, это, во-первых, про историю упадка (гуманитарной катастрофы, которой оборачивается многовековое бытие любой империи, так как по своему происхождению, Зебальд относится к другой хищнической, бессмысленно самоистребительной стране), а, во-вторых, про исследование собственного метода.
«Кольца Сатурна» едва ли не на половину состоят из метарефлексии. Точнее так: любые историософские отступления, бесшовно накладывающиеся друг на дружку, могут быть поняты (так что совсем уже без интерпретации при разговоре о романе Зебальда не обойтись) как литературоведческие метафоры. Помогающие объяснить даже не столько как написаны «Кольца Сатурна», но зачем.
Причём, судя по «Аустерлицу», который Зебальд напишет после «Сатурна», метод этот, более всего напоминающий мокьюментари («псевдодокументалистика»), будет развиваться: в «Аустерлице» повествовательная эстафетная палочка передаётся уже не только от пространства к пространству, но и от человека к человеку.
И, помимо голоса рассказчика, здесь возникают вполне самодостаточные персонажи.
Конечно, было бы крайне интересно проследить как развивается зебальдовское мокьюментари, однако, писатель, сразу же после окончания работы над своей четвёртой книгой, погиб в автомобильной катастрофе, предчувствием которой пронизаны, впрочем, все его тексты.
Точнее так: жизнь, начавшаяся в годы Второй мировой (главными детскими воспоминаниями Зебальда были руины и подвалы, в которых немцы жили после поражения Гитлера) заранее была обречена.
И на меланхолию, из которой состоит всё, совершенно виктимное, творчество писателя, страдающего, одновременно от чувства вины и комплекса жертвы, и на ощущение вялотекущего апокалипсиса, настигающего мир явлениями видимого упадка, а самого наблюдателя – преждевременной, прижизненной, деконструкцией.
«Здание аэропорта Схипхол на следующее утро было наполнено таким подавленным настроением, что казалось, будто вы уже немного по ту сторону земного мира…»
Если верить ощущениям Винфрида Георга Макса Зебальда, мир кончился ещё до его (читай: нашего, раз мы пришли в этот мир после него и читаем его книгу только теперь) рождения. Зебальду (и всем нам) достались хроники умирания и расклада, гниющие приметы которого видны повсюду.
Зебальд упаковывает их в спокойные и безмятежные «поэмы в прозе», в духе сентименталистов и романтиков (одним из случайных персонажей, приходящих рассказчикуЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Простота устройства этой книги – мнимая, автор ее не равен персонажу, чей внутренний монолог туриста, обходящего земли на востоке Великобритании (графство Суффолк), вроде бы, складывается в травелог.
Документальность дневника путешествий призваны подтвердить фотографии плохого качества (спишем на типографский брак?), хотя книга, при этом, подаётся как «роман», то есть приключение субъективное и структурно сугубо фантазийное.
Для того, чтобы проникнуть в суть противоречия, нужно внимательно проследить за архитектурой книги в духе заповеди Зонтаг «Против интерпретации», обращая внимание на форму, а не на содержание, которое каждый вычитывает из «Колец Сатурна» «в меру своей испорченности».
Так, после окончания большой работы (видимо, предыдущего романа) некто, похожий на Зебальда, отправляется «в пешее путешествие», детально записывая не только окружающие пейзажи, но и свои собственные мысленные мысли.
Акыновское «что вижу – то пою» превращается Зебальдом в «что думаю – то вижу и пою».
Предельно окультуренные территории (сплошная частная собственность), состоящие из немыслимого числа культурных слоев, таким образом, автоматически превращаются в путешествие по истории и культуре, историческим реалиям и рассказам про всякие цивилизационные события (не обязательно достижения, так как повсюду «Зебальд» видит следы запущенности и разрушений, из-за чего становится очевидным, что для автора история культуры – это путь деградации и упадка, без какого бы то ни было «золотого века» вначале).
«Многовековая история регулирования, культивирования и строительства превратила всю поверхность в единый геометрический узор…»
Ну, а где «культура», там и «искусство», точнее, литература (она же память, она же хроника самоуничтожения как отдельно взятых человеков, так и всегда человечества в целом).
Два главных мыслительных потока «Колец Сатурна» с их плавными переходами от одной темы к другой, это, во-первых, про историю упадка (гуманитарной катастрофы, которой оборачивается многовековое бытие любой империи, так как по своему происхождению, Зебальд относится к другой хищнической, бессмысленно самоистребительной стране), а, во-вторых, про исследование собственного метода.
«Кольца Сатурна» едва ли не на половину состоят из метарефлексии. Точнее так: любые историософские отступления, бесшовно накладывающиеся друг на дружку, могут быть поняты (так что совсем уже без интерпретации при разговоре о романе Зебальда не обойтись) как литературоведческие метафоры. Помогающие объяснить даже не столько как написаны «Кольца Сатурна», но зачем.
Причём, судя по «Аустерлицу», который Зебальд напишет после «Сатурна», метод этот, более всего напоминающий мокьюментари («псевдодокументалистика»), будет развиваться: в «Аустерлице» повествовательная эстафетная палочка передаётся уже не только от пространства к пространству, но и от человека к человеку.
И, помимо голоса рассказчика, здесь возникают вполне самодостаточные персонажи.
Конечно, было бы крайне интересно проследить как развивается зебальдовское мокьюментари, однако, писатель, сразу же после окончания работы над своей четвёртой книгой, погиб в автомобильной катастрофе, предчувствием которой пронизаны, впрочем, все его тексты.
Точнее так: жизнь, начавшаяся в годы Второй мировой (главными детскими воспоминаниями Зебальда были руины и подвалы, в которых немцы жили после поражения Гитлера) заранее была обречена.
И на меланхолию, из которой состоит всё, совершенно виктимное, творчество писателя, страдающего, одновременно от чувства вины и комплекса жертвы, и на ощущение вялотекущего апокалипсиса, настигающего мир явлениями видимого упадка, а самого наблюдателя – преждевременной, прижизненной, деконструкцией.
«Здание аэропорта Схипхол на следующее утро было наполнено таким подавленным настроением, что казалось, будто вы уже немного по ту сторону земного мира…»
Если верить ощущениям Винфрида Георга Макса Зебальда, мир кончился ещё до его (читай: нашего, раз мы пришли в этот мир после него и читаем его книгу только теперь) рождения. Зебальду (и всем нам) достались хроники умирания и расклада, гниющие приметы которого видны повсюду.
Зебальд упаковывает их в спокойные и безмятежные «поэмы в прозе», в духе сентименталистов и романтиков (одним из случайных персонажей, приходящих рассказчику
Мои твиты
lj_paslen
23-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 18:01: На какое-то время вперед можно сказать, что мой самый любимый композитор - Равель: "Дафнис и Хлоя" идеально соответствуют сегодняшней погоде
Мои твиты до и после Пасхи
lj_paslen
20-04-2017 12:00
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 15:57: А вот и апрельская эмаль.
- Чт, 13:30: Поговорил с Володей Сорокиным как с художником (у него через месяц в Таллине персональная выставка открывается) - https://t.co/aXgEgnlpoL
- Сб, 09:22: Правильнее всего рецензии на концерты писать в стиле травелогов. Хотя не уверен, что про новые места следует писать как про концерты.
- Сб, 18:41: Конкурентов не бывает только в одном случае - если ты не идёшь за общими новостями и трендами вместе со всеми, а формируешь собственную информационную повестку дня.
- Сб, 23:54: Лет 10 не смотрел "Жертвоприношения", поставив на нём крест, но теперь фильм совпал, то ли с моим нынешним темпераментом, то ли градусом общей неприкаянности. Великий фильм - тот, что способен к развитию уже после того, как его закончили снимать.
- Ср, 18:54: Такой рачительный персонаж, что даже использованные зубочистки выкидывает в печку.
- Ср, 19:02: Какой активный анилиновый закат сегодня. Действительно, сугубо апрельский - типично пограничный, предпасхальный, словно бы завёрнутый в подарочную бумагу. Выцветающий, зацветающий, постоянно сбрасывающий, вновь набирающий густоту, пустоту, страсть, власть. Смотреть можно как многосерийный фильм о смене эмоций или агрегатных состояний.
- Пт, 13:39: Во сне регулярно избегаю авиакатастрофы. Вот и сегодня, сдав билет, даже забился на спор с буфетчицей.
- Вс, 18:25: "Деревья, почками набухшие на малость, Стоят, как пришлые, и вызывает жалость. Пасхальной глупостью украшенный миндаль..." https://t.co/HkUVsDm4Bv
- Пн, 02:04: Весь день шаркающей, кавалерийской походкой, прихрамывает дождь. И капли разговаривают друг с другом. Обожаю когда погоду слышно из-за закрытых штор, как будто кто-то запустил звукозапись, параллельную дому: лежа под одеялом, можно представить, что ты не здесь, а, например, едешь в Транссибирском экспрессе.
- Вт, 01:29: Правильный поход в музей или на выставку должен быть похож на путешествие. Например, непредсказуемостью и разностью суммы впечатлений.
- Вт, 01:51: Конечно, соцсети будут побеждать (побивать) литру - ведь мы же, в основном, как раз и пишем для того же самого - общения и "похвалы", находящихся в сетях и ближе, и, что ли, в свободном доступе.
- Вт, 21:33: В коридорах "Сокровища Нукуса" (пришёл в Музей личных коллекций за час до закрытия) снуют восточные уборщицы. Может быть, и каракалпачки, да
- Ср, 03:36: В Музее личных коллекций стоит плотный гул сплошного кондиционирования, из-за чего (особенно в узких коридорах) кажется, что ты летишь на самолёте. https://t.co/YBtYC25ufK
- Ср, 14:02: Возможно, цель и не оправдывает средства, но точно формирует способ достижения, а, главное, его стиль.
Мои твиты
lj_paslen
19-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 21:33: В коридорах "Сокровища Нукуса" (пришёл в Музей личных коллекций за час до закрытия) снуют восточные уборщицы. Может быть, и каракалпачки, да
- Ср, 01:36: Они встретились. "Лицом к будущему. Искусство Европы 1945 - 1968" и "Сокровища Нукуса" в ГМИИ https://t.co/Y6TLHMIPj6
- Ср, 03:36: В Музее личных коллекций стоит плотный гул кондиционирования, из-за чего (особенно в узких коридорах) кажется, что… https://t.co/YBtYC25ufK
Мои твиты
lj_paslen
19-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 21:33: В коридорах "Сокровища Нукуса" (пришёл в Музей личных коллекций за час до закрытия) снуют восточные уборщицы. Может быть, и каракалпачки, да
- Ср, 01:36: Они встретились. "Лицом к будущему. Искусство Европы 1945 - 1968" и "Сокровища Нукуса" в ГМИИ https://t.co/Y6TLHMIPj6
- Ср, 03:36: В Музее личных коллекций стоит плотный гул кондиционирования, из-за чего (особенно в узких коридорах) кажется, что… https://t.co/YBtYC25ufK
Мои твиты
lj_paslen
19-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 21:33: В коридорах "Сокровища Нукуса" (пришёл в Музей личных коллекций за час до закрытия) снуют восточные уборщицы. Может быть, и каракалпачки, да
- Ср, 01:36: Они встретились. "Лицом к будущему. Искусство Европы 1945 - 1968" и "Сокровища Нукуса" в ГМИИ https://t.co/Y6TLHMIPj6
- Ср, 03:36: В Музее личных коллекций стоит плотный гул кондиционирования, из-за чего (особенно в узких коридорах) кажется, что… https://t.co/YBtYC25ufK
"Лицом к будущему. Искусство Европы 1945 - 1968" и "Сокровища Нукуса" в ГМИИ
lj_paslen
19-04-2017 01:36
Каракалпакская выставка, оформленная под стилизованную чайхану, очень правильно воткнута в круговорот залов, отданных выставке европейского послевоенного искусства.
«Лицом к будущему», эпиграфом к которой на главной лестнице выставлена скульптура Осипа Цадкина с человеческой фигурой, простирающей к небу изломанные руки, построена как крик, как ядовитый выхлоп, как облако радиоактивного пепла.
Посыл скор и понятен – искусство 45-68 годов подается кураторами как одна сплошная травма, незаживающая рама и перманентная экзистенциальная изжога.
Несмотря на «новых идеалистов», пытающих находить выход в заключительных залах с максимальным минимализмом, кинетиками, поп-артом и всяческой новой вещественностью.
Зернышко подобрано к зернышку, не придерёшься, а, главное, классики (от Матисса, Пикассо и Шагада до Бюффе и Дебюффе, включая Фонтану и Вазарели) на месте и разбавляют гениев соцлагеря - так что постоянно ловишь себя на ощущении типичного западного музея. Как если внезапно оказался где-нибудь вупакованной и сытой Европе.
Но экспозиция неслучайно закольцована и, в какую сторону бы не шёл, полуосвещённые залы центральной анфилады главного здания складываются в клаустрофобической лабиринт, одна из главных задач которого – показать параллели между европейским и советским (как официальным, так и антисоветским) искусством.
Это хорошая тема, хотя и жутко инфантильная: вместо того, чтобы воспринимать себя нормальной (читай, полноценной) частью мирового искусства (читай: мировой цивилизации) нужно каждый раз спотыкаться о тезис: мы ничуть не хуже других.
Окей, ничуть не хуже – и работы отечественных художников в диапазоне от Татлина и Мастерковой до Дайнеки и Рабина (Булатова, Белютина) нормально соседствуют с Фрейдом и Базелицем, а так же бесконечными модернистами стран Варшавского договора, все ещё не утратившим свежести (мой личный бонус – ранняя картина Герхарда Рихтера и доцифровая картина Романа Опалки).
Рифма "Мур"/"Сидур" оказывается из области самых точных.
Наши художники идеально встраиваются в тренд, когда говорят на чужом языке, постепенно становящимся родным и для них тоже. Хотя художники из Нукуса, вроде, говорят, что мы можем и по другому...
Слушайте, между тем, Европа встретилась (столкнулась) здесь с Азией совершенно неслучайно - потому что это совсем уже наша внутренняя история про нас: советский авангард не просто отсиживается и сохраняется в Узбекистане, произрастая там (и там тоже), пересаженный в чужую почву, ставшую ему родной, но советский авангард из узбекского, в том числе (то есть, восточного, азиатского, туркестанского) становится сначала советским, а, затем, русским.
Кое-что сообщая нам про подлинную природу нашу и про соотношение в нас западного и восточного.
Тут уже не просто "поскреби русского, наткнешься на татарина", но...
Это уже не экзотика, это самая, что ни на есть, сермяга.
А тут ещё и Европа приходит нагая, босая, деформированная. Дефлорированная фашизмом.
Пафос-то понятен: всем было плохо, с какой стороны Берлинской стены, художники бы не находились – большое полотно Пикассо про резню в Корее из парижского Музея Пикассо не зря висит рядом с Дейнекой, который, кстати, ничуть Пикассо не проигрывает, хотя гипертрофированный оптимизм строителей коммунизма выглядит другой стороной всё того же невроза.
В том же зале, напротив жизнерадостного Леже, висят сочные немецкие «реалистические» картины про страхи ядерной угрозы и модели памятников узникам нацистских лагерей…
…почти идеально придуманный кураторами и безупречно выраженный пластически, этот нарратив, впрочем, нельзя счесть хоть сколько-нибудь объективным.
Кураторы Гиллен, Вайбель и Булатов поступают как романисты, сочиняющие какой-нибудь экзистенциальный роман, наподобие «Мы не пыль на ветру» Макса Вальтера Шульца, ну или же иллюстративный ряд к трактатам Сартра и Камю.
Высказывание их убедительное, но частное. Потому что, например, для меня послевоенные годы – это, прежде всего, акмэ метафизических происков, загустевающих в бальзаме середины века (самой непроницаемой его, «средневековой», части), пик зрелого модернизма, уходящего в окончательную глухую несознанку.
Переводя на обычный человеческий: послевоенный модернизм – самое субъективное и отвлечённое искусство в истории; это набор уже даже не индивидуальных мифологий и стилей, но отдельно стоящих физик и онтологических правил.
Разумеется, в силу своей предельной абстрактности (даже асоциальность зрелого модерна – вполне себе социальный и даже политический вызов всяческому тоталитаризму), они могут быть про что угодно и рассказывать любую историю.
Пару лет назад, в Гуггентхайме (том, что в Бильбао) я видел выставку про европейскийЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Каракалпакская выставка, оформленная под стилизованную чайхану, очень правильно воткнута в круговорот залов, отданных выставке европейского послевоенного искусства.
«Лицом к будущему», эпиграфом к которой на главной лестнице выставлена скульптура Осипа Цадкина с человеческой фигурой, простирающей к небу изломанные руки, построена как крик, как ядовитый выхлоп, как облако радиоактивного пепла.
Посыл скор и понятен – искусство 45-68 годов подается кураторами как одна сплошная травма, незаживающая рама и перманентная экзистенциальная изжога.
Несмотря на «новых идеалистов», пытающих находить выход в заключительных залах с максимальным минимализмом, кинетиками, поп-артом и всяческой новой вещественностью.
Зернышко подобрано к зернышку, не придерёшься, а, главное, классики (от Матисса, Пикассо и Шагада до Бюффе и Дебюффе, включая Фонтану и Вазарели) на месте и разбавляют гениев соцлагеря - так что постоянно ловишь себя на ощущении типичного западного музея. Как если внезапно оказался где-нибудь в
Но экспозиция неслучайно закольцована и, в какую сторону бы не шёл, полуосвещённые залы центральной анфилады главного здания складываются в клаустрофобической лабиринт, одна из главных задач которого – показать параллели между европейским и советским (как официальным, так и антисоветским) искусством.
Это хорошая тема, хотя и жутко инфантильная: вместо того, чтобы воспринимать себя нормальной (читай, полноценной) частью мирового искусства (читай: мировой цивилизации) нужно каждый раз спотыкаться о тезис: мы ничуть не хуже других.
Окей, ничуть не хуже – и работы отечественных художников в диапазоне от Татлина и Мастерковой до Дайнеки и Рабина (Булатова, Белютина) нормально соседствуют с Фрейдом и Базелицем, а так же бесконечными модернистами стран Варшавского договора, все ещё не утратившим свежести (мой личный бонус – ранняя картина Герхарда Рихтера и доцифровая картина Романа Опалки).
Рифма "Мур"/"Сидур" оказывается из области самых точных.
Наши художники идеально встраиваются в тренд, когда говорят на чужом языке, постепенно становящимся родным и для них тоже. Хотя художники из Нукуса, вроде, говорят, что мы можем и по другому...
Слушайте, между тем, Европа встретилась (столкнулась) здесь с Азией совершенно неслучайно - потому что это совсем уже наша внутренняя история про нас: советский авангард не просто отсиживается и сохраняется в Узбекистане, произрастая там (и там тоже), пересаженный в чужую почву, ставшую ему родной, но советский авангард из узбекского, в том числе (то есть, восточного, азиатского, туркестанского) становится сначала советским, а, затем, русским.
Кое-что сообщая нам про подлинную природу нашу и про соотношение в нас западного и восточного.
Тут уже не просто "поскреби русского, наткнешься на татарина", но...
Это уже не экзотика, это самая, что ни на есть, сермяга.
А тут ещё и Европа приходит нагая, босая, деформированная. Дефлорированная фашизмом.
Пафос-то понятен: всем было плохо, с какой стороны Берлинской стены, художники бы не находились – большое полотно Пикассо про резню в Корее из парижского Музея Пикассо не зря висит рядом с Дейнекой, который, кстати, ничуть Пикассо не проигрывает, хотя гипертрофированный оптимизм строителей коммунизма выглядит другой стороной всё того же невроза.
В том же зале, напротив жизнерадостного Леже, висят сочные немецкие «реалистические» картины про страхи ядерной угрозы и модели памятников узникам нацистских лагерей…
…почти идеально придуманный кураторами и безупречно выраженный пластически, этот нарратив, впрочем, нельзя счесть хоть сколько-нибудь объективным.
Кураторы Гиллен, Вайбель и Булатов поступают как романисты, сочиняющие какой-нибудь экзистенциальный роман, наподобие «Мы не пыль на ветру» Макса Вальтера Шульца, ну или же иллюстративный ряд к трактатам Сартра и Камю.
Высказывание их убедительное, но частное. Потому что, например, для меня послевоенные годы – это, прежде всего, акмэ метафизических происков, загустевающих в бальзаме середины века (самой непроницаемой его, «средневековой», части), пик зрелого модернизма, уходящего в окончательную глухую несознанку.
Переводя на обычный человеческий: послевоенный модернизм – самое субъективное и отвлечённое искусство в истории; это набор уже даже не индивидуальных мифологий и стилей, но отдельно стоящих физик и онтологических правил.
Разумеется, в силу своей предельной абстрактности (даже асоциальность зрелого модерна – вполне себе социальный и даже политический вызов всяческому тоталитаризму), они могут быть про что угодно и рассказывать любую историю.
Пару лет назад, в Гуггентхайме (том, что в Бильбао) я видел выставку про европейский
Мои твиты
lj_paslen
18-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
18-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
17-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 18:25: "Деревья, почками набухшие на малость, Стоят, как пришлые, и вызывает жалость. Пасхальной глупостью украшенный минд… https://t.co/HkUVsDm4Bv
- Вс, 21:24: Мусорный ветер. "Любовь и дружба", сборник "эпистолярных" новелл Джейн Остин https://t.co/MlQCwTa3pj
- Пн, 02:04: Весь день шаркающей, кавалерийской походкой, идёт дождь. Обожаю когда погоду слышно из-за закрытых штор и можно представить, что ты не здесь
Мои твиты
lj_paslen
17-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 18:25: "Деревья, почками набухшие на малость, Стоят, как пришлые, и вызывает жалость. Пасхальной глупостью украшенный минд… https://t.co/HkUVsDm4Bv
- Вс, 21:24: Мусорный ветер. "Любовь и дружба", сборник "эпистолярных" новелл Джейн Остин https://t.co/MlQCwTa3pj
- Пн, 02:04: Весь день шаркающей, кавалерийской походкой, идёт дождь. Обожаю когда погоду слышно из-за закрытых штор и можно представить, что ты не здесь
"Любовь и дружба", сборник "эпистолярных" новелл Джейн Остин
lj_paslen
16-04-2017 21:24
В сборник вошли три новеллы, почему-то называемые издателями «романы», взятые, в основном, из Остиновских ювеналий («Любовь и дружба», «Леди Сьюзен») плюс незаконченный «Замок Лесли», обрывающийся «на самом интересном месте», когда интрига только-только начинает разворачиваться.
Три разных по качеству текста, объединяет важный формальный признак – они организованы как переписки.
Только первая (видимо, самая ранняя) новелла «Любовь и дружба» состоит из восьми писем друг другу двух персонажей, что позволяет построить историю линейную и простую, но вторая и третья устроены уже как многоголосица, показывающая одни и те же события под разными углами зрения и именно этим (приём «ненадёжного повествователя», нуждающегося в показаниях дополнительных персонажей) особенно интересные.
В таких случаях принято обычно вспоминать «Расёмон» Куросавы, снятого по рассказу Акутогавы, хотя приём-то самый что ни на есть литературный, существующий ещё с античных времён (не говоря уже о Шекспире).
И тут важно разделить собственно эпистолярный жанр, в котором англичане (и, в том числе, Остин) ориентировались на французов и который (особенно если судить по доступным нам письмам госпожи Севинье и письмам Аиссе к госпоже Каландрини) обрастает такой массой ритуальных и риторических фигур, что пробиться сквозь них крайне сложно – и эпистолярность как приём, позволяющий разгонять повествование, максимально сжимая его.
В лекциях о «Мэнсфилд-парке» Владимир Набоков так обобщает роль такого приёма: «Эпистолярная форма, которую она использовала в своей портсмутской интерлюдии, сыграла свою композиционную роль, но при этом было ясно, что слишком много событий произошло за сценой и что переписка, спрямляя действие, особой художественной ценностью не обладает… Между тем в романе осталось всего две главы, и в них увязываются последние концы и выметается мусор…»
Мне нравится как Набоков называет мусором самое главное – подробности и складки, имеющие максимальное отношение к бессознательным процессам в писательской голове.
Ведь именно эти симптомы синдрома, в основном и составляющие «художественную ткань», завораживают читателей своей непредсказуемостью (в отличие от тщательно расчисленного сюжета, тайн и неожиданностей в котором оказывается крайне мало): то, что собственно тянет и манит сочинять длинные тексты, составленные из многочисленных кусков.
Письма, к тому же, вынужденно вскрывают приём, своим примером наглядно демонстрируя, что вся история в книгу поместиться не может. И, какой бы степенью дотошности не обладал её автор (Остин, как раз, из таких тщательнейших рассказчиков, фанатиков тотального контроля), мы обречены на отдельные, автономные экраны, состоящие из отбора деталей и событийных поворотов, из насыщенных точек, предполагающих не менее насыщенные промежутки, ну, да, из инсталлированного мусора.
Правильный отбор (об этом, впрочем, наглядно писал Барт в «S/Z», как раз обосновывая невозможность существования реализма именно особенностями авторского отбора) и есть одна из важнейших сфер реализации писательского дарования и письма (упаковка истории в отдельные отрывки) имеет к этому самое непосредственное отношение.
Когда отбирается самое главное (концентрированное) швы начинают автоматически выпирать наружу. Возникает процесс обратный проступанию «чеховских» (или же «хемингуэевских») подтекстов – транслируются обязательные вводные, разложенные на разные голоса, из-за чего в старинных текстах возникает вполне современная разбалансированность троллейбусных дуг, потерявших точку сборки или же кружения отдельных частей мобиля.
Набоков правильно противопоставляет ровное течение традиционного повествования синкопированному рассказу в отмеренных главах, попутно объясняя отчего мы так любим погружаться в толщу монументальных объёмов: «Стук почтальона приходит на смену более тонким композиционным приёмам. Роман начинает расползаться по швам, всё более скатываясь в свободный эпистолярный жанр. Это свидетельствует о некоторой усталости автора, таким образом обходящего композиционные трудности. Но при этом мы – на пороге самого драматического момента повествования…»
Авторская усталость – это то, что теперь так любим, та самая болезненная меланхолия, которой сочатсяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В сборник вошли три новеллы, почему-то называемые издателями «романы», взятые, в основном, из Остиновских ювеналий («Любовь и дружба», «Леди Сьюзен») плюс незаконченный «Замок Лесли», обрывающийся «на самом интересном месте», когда интрига только-только начинает разворачиваться.
Три разных по качеству текста, объединяет важный формальный признак – они организованы как переписки.
Только первая (видимо, самая ранняя) новелла «Любовь и дружба» состоит из восьми писем друг другу двух персонажей, что позволяет построить историю линейную и простую, но вторая и третья устроены уже как многоголосица, показывающая одни и те же события под разными углами зрения и именно этим (приём «ненадёжного повествователя», нуждающегося в показаниях дополнительных персонажей) особенно интересные.
В таких случаях принято обычно вспоминать «Расёмон» Куросавы, снятого по рассказу Акутогавы, хотя приём-то самый что ни на есть литературный, существующий ещё с античных времён (не говоря уже о Шекспире).
И тут важно разделить собственно эпистолярный жанр, в котором англичане (и, в том числе, Остин) ориентировались на французов и который (особенно если судить по доступным нам письмам госпожи Севинье и письмам Аиссе к госпоже Каландрини) обрастает такой массой ритуальных и риторических фигур, что пробиться сквозь них крайне сложно – и эпистолярность как приём, позволяющий разгонять повествование, максимально сжимая его.
В лекциях о «Мэнсфилд-парке» Владимир Набоков так обобщает роль такого приёма: «Эпистолярная форма, которую она использовала в своей портсмутской интерлюдии, сыграла свою композиционную роль, но при этом было ясно, что слишком много событий произошло за сценой и что переписка, спрямляя действие, особой художественной ценностью не обладает… Между тем в романе осталось всего две главы, и в них увязываются последние концы и выметается мусор…»
Мне нравится как Набоков называет мусором самое главное – подробности и складки, имеющие максимальное отношение к бессознательным процессам в писательской голове.
Ведь именно эти симптомы синдрома, в основном и составляющие «художественную ткань», завораживают читателей своей непредсказуемостью (в отличие от тщательно расчисленного сюжета, тайн и неожиданностей в котором оказывается крайне мало): то, что собственно тянет и манит сочинять длинные тексты, составленные из многочисленных кусков.
Письма, к тому же, вынужденно вскрывают приём, своим примером наглядно демонстрируя, что вся история в книгу поместиться не может. И, какой бы степенью дотошности не обладал её автор (Остин, как раз, из таких тщательнейших рассказчиков, фанатиков тотального контроля), мы обречены на отдельные, автономные экраны, состоящие из отбора деталей и событийных поворотов, из насыщенных точек, предполагающих не менее насыщенные промежутки, ну, да, из инсталлированного мусора.
Правильный отбор (об этом, впрочем, наглядно писал Барт в «S/Z», как раз обосновывая невозможность существования реализма именно особенностями авторского отбора) и есть одна из важнейших сфер реализации писательского дарования и письма (упаковка истории в отдельные отрывки) имеет к этому самое непосредственное отношение.
Когда отбирается самое главное (концентрированное) швы начинают автоматически выпирать наружу. Возникает процесс обратный проступанию «чеховских» (или же «хемингуэевских») подтекстов – транслируются обязательные вводные, разложенные на разные голоса, из-за чего в старинных текстах возникает вполне современная разбалансированность троллейбусных дуг, потерявших точку сборки или же кружения отдельных частей мобиля.
Набоков правильно противопоставляет ровное течение традиционного повествования синкопированному рассказу в отмеренных главах, попутно объясняя отчего мы так любим погружаться в толщу монументальных объёмов: «Стук почтальона приходит на смену более тонким композиционным приёмам. Роман начинает расползаться по швам, всё более скатываясь в свободный эпистолярный жанр. Это свидетельствует о некоторой усталости автора, таким образом обходящего композиционные трудности. Но при этом мы – на пороге самого драматического момента повествования…»
Авторская усталость – это то, что теперь так любим, та самая болезненная меланхолия, которой сочатся
Мои твиты
lj_paslen
15-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 13:39: Во сне регулярно избегаю авиакатастрофы. Вот и сегодня, сдав билет, даже забился на спор с буфетчицей.
- Пт, 23:34: Я — Живой классик! А кто ты в ЖЖ? https://t.co/nZn37uVbm3 #жж18 #mylivejournal #деньрождения #lj18