125 репортажных фотографий с вернисажа "Частной истории", выставки из собрания В. Новичкова в ЧМИ
lj_paslen
03-05-2017 12:27
Особенно фотографии будут интересны местным, способным узнать важных в городе людей - художников, искусствоведов, бизнесменов, журналистов, тусовщиков. Я вот даже бывшего соседа с улицы Российская встретил.
Параллельно читая четвёртый том Пруста, я заметил, что логика и особенности всех тусовок, кружков и салонов примерно одинаковы; жаль, что современные писатели, выучиваясь у Пруста, как один, идут все в сторону пряжи воспоминаний, совершенно игнорируя умение описывать всяческие коллективные тела и субкультурные сообщества (исключением здесь, разве что, можно вспомнить описания рыночной и конторской жизни в саратовском "Параде" Николая Кононова).
Штука в том, что даже театр, который, как известно, дым или пар, имеет большую стойкость и сохранность во времени - тусовки, напоминающие часовые механизмы, нутрянка которых сцепляется пузырьками сотен психологических феноменов, вспыхивающих и тут же гаснущих.
Именно эту картину, между прочим, я пытался описать в своем втором романе "Едоки картофеля", куда поместил сцену вернисажа в Чердачинской картинной галерее (Музея изобразительных искусств тогда ещё в природе не существовало). Ссылок давать не стану, цитат тоже, вступление затянулось, чтобы отсрочить момент расставания - потому что сиюминутные и, вроде бы, ни к чему не обязывающие события очень скоро (быстрей, чем театр) становятся частью истории не-пойми-чего.
Главное, чтобы были историки.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Особенно фотографии будут интересны местным, способным узнать важных в городе людей - художников, искусствоведов, бизнесменов, журналистов, тусовщиков. Я вот даже бывшего соседа с улицы Российская встретил.
Параллельно читая четвёртый том Пруста, я заметил, что логика и особенности всех тусовок, кружков и салонов примерно одинаковы; жаль, что современные писатели, выучиваясь у Пруста, как один, идут все в сторону пряжи воспоминаний, совершенно игнорируя умение описывать всяческие коллективные тела и субкультурные сообщества (исключением здесь, разве что, можно вспомнить описания рыночной и конторской жизни в саратовском "Параде" Николая Кононова).
Штука в том, что даже театр, который, как известно, дым или пар, имеет большую стойкость и сохранность во времени - тусовки, напоминающие часовые механизмы, нутрянка которых сцепляется пузырьками сотен психологических феноменов, вспыхивающих и тут же гаснущих.
Именно эту картину, между прочим, я пытался описать в своем втором романе "Едоки картофеля", куда поместил сцену вернисажа в Чердачинской картинной галерее (Музея изобразительных искусств тогда ещё в природе не существовало). Ссылок давать не стану, цитат тоже, вступление затянулось, чтобы отсрочить момент расставания - потому что сиюминутные и, вроде бы, ни к чему не обязывающие события очень скоро (быстрей, чем театр) становятся частью истории не-пойми-чего.
Главное, чтобы были историки.
Глядит апрель на птичий перелёт глазами синими, как небо и как лёд
lj_paslen
02-05-2017 17:19
На закате в открытое окно залетел шмель и тут же заполнил собой весь свободный воздух. Первый теплый день (одуванчики и крапиву выкапывал без майки) не изменил накопившейся за апрель пустоты, но явно дал понять, что наступило новое время года.
Хотел написать, что май – уже совсем не весна, а почти лето, но понял, что это не так: май, конечно, отрывается от весны, но ещё не способен пристать к лету, его неизбывному теплу без больших амплитуд.
Пока амплитуды подразумеваются, май – такой же переходный месяц, как и все остальные.
Апрель – переход от снежного марта к прогретому апрелю, март – переход от неуютного, заветренного февраля, в котором начинают различаться (в воздухе, в основном, в отдалённом, отвлечённом запахе, струящемся из-за линии горизонта) первые движения весны – к апрелю, из комнат которого будто бы вынули, перед переездом, что ли, всю мебель.
Так и январь оказывается пиком между декабрём, который самый что ни на есть зимний-то месяц и есть – и февралём, несмотря на морозы, накрытом уже грядущей деконструкцией, оползнями, морским бризом. Ну, и т.д.
При этом в каждом месяце – своя интрига. К концу марта важней всего обещание исчезновения снега (чаще всего заступающее на апрель), в апреле – набухание почек, готовых выстрелить в любой момент, невзирая на заморозки.
В мае интрига связана с чередующимися, как у Мондриана, геометрически правильными волнами тепла и заморозков, путанного цветения и утреннего ледка, выпивающего лужу до донца.
Апрель закончился и, вроде, весну можно назначать закрытой, хотя всё ещё лишь начинается: месячные сезоны научились, подобно субъективному течению бергсоновского времени, растягиваться или сжиматься, в зависимости от линии генеральной потребности.
Напомню, что она, чаще всего, необходима для введения параллелей к настроению как одного, отдельно взятого человека с особенностями его настроения, состояния (в особенно темпераментные моменты включая такое навязчивое состояние как метеозависимость) и стечения обстоятельств на работе, в метро, магазинах и дома – так и всего общественно-политического и культурно-бескультурного развития окоёма в целом.
Главное в апреле – его пустота: опустошённость и беднота, лишённая оттенков, за исключением, разве что, промельков салатного, с непривычки удивлённого собственной свежести – первые побеги первой травы, а так же почки на кустах и деревьях (кстати, кусты распускаются быстрее деревьев), совершающие плавный эволюционный скачок от светло-коричневого к желто-закатному и уже – от него и – через него – к первым проблескам салатного и аутентичного зелёного.
Земля тоже лежит без оттенков, отдыхая от пролежней залежалых, освобождаясь и прогреваясь – словно бы потягиваясь, растягиваясь и подрагивая «под парами».
Стакан наполовину пуст и, как обычно бывает, одновременно, на половину полон.
Это освобождение, словно бы всё ещё имеющее ввиду очертания и души отлетевших сугробов, поверх угреватых комьев навытяжку, благостное и совсем-совсем без надрыва, кажется точкой равновесия – природа замерла перед рывком, отряхнула отёкшие челны на Пасху, после которой, собственно говоря, обычно и начинается скороговорка второй серии.
Насколько заметны любые изменения в преддверии Светлого Праздника (все только и делают, что ожидают чего-то сверхважного от апрельской погоды, мониторят её и хронометрируют, завзятые синоптики и практически профессиональные, но только не за деньги, метеорологи), настолько же, сразу после него, утепление как уплотнение (ну, или «в роли уплотнения») входит в свою колею, заканчивая удивлять, но, справедливости ради, не переставая радовать.
Особенно ранним утром или поздним вечером, заметно продлевая день до какой-то астрономически летней длительности.
Окна после зимы ещё не мыли, мух еще нет, а вот длительность и лёгкость уже – поистине летняя.
Впрочем, лето тоже разным бывает. Подобно любым другим временам года, оно умудряется вмещать в себя осколки прочих трёх сезонов. Хотя и в кратковременном, но весьма характерном и характерном виде.
Но это – совсем другая тема: сейчас вдруг понял, что могу, основываясь лишь на свежих переживаниях, фиксировать только весну: все прочие описания кажутся лишёнными внутренней точности.
Это всё равно как описывать город, в котором ещё не был или вспоминать детство.
Это как обед в китайском ресторане, после которого стол заляпан соевым соусом, а в плошках осталось немного маринованного имбиря и горка васаби.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
На закате в открытое окно залетел шмель и тут же заполнил собой весь свободный воздух. Первый теплый день (одуванчики и крапиву выкапывал без майки) не изменил накопившейся за апрель пустоты, но явно дал понять, что наступило новое время года.
Хотел написать, что май – уже совсем не весна, а почти лето, но понял, что это не так: май, конечно, отрывается от весны, но ещё не способен пристать к лету, его неизбывному теплу без больших амплитуд.
Пока амплитуды подразумеваются, май – такой же переходный месяц, как и все остальные.
Апрель – переход от снежного марта к прогретому апрелю, март – переход от неуютного, заветренного февраля, в котором начинают различаться (в воздухе, в основном, в отдалённом, отвлечённом запахе, струящемся из-за линии горизонта) первые движения весны – к апрелю, из комнат которого будто бы вынули, перед переездом, что ли, всю мебель.
Так и январь оказывается пиком между декабрём, который самый что ни на есть зимний-то месяц и есть – и февралём, несмотря на морозы, накрытом уже грядущей деконструкцией, оползнями, морским бризом. Ну, и т.д.
При этом в каждом месяце – своя интрига. К концу марта важней всего обещание исчезновения снега (чаще всего заступающее на апрель), в апреле – набухание почек, готовых выстрелить в любой момент, невзирая на заморозки.
В мае интрига связана с чередующимися, как у Мондриана, геометрически правильными волнами тепла и заморозков, путанного цветения и утреннего ледка, выпивающего лужу до донца.
Апрель закончился и, вроде, весну можно назначать закрытой, хотя всё ещё лишь начинается: месячные сезоны научились, подобно субъективному течению бергсоновского времени, растягиваться или сжиматься, в зависимости от линии генеральной потребности.
Напомню, что она, чаще всего, необходима для введения параллелей к настроению как одного, отдельно взятого человека с особенностями его настроения, состояния (в особенно темпераментные моменты включая такое навязчивое состояние как метеозависимость) и стечения обстоятельств на работе, в метро, магазинах и дома – так и всего общественно-политического и культурно-бескультурного развития окоёма в целом.
Главное в апреле – его пустота: опустошённость и беднота, лишённая оттенков, за исключением, разве что, промельков салатного, с непривычки удивлённого собственной свежести – первые побеги первой травы, а так же почки на кустах и деревьях (кстати, кусты распускаются быстрее деревьев), совершающие плавный эволюционный скачок от светло-коричневого к желто-закатному и уже – от него и – через него – к первым проблескам салатного и аутентичного зелёного.
Земля тоже лежит без оттенков, отдыхая от пролежней залежалых, освобождаясь и прогреваясь – словно бы потягиваясь, растягиваясь и подрагивая «под парами».
Стакан наполовину пуст и, как обычно бывает, одновременно, на половину полон.
Это освобождение, словно бы всё ещё имеющее ввиду очертания и души отлетевших сугробов, поверх угреватых комьев навытяжку, благостное и совсем-совсем без надрыва, кажется точкой равновесия – природа замерла перед рывком, отряхнула отёкшие челны на Пасху, после которой, собственно говоря, обычно и начинается скороговорка второй серии.
Насколько заметны любые изменения в преддверии Светлого Праздника (все только и делают, что ожидают чего-то сверхважного от апрельской погоды, мониторят её и хронометрируют, завзятые синоптики и практически профессиональные, но только не за деньги, метеорологи), настолько же, сразу после него, утепление как уплотнение (ну, или «в роли уплотнения») входит в свою колею, заканчивая удивлять, но, справедливости ради, не переставая радовать.
Особенно ранним утром или поздним вечером, заметно продлевая день до какой-то астрономически летней длительности.
Окна после зимы ещё не мыли, мух еще нет, а вот длительность и лёгкость уже – поистине летняя.
Впрочем, лето тоже разным бывает. Подобно любым другим временам года, оно умудряется вмещать в себя осколки прочих трёх сезонов. Хотя и в кратковременном, но весьма характерном и характерном виде.
Но это – совсем другая тема: сейчас вдруг понял, что могу, основываясь лишь на свежих переживаниях, фиксировать только весну: все прочие описания кажутся лишёнными внутренней точности.
Это всё равно как описывать город, в котором ещё не был или вспоминать детство.
Это как обед в китайском ресторане, после которого стол заляпан соевым соусом, а в плошках осталось немного маринованного имбиря и горка васаби.
Глядит апрель на птичий перелёт глазами синими, как небо и как лёд
lj_paslen
02-05-2017 17:19
На закате в открытое окно залетел шмель и тут же заполнил собой весь свободный воздух. Первый теплый день (одуванчики и крапиву выкапывал без майки) не изменил накопившейся за апрель пустоты, но явно дал понять, что наступило новое время года.
Хотел написать, что май – уже совсем не весна, а почти лето, но понял, что это не так: май, конечно, отрывается от весны, но ещё не способен пристать к лету, его неизбывному теплу без больших амплитуд.
Пока амплитуды подразумеваются, май – такой же переходный месяц, как и все остальные.
Апрель – переход от снежного марта к прогретому апрелю, март – переход от неуютного, заветренного февраля, в котором начинают различаться (в воздухе, в основном, в отдалённом, отвлечённом запахе, струящемся из-за линии горизонта) первые движения весны – к апрелю, из комнат которого будто бы вынули, перед переездом, что ли, всю мебель.
Так и январь оказывается пиком между декабрём, который самый что ни на есть зимний-то месяц и есть – и февралём, несмотря на морозы, накрытом уже грядущей деконструкцией, оползнями, морским бризом. Ну, и т.д.
При этом в каждом месяце – своя интрига. К концу марта важней всего обещание исчезновения снега (чаще всего заступающее на апрель), в апреле – набухание почек, готовых выстрелить в любой момент, невзирая на заморозки.
В мае интрига связана с чередующимися, как у Мондриана, геометрически правильными волнами тепла и заморозков, путанного цветения и утреннего ледка, выпивающего лужу до донца.
Апрель закончился и, вроде, весну можно назначать закрытой, хотя всё ещё лишь начинается: месячные сезоны научились, подобно субъективному течению бергсоновского времени, растягиваться или сжиматься, в зависимости от линии генеральной потребности.
Напомню, что она, чаще всего, необходима для введения параллелей к настроению как одного, отдельно взятого человека с особенностями его настроения, состояния (в особенно темпераментные моменты включая такое навязчивое состояние как метеозависимость) и стечения обстоятельств на работе, в метро, магазинах и дома – так и всего общественно-политического и культурно-бескультурного развития окоёма в целом.
Главное в апреле – его пустота: опустошённость и беднота, лишённая оттенков, за исключением, разве что, промельков салатного, с непривычки удивлённого собственной свежести – первые побеги первой травы, а так же почки на кустах и деревьях (кстати, кусты распускаются быстрее деревьев), совершающие плавный эволюционный скачок от светло-коричневого к желто-закатному и уже – от него и – через него – к первым проблескам салатного и аутентичного зелёного.
Земля тоже лежит без оттенков, отдыхая от пролежней залежалых, освобождаясь и прогреваясь – словно бы потягиваясь, растягиваясь и подрагивая «под парами».
Стакан наполовину пуст и, как обычно бывает, одновременно, на половину полон.
Это освобождение, словно бы всё ещё имеющее ввиду очертания и души отлетевших сугробов, поверх угреватых комьев навытяжку, благостное и совсем-совсем без надрыва, кажется точкой равновесия – природа замерла перед рывком, отряхнула отёкшие челны на Пасху, после которой, собственно говоря, обычно и начинается скороговорка второй серии.
Насколько заметны любые изменения в преддверии Светлого Праздника (все только и делают, что ожидают чего-то сверхважного от апрельской погоды, мониторят её и хронометрируют, завзятые синоптики и практически профессиональные, но только не за деньги, метеорологи), настолько же, сразу после него, утепление как уплотнение (ну, или «в роли уплотнения») входит в свою колею, заканчивая удивлять, но, справедливости ради, не переставая радовать.
Особенно ранним утром или поздним вечером, заметно продлевая день до какой-то астрономически летней длительности.
Окна после зимы ещё не мыли, мух еще нет, а вот длительность и лёгкость уже – поистине летняя.
Впрочем, лето тоже разным бывает. Подобно любым другим временам года, оно умудряется вмещать в себя осколки прочих трёх сезонов. Хотя и в кратковременном, но весьма характерном и характерном виде.
Но это – совсем другая тема: сейчас вдруг понял, что могу, основываясь лишь на свежих переживаниях, фиксировать только весну: все прочие описания кажутся лишёнными внутренней точности.
Это всё равно как описывать город, в котором ещё не был или вспоминать детство.
Это как обед в китайском ресторане, после которого стол заляпан соевым соусом, а в плошках осталось немного маринованного имбиря и горка васаби.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
На закате в открытое окно залетел шмель и тут же заполнил собой весь свободный воздух. Первый теплый день (одуванчики и крапиву выкапывал без майки) не изменил накопившейся за апрель пустоты, но явно дал понять, что наступило новое время года.
Хотел написать, что май – уже совсем не весна, а почти лето, но понял, что это не так: май, конечно, отрывается от весны, но ещё не способен пристать к лету, его неизбывному теплу без больших амплитуд.
Пока амплитуды подразумеваются, май – такой же переходный месяц, как и все остальные.
Апрель – переход от снежного марта к прогретому апрелю, март – переход от неуютного, заветренного февраля, в котором начинают различаться (в воздухе, в основном, в отдалённом, отвлечённом запахе, струящемся из-за линии горизонта) первые движения весны – к апрелю, из комнат которого будто бы вынули, перед переездом, что ли, всю мебель.
Так и январь оказывается пиком между декабрём, который самый что ни на есть зимний-то месяц и есть – и февралём, несмотря на морозы, накрытом уже грядущей деконструкцией, оползнями, морским бризом. Ну, и т.д.
При этом в каждом месяце – своя интрига. К концу марта важней всего обещание исчезновения снега (чаще всего заступающее на апрель), в апреле – набухание почек, готовых выстрелить в любой момент, невзирая на заморозки.
В мае интрига связана с чередующимися, как у Мондриана, геометрически правильными волнами тепла и заморозков, путанного цветения и утреннего ледка, выпивающего лужу до донца.
Апрель закончился и, вроде, весну можно назначать закрытой, хотя всё ещё лишь начинается: месячные сезоны научились, подобно субъективному течению бергсоновского времени, растягиваться или сжиматься, в зависимости от линии генеральной потребности.
Напомню, что она, чаще всего, необходима для введения параллелей к настроению как одного, отдельно взятого человека с особенностями его настроения, состояния (в особенно темпераментные моменты включая такое навязчивое состояние как метеозависимость) и стечения обстоятельств на работе, в метро, магазинах и дома – так и всего общественно-политического и культурно-бескультурного развития окоёма в целом.
Главное в апреле – его пустота: опустошённость и беднота, лишённая оттенков, за исключением, разве что, промельков салатного, с непривычки удивлённого собственной свежести – первые побеги первой травы, а так же почки на кустах и деревьях (кстати, кусты распускаются быстрее деревьев), совершающие плавный эволюционный скачок от светло-коричневого к желто-закатному и уже – от него и – через него – к первым проблескам салатного и аутентичного зелёного.
Земля тоже лежит без оттенков, отдыхая от пролежней залежалых, освобождаясь и прогреваясь – словно бы потягиваясь, растягиваясь и подрагивая «под парами».
Стакан наполовину пуст и, как обычно бывает, одновременно, на половину полон.
Это освобождение, словно бы всё ещё имеющее ввиду очертания и души отлетевших сугробов, поверх угреватых комьев навытяжку, благостное и совсем-совсем без надрыва, кажется точкой равновесия – природа замерла перед рывком, отряхнула отёкшие челны на Пасху, после которой, собственно говоря, обычно и начинается скороговорка второй серии.
Насколько заметны любые изменения в преддверии Светлого Праздника (все только и делают, что ожидают чего-то сверхважного от апрельской погоды, мониторят её и хронометрируют, завзятые синоптики и практически профессиональные, но только не за деньги, метеорологи), настолько же, сразу после него, утепление как уплотнение (ну, или «в роли уплотнения») входит в свою колею, заканчивая удивлять, но, справедливости ради, не переставая радовать.
Особенно ранним утром или поздним вечером, заметно продлевая день до какой-то астрономически летней длительности.
Окна после зимы ещё не мыли, мух еще нет, а вот длительность и лёгкость уже – поистине летняя.
Впрочем, лето тоже разным бывает. Подобно любым другим временам года, оно умудряется вмещать в себя осколки прочих трёх сезонов. Хотя и в кратковременном, но весьма характерном и характерном виде.
Но это – совсем другая тема: сейчас вдруг понял, что могу, основываясь лишь на свежих переживаниях, фиксировать только весну: все прочие описания кажутся лишёнными внутренней точности.
Это всё равно как описывать город, в котором ещё не был или вспоминать детство.
Это как обед в китайском ресторане, после которого стол заляпан соевым соусом, а в плошках осталось немного маринованного имбиря и горка васаби.
Глядит апрель на птичий перелёт глазами синими, как небо и как лёд
lj_paslen
02-05-2017 17:19
На закате в открытое окно залетел шмель и тут же заполнил собой весь свободный воздух. Первый теплый день (одуванчики и крапиву выкапывал без майки) не изменил накопившейся за апрель пустоты, но явно дал понять, что наступило новое время года.
Хотел написать, что май – уже совсем не весна, а почти лето, но понял, что это не так: май, конечно, отрывается от весны, но ещё не способен пристать к лету, его неизбывному теплу без больших амплитуд.
Пока амплитуды подразумеваются, май – такой же переходный месяц, как и все остальные.
Апрель – переход от снежного марта к прогретому апрелю, март – переход от неуютного, заветренного февраля, в котором начинают различаться (в воздухе, в основном, в отдалённом, отвлечённом запахе, струящемся из-за линии горизонта) первые движения весны – к апрелю, из комнат которого будто бы вынули, перед переездом, что ли, всю мебель.
Так и январь оказывается пиком между декабрём, который самый что ни на есть зимний-то месяц и есть – и февралём, несмотря на морозы, накрытом уже грядущей деконструкцией, оползнями, морским бризом. Ну, и т.д.
При этом в каждом месяце – своя интрига. К концу марта важней всего обещание исчезновения снега (чаще всего заступающее на апрель), в апреле – набухание почек, готовых выстрелить в любой момент, невзирая на заморозки.
В мае интрига связана с чередующимися, как у Мондриана, геометрически правильными волнами тепла и заморозков, путанного цветения и утреннего ледка, выпивающего лужу до донца.
Апрель закончился и, вроде, весну можно назначать закрытой, хотя всё ещё лишь начинается: месячные сезоны научились, подобно субъективному течению бергсоновского времени, растягиваться или сжиматься, в зависимости от линии генеральной потребности.
Напомню, что она, чаще всего, необходима для введения параллелей к настроению как одного, отдельно взятого человека с особенностями его настроения, состояния (в особенно темпераментные моменты включая такое навязчивое состояние как метеозависимость) и стечения обстоятельств на работе, в метро, магазинах и дома – так и всего общественно-политического и культурно-бескультурного развития окоёма в целом.
Главное в апреле – его пустота: опустошённость и беднота, лишённая оттенков, за исключением, разве что, промельков салатного, с непривычки удивлённого собственной свежести – первые побеги первой травы, а так же почки на кустах и деревьях (кстати, кусты распускаются быстрее деревьев), совершающие плавный эволюционный скачок от светло-коричневого к желто-закатному и уже – от него и – через него – к первым проблескам салатного и аутентичного зелёного.
Земля тоже лежит без оттенков, отдыхая от пролежней залежалых, освобождаясь и прогреваясь – словно бы потягиваясь, растягиваясь и подрагивая «под парами».
Стакан наполовину пуст и, как обычно бывает, одновременно, на половину полон.
Это освобождение, словно бы всё ещё имеющее ввиду очертания и души отлетевших сугробов, поверх угреватых комьев навытяжку, благостное и совсем-совсем без надрыва, кажется точкой равновесия – природа замерла перед рывком, отряхнула отёкшие челны на Пасху, после которой, собственно говоря, обычно и начинается скороговорка второй серии.
Насколько заметны любые изменения в преддверии Светлого Праздника (все только и делают, что ожидают чего-то сверхважного от апрельской погоды, мониторят её и хронометрируют, завзятые синоптики и практически профессиональные, но только не за деньги, метеорологи), настолько же, сразу после него, утепление как уплотнение (ну, или «в роли уплотнения») входит в свою колею, заканчивая удивлять, но, справедливости ради, не переставая радовать.
Особенно ранним утром или поздним вечером, заметно продлевая день до какой-то астрономически летней длительности.
Окна после зимы ещё не мыли, мух еще нет, а вот длительность и лёгкость уже – поистине летняя.
Впрочем, лето тоже разным бывает. Подобно любым другим временам года, оно умудряется вмещать в себя осколки прочих трёх сезонов. Хотя и в кратковременном, но весьма характерном и характерном виде.
Но это – совсем другая тема: сейчас вдруг понял, что могу, основываясь лишь на свежих переживаниях, фиксировать только весну: все прочие описания кажутся лишёнными внутренней точности.
Это всё равно как описывать город, в котором ещё не был или вспоминать детство.
Это как обед в китайском ресторане, после которого стол заляпан соевым соусом, а в плошках осталось немного маринованного имбиря и горка васаби.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
На закате в открытое окно залетел шмель и тут же заполнил собой весь свободный воздух. Первый теплый день (одуванчики и крапиву выкапывал без майки) не изменил накопившейся за апрель пустоты, но явно дал понять, что наступило новое время года.
Хотел написать, что май – уже совсем не весна, а почти лето, но понял, что это не так: май, конечно, отрывается от весны, но ещё не способен пристать к лету, его неизбывному теплу без больших амплитуд.
Пока амплитуды подразумеваются, май – такой же переходный месяц, как и все остальные.
Апрель – переход от снежного марта к прогретому апрелю, март – переход от неуютного, заветренного февраля, в котором начинают различаться (в воздухе, в основном, в отдалённом, отвлечённом запахе, струящемся из-за линии горизонта) первые движения весны – к апрелю, из комнат которого будто бы вынули, перед переездом, что ли, всю мебель.
Так и январь оказывается пиком между декабрём, который самый что ни на есть зимний-то месяц и есть – и февралём, несмотря на морозы, накрытом уже грядущей деконструкцией, оползнями, морским бризом. Ну, и т.д.
При этом в каждом месяце – своя интрига. К концу марта важней всего обещание исчезновения снега (чаще всего заступающее на апрель), в апреле – набухание почек, готовых выстрелить в любой момент, невзирая на заморозки.
В мае интрига связана с чередующимися, как у Мондриана, геометрически правильными волнами тепла и заморозков, путанного цветения и утреннего ледка, выпивающего лужу до донца.
Апрель закончился и, вроде, весну можно назначать закрытой, хотя всё ещё лишь начинается: месячные сезоны научились, подобно субъективному течению бергсоновского времени, растягиваться или сжиматься, в зависимости от линии генеральной потребности.
Напомню, что она, чаще всего, необходима для введения параллелей к настроению как одного, отдельно взятого человека с особенностями его настроения, состояния (в особенно темпераментные моменты включая такое навязчивое состояние как метеозависимость) и стечения обстоятельств на работе, в метро, магазинах и дома – так и всего общественно-политического и культурно-бескультурного развития окоёма в целом.
Главное в апреле – его пустота: опустошённость и беднота, лишённая оттенков, за исключением, разве что, промельков салатного, с непривычки удивлённого собственной свежести – первые побеги первой травы, а так же почки на кустах и деревьях (кстати, кусты распускаются быстрее деревьев), совершающие плавный эволюционный скачок от светло-коричневого к желто-закатному и уже – от него и – через него – к первым проблескам салатного и аутентичного зелёного.
Земля тоже лежит без оттенков, отдыхая от пролежней залежалых, освобождаясь и прогреваясь – словно бы потягиваясь, растягиваясь и подрагивая «под парами».
Стакан наполовину пуст и, как обычно бывает, одновременно, на половину полон.
Это освобождение, словно бы всё ещё имеющее ввиду очертания и души отлетевших сугробов, поверх угреватых комьев навытяжку, благостное и совсем-совсем без надрыва, кажется точкой равновесия – природа замерла перед рывком, отряхнула отёкшие челны на Пасху, после которой, собственно говоря, обычно и начинается скороговорка второй серии.
Насколько заметны любые изменения в преддверии Светлого Праздника (все только и делают, что ожидают чего-то сверхважного от апрельской погоды, мониторят её и хронометрируют, завзятые синоптики и практически профессиональные, но только не за деньги, метеорологи), настолько же, сразу после него, утепление как уплотнение (ну, или «в роли уплотнения») входит в свою колею, заканчивая удивлять, но, справедливости ради, не переставая радовать.
Особенно ранним утром или поздним вечером, заметно продлевая день до какой-то астрономически летней длительности.
Окна после зимы ещё не мыли, мух еще нет, а вот длительность и лёгкость уже – поистине летняя.
Впрочем, лето тоже разным бывает. Подобно любым другим временам года, оно умудряется вмещать в себя осколки прочих трёх сезонов. Хотя и в кратковременном, но весьма характерном и характерном виде.
Но это – совсем другая тема: сейчас вдруг понял, что могу, основываясь лишь на свежих переживаниях, фиксировать только весну: все прочие описания кажутся лишёнными внутренней точности.
Это всё равно как описывать город, в котором ещё не был или вспоминать детство.
Это как обед в китайском ресторане, после которого стол заляпан соевым соусом, а в плошках осталось немного маринованного имбиря и горка васаби.
Мои твиты
lj_paslen
02-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
02-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Выставка Джорджо Моранди в ГМИИ и Джорджо де Кирико в ГТГ
lj_paslen
02-05-2017 10:54
Моранди один из тех немногих художников, кто изменил наше зрение. Это значит, что ему удалось пробраться к нам в мозги и показать не столько результат, сколько механизм, причём, неважно чего механизм – смотрения или думанья, в данном случае, они неразрывно спаяны.
Это значит, что живопись Моранди выходит за границы живописи и осуществляется где-то в другом месте – на территории, обычно обслуживаемой другими дискурсами, жанрами или формами человеческой деятельности.
Так Пруст это уже не литература, но слюдяная плёнка трехмерной реальности. Самые крутые писатели пишут книги, а Пруст создаёт многомерную модель или что-то в этом роде.
Значение Константина Богомолова в том, что средствами театра он делает нечто, что намного шире театра, хотя, отчасти, является, конечно же, и театром тоже.
Речь можно вести о ментальном и технологическом прорыве, расширяющим наши физические возможности, делающем невозможным возвращение назад: Моранди – это огромный шаг вперёд, застревающий между видимым и обозначимым, общим и единичным, временным и вечным.
Его композиции – цветы, натюрморты, пейзажи кажутся мне полароидными снимками интенции, они примешиваются к мышлению и становятся им – чистое зрение в роли мышления это и есть интенциональность.
Можно читать Гуссерля (не нужно читать Гуссерля, это практически невозможно) или Мерло-Понти (у него, славабогу, масса недлинных текстов), а можно посмотреть на полустёртые картины Моранди, на которых проступают нечёткие (а, порой, и чёткие, весьма конкретные, ощутимые) рёбра эйдосов.
В том-то и дело, что художник не обобщает и не типизирует, но «смотрит в суть», "внутрь коры", в самый центр.
Просто обычно, когда говорят об интенции, имеют ввиду или точку отсчёта (глаз, мозг, сознание) или точку «прилёта», конечный пункт направления мысли или интенции, но мало кто уделяет внимание соединению этих двух точек, умозрительной дороге, их соединяющей, тому самому мосту или «газопроводу», по которому течёт «мысль» или «взгляд». Моранди интересна сама эта «вольтова дуга», геометрия направления и её составные части, а так же сам состав, спотыкающийся о конкретику и выводящий впечатление за временные рамки.
Это очень точно поняли и передали оформители нынешней экспозиции (имена их нигде не указаны, видимо, боятся, что переманят), погрузившие изображения Моранди "в белый кокон" одноцветного пола и потолка, скруглившие дверные косяки и повесившие картины на фактурно отштукатуренные стены.
Но даже свет выставлен так тактично, что шероховатости, будто бы отсылающей к павильонным съёмкам сцен в гостинице из "Ностальгии" Тарковского, не видно, если, конечно, не присмотреться.
Плавные натюрморты Тарковского из "Зеркала" и других фильмов, а так же его до поры выцветшие полароиды, роднит с картинами Морандивнутренняя духовность чувственная спиритуальность истово верующего человека.
Искусство для него - не цель, но средство, догадка, а не результат, движение, а не экстаз.
Думать про де Кирико менее интересно, в его пути видятся подвох и фокус, хотя начинали Моранди и де Кирико (если судить о композиции, с которой начинается выставка Моранди в ГМИИ) примерно из одной точки.
Это и вынуждает (именно так - будто бы не по своей воле) их сравнивать.
Однако, если живопись Моранди самодостаточна и не нуждается в отклонениях от сути, то искусство де Кирико оказывается удачным поводом подумать о чём-нибудь ещё.
Например, о том, что сюрреалистам сложно похвастаться самодостаточной живописью. Это не хорошо и не плохо (кому-то хорошо, кому-то плохо), но вот такая вот данность, такая родовая травма метода, кажется, как раз и возникающего из травмы несамодостаточности.
Когда ажиотажный театр нужен для того, чтобы отвлечь от пластической немощи.
Ну, или о том, что, порой, щедро подаренный тебе талант так же поспешно истончается и исчезает, оставляя несчастливца у разбитого корыта.
Совершенно непонятно (никакой политики, что-то личное), что произошло с де Кирико, который так борзо начал, но далее только терял обороты, скатившись в какой-то откровенный китч. Его, разумеется, при желании, можно принять за многоуровневую игру со стилями и цитатами (хотя и это не снимает неловкости за нелепуюЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Моранди один из тех немногих художников, кто изменил наше зрение. Это значит, что ему удалось пробраться к нам в мозги и показать не столько результат, сколько механизм, причём, неважно чего механизм – смотрения или думанья, в данном случае, они неразрывно спаяны.
Это значит, что живопись Моранди выходит за границы живописи и осуществляется где-то в другом месте – на территории, обычно обслуживаемой другими дискурсами, жанрами или формами человеческой деятельности.
Так Пруст это уже не литература, но слюдяная плёнка трехмерной реальности. Самые крутые писатели пишут книги, а Пруст создаёт многомерную модель или что-то в этом роде.
Значение Константина Богомолова в том, что средствами театра он делает нечто, что намного шире театра, хотя, отчасти, является, конечно же, и театром тоже.
Речь можно вести о ментальном и технологическом прорыве, расширяющим наши физические возможности, делающем невозможным возвращение назад: Моранди – это огромный шаг вперёд, застревающий между видимым и обозначимым, общим и единичным, временным и вечным.
Его композиции – цветы, натюрморты, пейзажи кажутся мне полароидными снимками интенции, они примешиваются к мышлению и становятся им – чистое зрение в роли мышления это и есть интенциональность.
Можно читать Гуссерля (не нужно читать Гуссерля, это практически невозможно) или Мерло-Понти (у него, славабогу, масса недлинных текстов), а можно посмотреть на полустёртые картины Моранди, на которых проступают нечёткие (а, порой, и чёткие, весьма конкретные, ощутимые) рёбра эйдосов.
В том-то и дело, что художник не обобщает и не типизирует, но «смотрит в суть», "внутрь коры", в самый центр.
Просто обычно, когда говорят об интенции, имеют ввиду или точку отсчёта (глаз, мозг, сознание) или точку «прилёта», конечный пункт направления мысли или интенции, но мало кто уделяет внимание соединению этих двух точек, умозрительной дороге, их соединяющей, тому самому мосту или «газопроводу», по которому течёт «мысль» или «взгляд». Моранди интересна сама эта «вольтова дуга», геометрия направления и её составные части, а так же сам состав, спотыкающийся о конкретику и выводящий впечатление за временные рамки.
Это очень точно поняли и передали оформители нынешней экспозиции (имена их нигде не указаны, видимо, боятся, что переманят), погрузившие изображения Моранди "в белый кокон" одноцветного пола и потолка, скруглившие дверные косяки и повесившие картины на фактурно отштукатуренные стены.
Но даже свет выставлен так тактично, что шероховатости, будто бы отсылающей к павильонным съёмкам сцен в гостинице из "Ностальгии" Тарковского, не видно, если, конечно, не присмотреться.
Плавные натюрморты Тарковского из "Зеркала" и других фильмов, а так же его до поры выцветшие полароиды, роднит с картинами Моранди
Искусство для него - не цель, но средство, догадка, а не результат, движение, а не экстаз.
Думать про де Кирико менее интересно, в его пути видятся подвох и фокус, хотя начинали Моранди и де Кирико (если судить о композиции, с которой начинается выставка Моранди в ГМИИ) примерно из одной точки.
Это и вынуждает (именно так - будто бы не по своей воле) их сравнивать.
Однако, если живопись Моранди самодостаточна и не нуждается в отклонениях от сути, то искусство де Кирико оказывается удачным поводом подумать о чём-нибудь ещё.
Например, о том, что сюрреалистам сложно похвастаться самодостаточной живописью. Это не хорошо и не плохо (кому-то хорошо, кому-то плохо), но вот такая вот данность, такая родовая травма метода, кажется, как раз и возникающего из травмы несамодостаточности.
Когда ажиотажный театр нужен для того, чтобы отвлечь от пластической немощи.
Ну, или о том, что, порой, щедро подаренный тебе талант так же поспешно истончается и исчезает, оставляя несчастливца у разбитого корыта.
Совершенно непонятно (никакой политики, что-то личное), что произошло с де Кирико, который так борзо начал, но далее только терял обороты, скатившись в какой-то откровенный китч. Его, разумеется, при желании, можно принять за многоуровневую игру со стилями и цитатами (хотя и это не снимает неловкости за нелепую
Выставка Джорджо Моранди в ГМИИ и Джорджо де Кирико в ГТГ
lj_paslen
02-05-2017 10:54
Моранди один из тех немногих художников, кто изменил наше зрение. Это значит, что ему удалось пробраться к нам в мозги и показать не столько результат, сколько механизм, причём, неважно чего механизм – смотрения или думанья, в данном случае, они неразрывно спаяны.
Это значит, что живопись Моранди выходит за границы живописи и осуществляется где-то в другом месте – на территории, обычно обслуживаемой другими дискурсами, жанрами или формами человеческой деятельности.
Так Пруст это уже не литература, но слюдяная плёнка трехмерной реальности. Самые крутые писатели пишут книги, а Пруст создаёт многомерную модель или что-то в этом роде.
Значение Константина Богомолова в том, что средствами театра он делает нечто, что намного шире театра, хотя, отчасти, является, конечно же, и театром тоже.
Речь можно вести о ментальном и технологическом прорыве, расширяющим наши физические возможности, делающем невозможным возвращение назад: Моранди – это огромный шаг вперёд, застревающий между видимым и обозначимым, общим и единичным, временным и вечным.
Его композиции – цветы, натюрморты, пейзажи кажутся мне полароидными снимками интенции, они примешиваются к мышлению и становятся им – чистое зрение в роли мышления это и есть интенциональность.
Можно читать Гуссерля (не нужно читать Гуссерля, это практически невозможно) или Мерло-Понти (у него, славабогу, масса недлинных текстов), а можно посмотреть на полустёртые картины Моранди, на которых проступают нечёткие (а, порой, и чёткие, весьма конкретные, ощутимые) рёбра эйдосов.
В том-то и дело, что художник не обобщает и не типизирует, но «смотрит в суть», "внутрь коры", в самый центр.
Просто обычно, когда говорят об интенции, имеют ввиду или точку отсчёта (глаз, мозг, сознание) или точку «прилёта», конечный пункт направления мысли или интенции, но мало кто уделяет внимание соединению этих двух точек, умозрительной дороге, их соединяющей, тому самому мосту или «газопроводу», по которому течёт «мысль» или «взгляд». Моранди интересна сама эта «вольтова дуга», геометрия направления и её составные части, а так же сам состав, спотыкающийся о конкретику и выводящий впечатление за временные рамки.
Это очень точно поняли и передали оформители нынешней экспозиции (имена их нигде не указаны, видимо, боятся, что переманят), погрузившие изображения Моранди "в белый кокон" одноцветного пола и потолка, скруглившие дверные косяки и повесившие картины на фактурно отштукатуренные стены.
Но даже свет выставлен так тактично, что шероховатости, будто бы отсылающей к павильонным съёмкам сцен в гостинице из "Ностальгии" Тарковского, не видно, если, конечно, не присмотреться.
Плавные натюрморты Тарковского из "Зеркала" и других фильмов, а так же его до поры выцветшие полароиды, роднит с картинами Морандивнутренняя духовность чувственная спиритуальность истово верующего человека.
Искусство для него - не цель, но средство, догадка, а не результат, движение, а не экстаз.
Думать про де Кирико менее интересно, в его пути видятся подвох и фокус, хотя начинали Моранди и де Кирико (если судить о композиции, с которой начинается выставка Моранди в ГМИИ) примерно из одной точки.
Это и вынуждает (именно так - будто бы не по своей воле) их сравнивать.
Однако, если живопись Моранди самодостаточна и не нуждается в отклонениях от сути, то искусство де Кирико оказывается удачным поводом подумать о чём-нибудь ещё.
Например, о том, что сюрреалистам сложно похвастаться самодостаточной живописью. Это не хорошо и не плохо (кому-то хорошо, кому-то плохо), но вот такая вот данность, такая родовая травма метода, кажется, как раз и возникающего из травмы несамодостаточности.
Когда ажиотажный театр нужен для того, чтобы отвлечь от пластической немощи.
Ну, или о том, что, порой, щедро подаренный тебе талант так же поспешно истончается и исчезает, оставляя несчастливца у разбитого корыта.
Совершенно непонятно (никакой политики, что-то личное), что произошло с де Кирико, который так борзо начал, но далее только терял обороты, скатившись в какой-то откровенный китч. Его, разумеется, при желании, можно принять за многоуровневую игру со стилями и цитатами (хотя и это не снимает неловкости за нелепуюЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Моранди один из тех немногих художников, кто изменил наше зрение. Это значит, что ему удалось пробраться к нам в мозги и показать не столько результат, сколько механизм, причём, неважно чего механизм – смотрения или думанья, в данном случае, они неразрывно спаяны.
Это значит, что живопись Моранди выходит за границы живописи и осуществляется где-то в другом месте – на территории, обычно обслуживаемой другими дискурсами, жанрами или формами человеческой деятельности.
Так Пруст это уже не литература, но слюдяная плёнка трехмерной реальности. Самые крутые писатели пишут книги, а Пруст создаёт многомерную модель или что-то в этом роде.
Значение Константина Богомолова в том, что средствами театра он делает нечто, что намного шире театра, хотя, отчасти, является, конечно же, и театром тоже.
Речь можно вести о ментальном и технологическом прорыве, расширяющим наши физические возможности, делающем невозможным возвращение назад: Моранди – это огромный шаг вперёд, застревающий между видимым и обозначимым, общим и единичным, временным и вечным.
Его композиции – цветы, натюрморты, пейзажи кажутся мне полароидными снимками интенции, они примешиваются к мышлению и становятся им – чистое зрение в роли мышления это и есть интенциональность.
Можно читать Гуссерля (не нужно читать Гуссерля, это практически невозможно) или Мерло-Понти (у него, славабогу, масса недлинных текстов), а можно посмотреть на полустёртые картины Моранди, на которых проступают нечёткие (а, порой, и чёткие, весьма конкретные, ощутимые) рёбра эйдосов.
В том-то и дело, что художник не обобщает и не типизирует, но «смотрит в суть», "внутрь коры", в самый центр.
Просто обычно, когда говорят об интенции, имеют ввиду или точку отсчёта (глаз, мозг, сознание) или точку «прилёта», конечный пункт направления мысли или интенции, но мало кто уделяет внимание соединению этих двух точек, умозрительной дороге, их соединяющей, тому самому мосту или «газопроводу», по которому течёт «мысль» или «взгляд». Моранди интересна сама эта «вольтова дуга», геометрия направления и её составные части, а так же сам состав, спотыкающийся о конкретику и выводящий впечатление за временные рамки.
Это очень точно поняли и передали оформители нынешней экспозиции (имена их нигде не указаны, видимо, боятся, что переманят), погрузившие изображения Моранди "в белый кокон" одноцветного пола и потолка, скруглившие дверные косяки и повесившие картины на фактурно отштукатуренные стены.
Но даже свет выставлен так тактично, что шероховатости, будто бы отсылающей к павильонным съёмкам сцен в гостинице из "Ностальгии" Тарковского, не видно, если, конечно, не присмотреться.
Плавные натюрморты Тарковского из "Зеркала" и других фильмов, а так же его до поры выцветшие полароиды, роднит с картинами Моранди
Искусство для него - не цель, но средство, догадка, а не результат, движение, а не экстаз.
Думать про де Кирико менее интересно, в его пути видятся подвох и фокус, хотя начинали Моранди и де Кирико (если судить о композиции, с которой начинается выставка Моранди в ГМИИ) примерно из одной точки.
Это и вынуждает (именно так - будто бы не по своей воле) их сравнивать.
Однако, если живопись Моранди самодостаточна и не нуждается в отклонениях от сути, то искусство де Кирико оказывается удачным поводом подумать о чём-нибудь ещё.
Например, о том, что сюрреалистам сложно похвастаться самодостаточной живописью. Это не хорошо и не плохо (кому-то хорошо, кому-то плохо), но вот такая вот данность, такая родовая травма метода, кажется, как раз и возникающего из травмы несамодостаточности.
Когда ажиотажный театр нужен для того, чтобы отвлечь от пластической немощи.
Ну, или о том, что, порой, щедро подаренный тебе талант так же поспешно истончается и исчезает, оставляя несчастливца у разбитого корыта.
Совершенно непонятно (никакой политики, что-то личное), что произошло с де Кирико, который так борзо начал, но далее только терял обороты, скатившись в какой-то откровенный китч. Его, разумеется, при желании, можно принять за многоуровневую игру со стилями и цитатами (хотя и это не снимает неловкости за нелепую
Выставка Джорджо Моранди в ГМИИ и Джорджо де Кирико в ГТГ
lj_paslen
02-05-2017 10:54
Моранди один из тех немногих художников, кто изменил наше зрение. Это значит, что ему удалось пробраться к нам в мозги и показать не столько результат, сколько механизм, причём, неважно чего механизм – смотрения или думанья, в данном случае, они неразрывно спаяны.
Это значит, что живопись Моранди выходит за границы живописи и осуществляется где-то в другом месте – на территории, обычно обслуживаемой другими дискурсами, жанрами или формами человеческой деятельности.
Так Пруст это уже не литература, но слюдяная плёнка трехмерной реальности. Самые крутые писатели пишут книги, а Пруст создаёт многомерную модель или что-то в этом роде.
Значение Константина Богомолова в том, что средствами театра он делает нечто, что намного шире театра, хотя, отчасти, является, конечно же, и театром тоже.
Речь можно вести о ментальном и технологическом прорыве, расширяющим наши физические возможности, делающем невозможным возвращение назад: Моранди – это огромный шаг вперёд, застревающий между видимым и обозначимым, общим и единичным, временным и вечным.
Его композиции – цветы, натюрморты, пейзажи кажутся мне полароидными снимками интенции, они примешиваются к мышлению и становятся им – чистое зрение в роли мышления это и есть интенциональность.
Можно читать Гуссерля (не нужно читать Гуссерля, это практически невозможно) или Мерло-Понти (у него, славабогу, масса недлинных текстов), а можно посмотреть на полустёртые картины Моранди, на которых проступают нечёткие (а, порой, и чёткие, весьма конкретные, ощутимые) рёбра эйдосов.
В том-то и дело, что художник не обобщает и не типизирует, но «смотрит в суть», "внутрь коры", в самый центр.
Просто обычно, когда говорят об интенции, имеют ввиду или точку отсчёта (глаз, мозг, сознание) или точку «прилёта», конечный пункт направления мысли или интенции, но мало кто уделяет внимание соединению этих двух точек, умозрительной дороге, их соединяющей, тому самому мосту или «газопроводу», по которому течёт «мысль» или «взгляд». Моранди интересна сама эта «вольтова дуга», геометрия направления и её составные части, а так же сам состав, спотыкающийся о конкретику и выводящий впечатление за временные рамки.
Это очень точно поняли и передали оформители нынешней экспозиции (имена их нигде не указаны, видимо, боятся, что переманят), погрузившие изображения Моранди "в белый кокон" одноцветного пола и потолка, скруглившие дверные косяки и повесившие картины на фактурно отштукатуренные стены.
Но даже свет выставлен так тактично, что шероховатости, будто бы отсылающей к павильонным съёмкам сцен в гостинице из "Ностальгии" Тарковского, не видно, если, конечно, не присмотреться.
Плавные натюрморты Тарковского из "Зеркала" и других фильмов, а так же его до поры выцветшие полароиды, роднит с картинами Морандивнутренняя духовность чувственная спиритуальность истово верующего человека.
Искусство для него - не цель, но средство, догадка, а не результат, движение, а не экстаз.
Думать про де Кирико менее интересно, в его пути видятся подвох и фокус, хотя начинали Моранди и де Кирико (если судить о композиции, с которой начинается выставка Моранди в ГМИИ) примерно из одной точки.
Это и вынуждает (именно так - будто бы не по своей воле) их сравнивать.
Однако, если живопись Моранди самодостаточна и не нуждается в отклонениях от сути, то искусство де Кирико оказывается удачным поводом подумать о чём-нибудь ещё.
Например, о том, что сюрреалистам сложно похвастаться самодостаточной живописью. Это не хорошо и не плохо (кому-то хорошо, кому-то плохо), но вот такая вот данность, такая родовая травма метода, кажется, как раз и возникающего из травмы несамодостаточности.
Когда ажиотажный театр нужен для того, чтобы отвлечь от пластической немощи.
Ну, или о том, что, порой, щедро подаренный тебе талант так же поспешно истончается и исчезает, оставляя несчастливца у разбитого корыта.
Совершенно непонятно (никакой политики, что-то личное), что произошло с де Кирико, который так борзо начал, но далее только терял обороты, скатившись в какой-то откровенный китч. Его, разумеется, при желании, можно принять за многоуровневую игру со стилями и цитатами (хотя и это не снимает неловкости за нелепуюЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Моранди один из тех немногих художников, кто изменил наше зрение. Это значит, что ему удалось пробраться к нам в мозги и показать не столько результат, сколько механизм, причём, неважно чего механизм – смотрения или думанья, в данном случае, они неразрывно спаяны.
Это значит, что живопись Моранди выходит за границы живописи и осуществляется где-то в другом месте – на территории, обычно обслуживаемой другими дискурсами, жанрами или формами человеческой деятельности.
Так Пруст это уже не литература, но слюдяная плёнка трехмерной реальности. Самые крутые писатели пишут книги, а Пруст создаёт многомерную модель или что-то в этом роде.
Значение Константина Богомолова в том, что средствами театра он делает нечто, что намного шире театра, хотя, отчасти, является, конечно же, и театром тоже.
Речь можно вести о ментальном и технологическом прорыве, расширяющим наши физические возможности, делающем невозможным возвращение назад: Моранди – это огромный шаг вперёд, застревающий между видимым и обозначимым, общим и единичным, временным и вечным.
Его композиции – цветы, натюрморты, пейзажи кажутся мне полароидными снимками интенции, они примешиваются к мышлению и становятся им – чистое зрение в роли мышления это и есть интенциональность.
Можно читать Гуссерля (не нужно читать Гуссерля, это практически невозможно) или Мерло-Понти (у него, славабогу, масса недлинных текстов), а можно посмотреть на полустёртые картины Моранди, на которых проступают нечёткие (а, порой, и чёткие, весьма конкретные, ощутимые) рёбра эйдосов.
В том-то и дело, что художник не обобщает и не типизирует, но «смотрит в суть», "внутрь коры", в самый центр.
Просто обычно, когда говорят об интенции, имеют ввиду или точку отсчёта (глаз, мозг, сознание) или точку «прилёта», конечный пункт направления мысли или интенции, но мало кто уделяет внимание соединению этих двух точек, умозрительной дороге, их соединяющей, тому самому мосту или «газопроводу», по которому течёт «мысль» или «взгляд». Моранди интересна сама эта «вольтова дуга», геометрия направления и её составные части, а так же сам состав, спотыкающийся о конкретику и выводящий впечатление за временные рамки.
Это очень точно поняли и передали оформители нынешней экспозиции (имена их нигде не указаны, видимо, боятся, что переманят), погрузившие изображения Моранди "в белый кокон" одноцветного пола и потолка, скруглившие дверные косяки и повесившие картины на фактурно отштукатуренные стены.
Но даже свет выставлен так тактично, что шероховатости, будто бы отсылающей к павильонным съёмкам сцен в гостинице из "Ностальгии" Тарковского, не видно, если, конечно, не присмотреться.
Плавные натюрморты Тарковского из "Зеркала" и других фильмов, а так же его до поры выцветшие полароиды, роднит с картинами Моранди
Искусство для него - не цель, но средство, догадка, а не результат, движение, а не экстаз.
Думать про де Кирико менее интересно, в его пути видятся подвох и фокус, хотя начинали Моранди и де Кирико (если судить о композиции, с которой начинается выставка Моранди в ГМИИ) примерно из одной точки.
Это и вынуждает (именно так - будто бы не по своей воле) их сравнивать.
Однако, если живопись Моранди самодостаточна и не нуждается в отклонениях от сути, то искусство де Кирико оказывается удачным поводом подумать о чём-нибудь ещё.
Например, о том, что сюрреалистам сложно похвастаться самодостаточной живописью. Это не хорошо и не плохо (кому-то хорошо, кому-то плохо), но вот такая вот данность, такая родовая травма метода, кажется, как раз и возникающего из травмы несамодостаточности.
Когда ажиотажный театр нужен для того, чтобы отвлечь от пластической немощи.
Ну, или о том, что, порой, щедро подаренный тебе талант так же поспешно истончается и исчезает, оставляя несчастливца у разбитого корыта.
Совершенно непонятно (никакой политики, что-то личное), что произошло с де Кирико, который так борзо начал, но далее только терял обороты, скатившись в какой-то откровенный китч. Его, разумеется, при желании, можно принять за многоуровневую игру со стилями и цитатами (хотя и это не снимает неловкости за нелепую
Мои твиты
lj_paslen
30-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 13:37: Вафли со сгущёнкой. "Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман https://t.co/uCYHJdmCnW
- Сб, 14:59: ФБ спрашивает какой у меня "девиз по жизни"? Вот ещё бы спросил с какого я района...
- Вс, 08:51: Про некоторые свои лайки хочется говорить словами Собакевича про Елизавет Воробей или Пробка Степана: У меня всё ядрёный орех, все на отбор!
Мои твиты
lj_paslen
30-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 13:37: Вафли со сгущёнкой. "Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман https://t.co/uCYHJdmCnW
- Сб, 14:59: ФБ спрашивает какой у меня "девиз по жизни"? Вот ещё бы спросил с какого я района...
- Вс, 08:51: Про некоторые свои лайки хочется говорить словами Собакевича про Елизавет Воробей или Пробка Степана: У меня всё ядрёный орех, все на отбор!
Мои твиты
lj_paslen
30-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 13:37: Вафли со сгущёнкой. "Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман https://t.co/uCYHJdmCnW
- Сб, 14:59: ФБ спрашивает какой у меня "девиз по жизни"? Вот ещё бы спросил с какого я района...
- Вс, 08:51: Про некоторые свои лайки хочется говорить словами Собакевича про Елизавет Воробей или Пробка Степана: У меня всё ядрёный орех, все на отбор!
Мои твиты
lj_paslen
30-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 13:37: Вафли со сгущёнкой. "Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман https://t.co/uCYHJdmCnW
- Сб, 14:59: ФБ спрашивает какой у меня "девиз по жизни"? Вот ещё бы спросил с какого я района...
- Вс, 08:51: Про некоторые свои лайки хочется говорить словами Собакевича про Елизавет Воробей или Пробка Степана: У меня всё ядрёный орех, все на отбор!
"Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман
lj_paslen
29-04-2017 13:37
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в которомЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в котором
"Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман
lj_paslen
29-04-2017 13:37
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в которомЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в котором
"Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман
lj_paslen
29-04-2017 13:37
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в которомЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в котором
"Учитель" Шарлотты Бронте в переводе Наталии Флейшман
lj_paslen
29-04-2017 13:37
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в которомЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Для творчества, в котором на одном из первых мест занимает всяческая уравновешенность (в том числе и композиционная, выверенная точно на аптекарских весах), у «Учителя» непропорционально затянутый эпилог.
Ведь обычно авторы любовных драм оставляют персонажей, соединившихся после многочисленных препон и испытаний, на берегу своего счастья, которое, видимо, не умеет выражать себя во внятно прорисованных мизансценах. Любая конкретика снижает не только пафос, но и компрометирует ощущение безмятежности и бесконфликтности семейной идиллии.
«Учитель» Бронте строится иначе – вознаграждение за мучения, веру и преданность должно быть предъявлено в максимально полном объёме. И не столько читателю, сколько самому автору (авторше), вероятно, не слишком уверенной в необходимости брачных уз.
Как все девочки, Шарлотта, разумеется, мечтает наряжаться в принцессу и невесту, а впереди, конечно же, её не ждёт ничего лучшего, как любимый муж, решающий бытовые, экономические и экзистенциальные вопросы своей жены, как, испокон веков, это и было положено.
Сентиментализм и романтизм, зарождающийся внутри его плавного оплавления (вполне возможно ведь сказать, что Брюссель, куда за заработками едет нищий англичанин Уильям Кримсворт, оставленный своими жадными родственниками на сиротское прозябание, это типичный для романтиков «побег в экзотические обстоятельства» – и, действительно, то, как Кримсворт воспринимает и описывает чумачедшую Бельгию [русский человек так описывал бы, ну, скажем, Молдавию], делает её каким-то странным, непроявленным до конца краем осмысленной Ойкумены), впрочем, последовательно, хотя и не всегда ожидаемо для себя, спорят с каноном.
Мне уже доводилось извлекать из одного романа Джейн Остин явно консервативную подкладку, так вот нечто схожее возникает и в «Учителе», центр которого зарезервирован за двумя частными учебными заведениями, которые утверждают не знания, но правила.
Именно жёсткие «правила пребывания» в мужском и особенно в девичьем пансионах (поначалу в комнате Уильяма, выходящей в пансионатский садик, окна заколочены досками), то есть, условия социальные, а не природные, оказываются главными препятствиями между влюблёнными.
Другим важным триггером сюжета оказывается переживание английскости: Френсис, брюссельская кружевница, самозабвенно изучающая английский язык, в которую влюбляется Уильям, мечтает о родине предков как о воплощённой утопии.
Кримсворт, сбежавший с острова из-за нищеты, отмалчивается, хотя финальные сцены происходят в Дейзи-Лейн, откуда роман стартовал в самом начале. Поженившись, Френсис и Уильям, открывают собственный пансион, где самоотверженно трудятся до старости, чтобы на пенсии переехать «домой».
С темой родины, потерянной и вновь обретённой посредством посредника, каким-то странным и непрямым образом связана тема гендера.
«Учитель» – текст создания юного и совершенно неопытного в писанине, застрявшей как раз между периодом ювеналий (активно теперь переиздаваемых) и «ранним творчеством». Поэтому есть в книге лёгкий технологический сбой, связанный с тем, что девушка пишет от мужского лица, не поспевая перелицовывать особенности половых отличий.
В «специальной литературе», впрочем, всплывали намёки на то, что к юношеским произведениям, ни на что не претендующим внутри семейных журналов, мог приложить руку Бренуэлл, старший брат Шарлотты.
Но и это, всё равно бы не слишком объяснило некоторую сдвинутость акцентов в том, как Уильям поначалу относится к девушкам.
Тут как не кинь, некоторой едва уловимой неловкости, всё равно не избежать, так как в первых главах «Учителя» есть нежность парня к парню, естественная, если учитывать, что текст пишет девушка, но нежность парня к девушке, что странно для текста, авторства девушки.
Конечно, это нормально если женщина пишет роман от мужского лица, просто не всегда это получается гладко.
Иногда авторский гендер выпирает и тогда случается онирофильм (был такой фантастический рассказ Лино Алдани, переведённый с итальянского, про порнографические фильмы узко направленные на обслуживание только одного пола, из-за чего просмотр «мужского онирофильма» женщиной вызывает сильную головную боль) – в «Учителе» именно такой случай, параллельно идущий ещё и с вымыванием из текста жизненных реалий.
Подробно и конкретно «английское начало» романа, в котором
"Частная история": выставка из коллекции Виктора Новичкова в Челябинском музее изобразительных иск-в
lj_paslen
29-04-2017 08:45
В идее привезти в город обратно картины местных мастеров есть некоторая степень тавтологии.
Виктор Новичков давно живёт в Москве и в Израиле, а челябинскую часть своего собрания показывает в Челябинске. Считается, что в Тулу со своим самоваром не ездят, вроде как глупо. С другой стороны, как же тогда показать то, что люди вокруг себя видят, но не замечают?
Открытия (не только коллекционерские, но и, скажем, творческие или научные) оказываются вводом в обиход старых данных – того, что существовало уже вокруг в непроявленном виде.
Само значение слова «открытие» именно как процесса извлечения, означает ещё и самое крутое вскрытие приёма, охватывающее максимальное количество людей, связанно именно с всеобщностью (из-за чего так важны и проникновенны, например, «поведенческие тексты» Лидии Гинзбург, способные объединить практически все и всех) и заурядностью. Не поддаётся переводу (никуда, ни во что), во-первых, всегда всё самое важное, а, во-вторых, самое очевидное – то, что опускается (пропускается, игнорится) нашим восприятием как единственно возможная данность.
Новичкову удалось самое сложное и высшепилотажное – коллекция, показываемая теперь в Челябинском музее искусств, открывает и задаёт новое направление. Сегодня она берёт и включает в себя то, что вчера ещё было совершенно никому не нужно и делает всё это очевидной ценностью.
Картины, рисунки и гравюры советских модернистов, живших и живущих на Южном Урале всегда были для нас, аборигенов, естественной средой обитания. Неслучайно роскошный каталог оформлен скульптурным фризом Дворца пионеров им. Крупской и эскизами, к сожалению, ныне уже не существующих, росписей ресторана «Уральские пельмени».
Байка о том, как Георгий Костаки спас одну из картин Ольги Розановой, которой правообладатели закрывали выбитую форточку (или история леонардовского «Святого Иеронима» из Ватикана), ровно о том же самом – что же должно произойти внутри культурной оптики определённой (в данном случае, нашей) эпохи, чтобы возник человек, способный окружить данность тройными скобками отчуждения?
Понятно, что эпоха модернизма (и противостояния официального искусства с нонконформизмом, для Челябинска, впрочем, не слишком актуальная) закончилась, явив дополнительный повод для собирания того, что более уже не производится. Собственно, любой (нынешний тоже) музейный бум ровно о том же самом – у нас была великая эпоха, она завершилась, «тогда считать мы стали раны, товарищей считать», подводя итоги и закругляясь.
Но город-то не закончился и жизнь продолжается: художники, многие из которых почли вернисаж, работают, то есть, горшочек продолжает варить.
Однако, нынешняя каша его находится по эту сторону прозрачного стекла, тогда как Новичков собрал в выставочном зале на Площади Революции, фрагменты отчалившей эпохи. То, что на своей собственной льдине и уже плывёт в вечности.
Их было много на челне, но в будущее взяли не всех и всё – частный коллекционер – избиратель по определению, в отличие от музеев он не способен (за редкими мегаломанскими исключениями) реконструировать весь контекст, исторический или культурный; задачи его иные – создание кокона и собственной внутренней среды (собственности), возникающей при переходе из количества в качество и наоборот.
Между «качеством» и «количеством» – всегда сложная диалектика, поэтому как-то радостно, что Новичков и тут не споткнулся: контекст «частной истории» (у выставки крайне ёмкое, удачное, при всей своей простоте, название) выстраивался с помощью точности выбора, снайперских выстрелов, из-за чего собрание начало производить какое-то новое качество – эстетическое, культурное, эмоциональное.
Экспозиция получилась именно об этом – про то, как на территории выставочного зала Музея искусств почти из ничего, «из бедного невежества былого», возникает территория нормы.
Не только из-за того, что частник крайне щепетильно подошёл к развеске (она не хронологическая и не жанровая) и оформлению работ, которого (оформления, разумеется) практически не видно.
Но ещё и оттого, что на территории частной жизни вся эта сермяжная социалистическая реальность «заводов, газет, пароходов», уверенно плывущих в коммунистическое будущее, становится отвлечённым семиотическим аттракционом, кадрилью визуальных знаков. Хотя и размещенной в помещениях, где обычно выставляется каслинское литьё да златоустовская гравюра.
Это же только кажется, что всё складывается стихийно да какЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В идее привезти в город обратно картины местных мастеров есть некоторая степень тавтологии.
Виктор Новичков давно живёт в Москве и в Израиле, а челябинскую часть своего собрания показывает в Челябинске. Считается, что в Тулу со своим самоваром не ездят, вроде как глупо. С другой стороны, как же тогда показать то, что люди вокруг себя видят, но не замечают?
Открытия (не только коллекционерские, но и, скажем, творческие или научные) оказываются вводом в обиход старых данных – того, что существовало уже вокруг в непроявленном виде.
Само значение слова «открытие» именно как процесса извлечения, означает ещё и самое крутое вскрытие приёма, охватывающее максимальное количество людей, связанно именно с всеобщностью (из-за чего так важны и проникновенны, например, «поведенческие тексты» Лидии Гинзбург, способные объединить практически все и всех) и заурядностью. Не поддаётся переводу (никуда, ни во что), во-первых, всегда всё самое важное, а, во-вторых, самое очевидное – то, что опускается (пропускается, игнорится) нашим восприятием как единственно возможная данность.
Новичкову удалось самое сложное и высшепилотажное – коллекция, показываемая теперь в Челябинском музее искусств, открывает и задаёт новое направление. Сегодня она берёт и включает в себя то, что вчера ещё было совершенно никому не нужно и делает всё это очевидной ценностью.
Картины, рисунки и гравюры советских модернистов, живших и живущих на Южном Урале всегда были для нас, аборигенов, естественной средой обитания. Неслучайно роскошный каталог оформлен скульптурным фризом Дворца пионеров им. Крупской и эскизами, к сожалению, ныне уже не существующих, росписей ресторана «Уральские пельмени».
Байка о том, как Георгий Костаки спас одну из картин Ольги Розановой, которой правообладатели закрывали выбитую форточку (или история леонардовского «Святого Иеронима» из Ватикана), ровно о том же самом – что же должно произойти внутри культурной оптики определённой (в данном случае, нашей) эпохи, чтобы возник человек, способный окружить данность тройными скобками отчуждения?
Понятно, что эпоха модернизма (и противостояния официального искусства с нонконформизмом, для Челябинска, впрочем, не слишком актуальная) закончилась, явив дополнительный повод для собирания того, что более уже не производится. Собственно, любой (нынешний тоже) музейный бум ровно о том же самом – у нас была великая эпоха, она завершилась, «тогда считать мы стали раны, товарищей считать», подводя итоги и закругляясь.
Но город-то не закончился и жизнь продолжается: художники, многие из которых почли вернисаж, работают, то есть, горшочек продолжает варить.
Однако, нынешняя каша его находится по эту сторону прозрачного стекла, тогда как Новичков собрал в выставочном зале на Площади Революции, фрагменты отчалившей эпохи. То, что на своей собственной льдине и уже плывёт в вечности.
Их было много на челне, но в будущее взяли не всех и всё – частный коллекционер – избиратель по определению, в отличие от музеев он не способен (за редкими мегаломанскими исключениями) реконструировать весь контекст, исторический или культурный; задачи его иные – создание кокона и собственной внутренней среды (собственности), возникающей при переходе из количества в качество и наоборот.
Между «качеством» и «количеством» – всегда сложная диалектика, поэтому как-то радостно, что Новичков и тут не споткнулся: контекст «частной истории» (у выставки крайне ёмкое, удачное, при всей своей простоте, название) выстраивался с помощью точности выбора, снайперских выстрелов, из-за чего собрание начало производить какое-то новое качество – эстетическое, культурное, эмоциональное.
Экспозиция получилась именно об этом – про то, как на территории выставочного зала Музея искусств почти из ничего, «из бедного невежества былого», возникает территория нормы.
Не только из-за того, что частник крайне щепетильно подошёл к развеске (она не хронологическая и не жанровая) и оформлению работ, которого (оформления, разумеется) практически не видно.
Но ещё и оттого, что на территории частной жизни вся эта сермяжная социалистическая реальность «заводов, газет, пароходов», уверенно плывущих в коммунистическое будущее, становится отвлечённым семиотическим аттракционом, кадрилью визуальных знаков. Хотя и размещенной в помещениях, где обычно выставляется каслинское литьё да златоустовская гравюра.
Это же только кажется, что всё складывается стихийно да как
Мои апрельские твиты из Чердачинска
lj_paslen
28-04-2017 12:00
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 20:13: На участках жгут листья, над посёлком стелется сладкий дым. Важные огороды подсохли, занялись. Здравствуй, грусть. Как никуда и не уезжал… https://t.co/9dPf7742ce
- Ср, 20:45: Летел на аэробусе имени Мечникова. Если вдуматься (особенно когда над облаками) - очень странный, иезуитский какой-то обычай называть самолёты фамилиями умерших людей https://t.co/62vAm53w0t
- Ср, 21:23: Дома не был полтора месяца, обычно дольше: вещи ещё не успели отбиться от рук, отморозиться и стать немного "моранди" - теплые совсем, как если почти вчера оставленные...
- Чт, 14:53: Поговорил с основателем издательства "Гилея", выдающимся, как я считаю, человеком (собственно, об этом в подводке). https://t.co/GsPTDYUOM5
- Чт, 14:57: Написал анонс выставки Джорджо Моранди в ГМИИ, сравнив его с Мандельштамом и "тихими лириками" (заголовок редакционный, у меня была цитата) https://t.co/B9nhxCj8lf
- Чт, 19:20: Зову отца на выставку, но он смотрит новости: "Ты видишь, что творится: Израиль только что нанёс удар по Сирии". Мама тоже не пошла, но напомнила, чтобы захватил пригласительный билет - могут же не пустить в выставочный зал!
- Чт, 19:21: Без снега это совсем другой город. Тщета материи, голь земли и бедность ему к лицу. Лишь бы не было грязи: солнце выглянуло, стало тепло и вот уже жить хочется.
- Чт, 19:50: Выставка "Частная история" из коллекции Виктора Новичкова сделана в Челябинском музее искусств со столичным вкусом, качеством и размахом, которого, впрочем, не видно - потому что всё самое лучшее почти всегда незаметно https://t.co/Nsd02yX4tj https://t.co/5yAQVAR8X4
- Чт, 20:56: Сейчас ведь уже не говорят абстракционист, теперь принято говорить - "метафизик..." (из разговоров с отцом)
- Чт, 21:31: Маршрутка (бока ее украшает реклама компании "Карма") подражала на три рубля: теперь 23, а не, скажем, 25, что было бы логичнее, но дороже.
- Чт, 21:34: Только в Чердачинске я ощущаю себя не в пространстве, но внутри времени. Пространственные эмоции здесь отсутствуют напрочь. В отличие от временных, связанных не столько со старением знакомых, сколько с переживанием потока, уносящего всё глубже и глубже внутрь.
- Чт, 23:44: Видел амазовский поезд
- Пт, 03:14: Зимой поселковые петухи кричат, посыпаясь, в темноте, сейчас же уже рассвело и они кукарекают, соревнуясь с птицами, а не с молчаливым мерцанием звёзд, что менее суггестивно, но более естественно и логично.
- Пт, 15:49: Чердачинские любители искусства настолько восприимчивы и нежны, что у областного Музея изящных искусств всегда дежурит машина скорой помощи.
Мои твиты
lj_paslen
27-04-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 20:13: На участках жгут листья, над посёлком стелется сладкий дым. Важные огороды подсохли, занялись. Здравствуй, грусть.… https://t.co/9dPf7742ce
- Ср, 20:45: Летел на аэробусе имени Мечникова. Если вдуматься - очень странный, иезуитский какой-то обычай называть самолёты ф… https://t.co/62vAm53w0t
- Ср, 21:23: Дома не был полтора месяца, обычно дольше: вещи ещё не успели отбиться от рук и отморозиться - как если почти вчера оставленные, тёплые все