Мои твиты
lj_paslen
20-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 20:39: Вместо "Пивотека на Соколе", дурачок, прочитал "Пинакотека на Соколе" и даже заколдобился. Пинакотека - то, что не хватает моему району
- Пт, 20:44: Тот случай, когда жадность пропорциональна глупости: Собянин посносил на Соколе все киоски. Для того, чтобы купить пятничный Ъ, ездил на Аэр
- Сб, 03:22: Жанр: сакралочка
Мои твиты
lj_paslen
18-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 16:20: Написал о странном каталоге, а, на самом деле о выставке Андрея Красулина в Коломне и проекте "Бронза Мандельштама" https://t.co/NsqIvaezit
Мои твиты
lj_paslen
18-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 16:20: Написал о странном каталоге, а, на самом деле о выставке Андрея Красулина в Коломне и проекте "Бронза Мандельштама" https://t.co/NsqIvaezit
Мои твиты
lj_paslen
18-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 16:20: Написал о странном каталоге, а, на самом деле о выставке Андрея Красулина в Коломне и проекте "Бронза Мандельштама" https://t.co/NsqIvaezit
Мои твиты
lj_paslen
17-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 15:24: Написал рецензию про мощную любовную переписку между художником и его музой. Война, блокада, трагедия разлуки. https://t.co/bRVrsiqEzy
Мои твиты
lj_paslen
15-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:52: Видимо, зависит всё от того насколько ты уезжаешь, если на полтора месяца - то не страшно. Разлука с домом начинается где-то после трех...
- Вс, 14:57: Из-за того, что часто уезжаешь из дома, хронотоп прерывается, наделяя отдельные куски символическим смыслом.Так и работает романное мышление
- Пн, 02:00: Сделал сегодня массу фоточек возле поселкового магазина "Проспект".Инстаграм каждый раз (!) предлагал мне на него геотег "Проспект Сахарова"
Мои твиты
lj_paslen
15-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:52: Видимо, зависит всё от того насколько ты уезжаешь, если на полтора месяца - то не страшно. Разлука с домом начинается где-то после трех...
- Вс, 14:57: Из-за того, что часто уезжаешь из дома, хронотоп прерывается, наделяя отдельные куски символическим смыслом.Так и работает романное мышление
- Пн, 02:00: Сделал сегодня массу фоточек возле поселкового магазина "Проспект".Инстаграм каждый раз (!) предлагал мне на него геотег "Проспект Сахарова"
Мои твиты
lj_paslen
15-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:52: Видимо, зависит всё от того насколько ты уезжаешь, если на полтора месяца - то не страшно. Разлука с домом начинается где-то после трех...
- Вс, 14:57: Из-за того, что часто уезжаешь из дома, хронотоп прерывается, наделяя отдельные куски символическим смыслом.Так и работает романное мышление
- Пн, 02:00: Сделал сегодня массу фоточек возле поселкового магазина "Проспект".Инстаграм каждый раз (!) предлагал мне на него геотег "Проспект Сахарова"
Мои твиты
lj_paslen
14-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
14-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
14-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
14-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Лабиринт" Тадеуша Бреза в переводе Ю. Мирской ("Мастера современной прозы", "Радуга", 1985)
lj_paslen
12-05-2017 22:52
Что выйдет если «Замок» Франца Кафки, откуда заимствована структура бессмысленного морока инстанций, отфутболивающего просителя друг к другу, скрестить с иронической отмороженностью «Возращения в Брайдсхед» Ивлина Во, добавив к этому клаустрофобическую спираль в духе «Безутешных» Исидуро Кадзуо, правда, без сновидческого сфумато первого, тонкости юмора второго и шизофренической точности третьего?
Польский роман 1960-го года про юного жителя Кракова, приехавшего в Ватикан с просьбой о помощи для своего отца, некогда учившегося в Риме на католического адвоката. Одновременно, этот неназванный юноша работает в Ватиканской библиотеке – изучает средневековые печати для того, чтобы опровергнуть одну научную гипотезу, ну, и разумеется гуляет по городу.
Август. Польский пансион, откуда он переезжает на барочную виллу старинного товарища отца – влиятельного ватиканского адвоката. Так как дела у парня не клеятся, безрезультаные мытарства длятся, опутанные бессмыслицей папской канцелярии (сегодня кажется, что до победы всего один шаг, но завтра оказывается, что предприятие близится к провалу), то и город, соответственно, мучится клаустрфобией и жаждой.
Тот случай, когда турист, понимающий прелести памятников и отличающий Перуджино от Пармиджанино, почти не обращает внимание на «культурный контекст», проглатывает его «на автомате», пытаясь помочь вернуть отцу, конфликтующему с местным епископом, юридическую практику. Ну, или спасается от римского зноя в среди книжных шкафов одной из самых богатых библиотек мира, в которой ведёт разговоры с провинциальным священником из самого бедного умбрийского прихода.
Бреза начинал как журналист, затем начал писать прозу, после войны «перешёл на дипломатическую работу» позволившую ему узнать топографию ватиканского закулисья (показанную, впрочем, достаточно схематично): «Лабиринт» отпочковался от документальной книги-эссе «Бронзовые врата», посвящённой Ватикану и написанной в виде дневника. Это, однако, крепкая беллетристика, всё время заманивающая интригующими крючками вглубь текста.
Интересно, что не один из них не сработает, но ощущением пустоты послевкусие, тем не менее, не одаривает: уже пару раз я ловил себя на том, что возвращаюсь к этому стремительному, практически без пробуксовок, тексту, следуя вслед за ним по улицам и площадям Рима.
Культурный бэкграунд убран за скобки, но, каким-то неуловимым образом, он, тем не менее, умудряется присутствовать и даже играть ощутимую роль. Иногда в прочувствованном описании интерьеров ватиканских приёмных и кабинетов, или же тщательной прорисовкой римских ландшафтов, делающих этот многослойный город странно доступным даже тому, кто в нём никогда не был.
А всё потому, что он для Бреза не самоцель, но сценическая площадка – примерно как Эльсинор для Гамлета. Причём, главному герою становится хорошо только тогда, когда он Рим покидает, оказываясь на территории важной ватиканской виллы, на окраине среди польских эмигрантов (с темой земляческого коммьюнити связано ещё одно сатирическое ответвление романа, впрочем, весьма маргинальное и быстро сходящее не нет – понятно же, что человека, приезжающего в Ватикан из социалистической страны, все подозревают в сотрудничестве с коммунистами, а Бреза, будучи представителем Польского государства должен был эту тему обязательно отработать) или же когда с провинциальным священником едет в средневековый лепрозорий, находящийся в римском предместье.
Справедливости ради, нужно сказать, что никаким социализмом «Лабиринт» (при первоначальной публикации в журнале роман назывался «Миссия», в отдельном издании – «Ведомство», в французском переводе – «Демарш», «Лабиринтом» он оказался только в русском варианте) и не пахнет.
Размышления о «судьбах Польши» и о «польском вопросе» аккуратно вставлены в бессмысленные разговоры, которые гость столицы обязан вести в бывшими соучениками отца и нынешними беглецами.
Язвительность в адрес «небесной канцелярии», опять же, носит не антиклерикальный, но общечеловеческий характер: в тексте, упрямо балансирующем между конкретикой и притчей, любые реалии размываются до уровня обобщения.
Следить за этими, сугубо текстуальными колебаниями (приключения дискурса, ага) гораздо интереснее, чем за нарочитыми мытарствами Джуда Лоу в сериале «Юный папа», перенасыщенного всяческими печёными постмодернистскими барочностями.
Суть в том, что польский роман действительно относится к совершенно иной культурной эпохе, когда изменились не только отдельные приёмы, но цели и задачи всего культурного текста, само егоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Что выйдет если «Замок» Франца Кафки, откуда заимствована структура бессмысленного морока инстанций, отфутболивающего просителя друг к другу, скрестить с иронической отмороженностью «Возращения в Брайдсхед» Ивлина Во, добавив к этому клаустрофобическую спираль в духе «Безутешных» Исидуро Кадзуо, правда, без сновидческого сфумато первого, тонкости юмора второго и шизофренической точности третьего?
Польский роман 1960-го года про юного жителя Кракова, приехавшего в Ватикан с просьбой о помощи для своего отца, некогда учившегося в Риме на католического адвоката. Одновременно, этот неназванный юноша работает в Ватиканской библиотеке – изучает средневековые печати для того, чтобы опровергнуть одну научную гипотезу, ну, и разумеется гуляет по городу.
Август. Польский пансион, откуда он переезжает на барочную виллу старинного товарища отца – влиятельного ватиканского адвоката. Так как дела у парня не клеятся, безрезультаные мытарства длятся, опутанные бессмыслицей папской канцелярии (сегодня кажется, что до победы всего один шаг, но завтра оказывается, что предприятие близится к провалу), то и город, соответственно, мучится клаустрфобией и жаждой.
Тот случай, когда турист, понимающий прелести памятников и отличающий Перуджино от Пармиджанино, почти не обращает внимание на «культурный контекст», проглатывает его «на автомате», пытаясь помочь вернуть отцу, конфликтующему с местным епископом, юридическую практику. Ну, или спасается от римского зноя в среди книжных шкафов одной из самых богатых библиотек мира, в которой ведёт разговоры с провинциальным священником из самого бедного умбрийского прихода.
Бреза начинал как журналист, затем начал писать прозу, после войны «перешёл на дипломатическую работу» позволившую ему узнать топографию ватиканского закулисья (показанную, впрочем, достаточно схематично): «Лабиринт» отпочковался от документальной книги-эссе «Бронзовые врата», посвящённой Ватикану и написанной в виде дневника. Это, однако, крепкая беллетристика, всё время заманивающая интригующими крючками вглубь текста.
Интересно, что не один из них не сработает, но ощущением пустоты послевкусие, тем не менее, не одаривает: уже пару раз я ловил себя на том, что возвращаюсь к этому стремительному, практически без пробуксовок, тексту, следуя вслед за ним по улицам и площадям Рима.
Культурный бэкграунд убран за скобки, но, каким-то неуловимым образом, он, тем не менее, умудряется присутствовать и даже играть ощутимую роль. Иногда в прочувствованном описании интерьеров ватиканских приёмных и кабинетов, или же тщательной прорисовкой римских ландшафтов, делающих этот многослойный город странно доступным даже тому, кто в нём никогда не был.
А всё потому, что он для Бреза не самоцель, но сценическая площадка – примерно как Эльсинор для Гамлета. Причём, главному герою становится хорошо только тогда, когда он Рим покидает, оказываясь на территории важной ватиканской виллы, на окраине среди польских эмигрантов (с темой земляческого коммьюнити связано ещё одно сатирическое ответвление романа, впрочем, весьма маргинальное и быстро сходящее не нет – понятно же, что человека, приезжающего в Ватикан из социалистической страны, все подозревают в сотрудничестве с коммунистами, а Бреза, будучи представителем Польского государства должен был эту тему обязательно отработать) или же когда с провинциальным священником едет в средневековый лепрозорий, находящийся в римском предместье.
Справедливости ради, нужно сказать, что никаким социализмом «Лабиринт» (при первоначальной публикации в журнале роман назывался «Миссия», в отдельном издании – «Ведомство», в французском переводе – «Демарш», «Лабиринтом» он оказался только в русском варианте) и не пахнет.
Размышления о «судьбах Польши» и о «польском вопросе» аккуратно вставлены в бессмысленные разговоры, которые гость столицы обязан вести в бывшими соучениками отца и нынешними беглецами.
Язвительность в адрес «небесной канцелярии», опять же, носит не антиклерикальный, но общечеловеческий характер: в тексте, упрямо балансирующем между конкретикой и притчей, любые реалии размываются до уровня обобщения.
Следить за этими, сугубо текстуальными колебаниями (приключения дискурса, ага) гораздо интереснее, чем за нарочитыми мытарствами Джуда Лоу в сериале «Юный папа», перенасыщенного всяческими печёными постмодернистскими барочностями.
Суть в том, что польский роман действительно относится к совершенно иной культурной эпохе, когда изменились не только отдельные приёмы, но цели и задачи всего культурного текста, само его
"Лабиринт" Тадеуша Бреза в переводе Ю. Мирской ("Мастера современной прозы", "Радуга", 1985)
lj_paslen
12-05-2017 22:52
Что выйдет если «Замок» Франца Кафки, откуда заимствована структура бессмысленного морока инстанций, отфутболивающего просителя друг к другу, скрестить с иронической отмороженностью «Возращения в Брайдсхед» Ивлина Во, добавив к этому клаустрофобическую спираль в духе «Безутешных» Исидуро Кадзуо, правда, без сновидческого сфумато первого, тонкости юмора второго и шизофренической точности третьего?
Польский роман 1960-го года про юного жителя Кракова, приехавшего в Ватикан с просьбой о помощи для своего отца, некогда учившегося в Риме на католического адвоката. Одновременно, этот неназванный юноша работает в Ватиканской библиотеке – изучает средневековые печати для того, чтобы опровергнуть одну научную гипотезу, ну, и разумеется гуляет по городу.
Август. Польский пансион, откуда он переезжает на барочную виллу старинного товарища отца – влиятельного ватиканского адвоката. Так как дела у парня не клеятся, безрезультаные мытарства длятся, опутанные бессмыслицей папской канцелярии (сегодня кажется, что до победы всего один шаг, но завтра оказывается, что предприятие близится к провалу), то и город, соответственно, мучится клаустрфобией и жаждой.
Тот случай, когда турист, понимающий прелести памятников и отличающий Перуджино от Пармиджанино, почти не обращает внимание на «культурный контекст», проглатывает его «на автомате», пытаясь помочь вернуть отцу, конфликтующему с местным епископом, юридическую практику. Ну, или спасается от римского зноя в среди книжных шкафов одной из самых богатых библиотек мира, в которой ведёт разговоры с провинциальным священником из самого бедного умбрийского прихода.
Бреза начинал как журналист, затем начал писать прозу, после войны «перешёл на дипломатическую работу» позволившую ему узнать топографию ватиканского закулисья (показанную, впрочем, достаточно схематично): «Лабиринт» отпочковался от документальной книги-эссе «Бронзовые врата», посвящённой Ватикану и написанной в виде дневника. Это, однако, крепкая беллетристика, всё время заманивающая интригующими крючками вглубь текста.
Интересно, что не один из них не сработает, но ощущением пустоты послевкусие, тем не менее, не одаривает: уже пару раз я ловил себя на том, что возвращаюсь к этому стремительному, практически без пробуксовок, тексту, следуя вслед за ним по улицам и площадям Рима.
Культурный бэкграунд убран за скобки, но, каким-то неуловимым образом, он, тем не менее, умудряется присутствовать и даже играть ощутимую роль. Иногда в прочувствованном описании интерьеров ватиканских приёмных и кабинетов, или же тщательной прорисовкой римских ландшафтов, делающих этот многослойный город странно доступным даже тому, кто в нём никогда не был.
А всё потому, что он для Бреза не самоцель, но сценическая площадка – примерно как Эльсинор для Гамлета. Причём, главному герою становится хорошо только тогда, когда он Рим покидает, оказываясь на территории важной ватиканской виллы, на окраине среди польских эмигрантов (с темой земляческого коммьюнити связано ещё одно сатирическое ответвление романа, впрочем, весьма маргинальное и быстро сходящее не нет – понятно же, что человека, приезжающего в Ватикан из социалистической страны, все подозревают в сотрудничестве с коммунистами, а Бреза, будучи представителем Польского государства должен был эту тему обязательно отработать) или же когда с провинциальным священником едет в средневековый лепрозорий, находящийся в римском предместье.
Справедливости ради, нужно сказать, что никаким социализмом «Лабиринт» (при первоначальной публикации в журнале роман назывался «Миссия», в отдельном издании – «Ведомство», в французском переводе – «Демарш», «Лабиринтом» он оказался только в русском варианте) и не пахнет.
Размышления о «судьбах Польши» и о «польском вопросе» аккуратно вставлены в бессмысленные разговоры, которые гость столицы обязан вести в бывшими соучениками отца и нынешними беглецами.
Язвительность в адрес «небесной канцелярии», опять же, носит не антиклерикальный, но общечеловеческий характер: в тексте, упрямо балансирующем между конкретикой и притчей, любые реалии размываются до уровня обобщения.
Следить за этими, сугубо текстуальными колебаниями (приключения дискурса, ага) гораздо интереснее, чем за нарочитыми мытарствами Джуда Лоу в сериале «Юный папа», перенасыщенного всяческими печёными постмодернистскими барочностями.
Суть в том, что польский роман действительно относится к совершенно иной культурной эпохе, когда изменились не только отдельные приёмы, но цели и задачи всего культурного текста, само егоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Что выйдет если «Замок» Франца Кафки, откуда заимствована структура бессмысленного морока инстанций, отфутболивающего просителя друг к другу, скрестить с иронической отмороженностью «Возращения в Брайдсхед» Ивлина Во, добавив к этому клаустрофобическую спираль в духе «Безутешных» Исидуро Кадзуо, правда, без сновидческого сфумато первого, тонкости юмора второго и шизофренической точности третьего?
Польский роман 1960-го года про юного жителя Кракова, приехавшего в Ватикан с просьбой о помощи для своего отца, некогда учившегося в Риме на католического адвоката. Одновременно, этот неназванный юноша работает в Ватиканской библиотеке – изучает средневековые печати для того, чтобы опровергнуть одну научную гипотезу, ну, и разумеется гуляет по городу.
Август. Польский пансион, откуда он переезжает на барочную виллу старинного товарища отца – влиятельного ватиканского адвоката. Так как дела у парня не клеятся, безрезультаные мытарства длятся, опутанные бессмыслицей папской канцелярии (сегодня кажется, что до победы всего один шаг, но завтра оказывается, что предприятие близится к провалу), то и город, соответственно, мучится клаустрфобией и жаждой.
Тот случай, когда турист, понимающий прелести памятников и отличающий Перуджино от Пармиджанино, почти не обращает внимание на «культурный контекст», проглатывает его «на автомате», пытаясь помочь вернуть отцу, конфликтующему с местным епископом, юридическую практику. Ну, или спасается от римского зноя в среди книжных шкафов одной из самых богатых библиотек мира, в которой ведёт разговоры с провинциальным священником из самого бедного умбрийского прихода.
Бреза начинал как журналист, затем начал писать прозу, после войны «перешёл на дипломатическую работу» позволившую ему узнать топографию ватиканского закулисья (показанную, впрочем, достаточно схематично): «Лабиринт» отпочковался от документальной книги-эссе «Бронзовые врата», посвящённой Ватикану и написанной в виде дневника. Это, однако, крепкая беллетристика, всё время заманивающая интригующими крючками вглубь текста.
Интересно, что не один из них не сработает, но ощущением пустоты послевкусие, тем не менее, не одаривает: уже пару раз я ловил себя на том, что возвращаюсь к этому стремительному, практически без пробуксовок, тексту, следуя вслед за ним по улицам и площадям Рима.
Культурный бэкграунд убран за скобки, но, каким-то неуловимым образом, он, тем не менее, умудряется присутствовать и даже играть ощутимую роль. Иногда в прочувствованном описании интерьеров ватиканских приёмных и кабинетов, или же тщательной прорисовкой римских ландшафтов, делающих этот многослойный город странно доступным даже тому, кто в нём никогда не был.
А всё потому, что он для Бреза не самоцель, но сценическая площадка – примерно как Эльсинор для Гамлета. Причём, главному герою становится хорошо только тогда, когда он Рим покидает, оказываясь на территории важной ватиканской виллы, на окраине среди польских эмигрантов (с темой земляческого коммьюнити связано ещё одно сатирическое ответвление романа, впрочем, весьма маргинальное и быстро сходящее не нет – понятно же, что человека, приезжающего в Ватикан из социалистической страны, все подозревают в сотрудничестве с коммунистами, а Бреза, будучи представителем Польского государства должен был эту тему обязательно отработать) или же когда с провинциальным священником едет в средневековый лепрозорий, находящийся в римском предместье.
Справедливости ради, нужно сказать, что никаким социализмом «Лабиринт» (при первоначальной публикации в журнале роман назывался «Миссия», в отдельном издании – «Ведомство», в французском переводе – «Демарш», «Лабиринтом» он оказался только в русском варианте) и не пахнет.
Размышления о «судьбах Польши» и о «польском вопросе» аккуратно вставлены в бессмысленные разговоры, которые гость столицы обязан вести в бывшими соучениками отца и нынешними беглецами.
Язвительность в адрес «небесной канцелярии», опять же, носит не антиклерикальный, но общечеловеческий характер: в тексте, упрямо балансирующем между конкретикой и притчей, любые реалии размываются до уровня обобщения.
Следить за этими, сугубо текстуальными колебаниями (приключения дискурса, ага) гораздо интереснее, чем за нарочитыми мытарствами Джуда Лоу в сериале «Юный папа», перенасыщенного всяческими печёными постмодернистскими барочностями.
Суть в том, что польский роман действительно относится к совершенно иной культурной эпохе, когда изменились не только отдельные приёмы, но цели и задачи всего культурного текста, само его
"Лабиринт" Тадеуша Бреза в переводе Ю. Мирской ("Мастера современной прозы", "Радуга", 1985)
lj_paslen
12-05-2017 22:52
Что выйдет если «Замок» Франца Кафки, откуда заимствована структура бессмысленного морока инстанций, отфутболивающего просителя друг к другу, скрестить с иронической отмороженностью «Возращения в Брайдсхед» Ивлина Во, добавив к этому клаустрофобическую спираль в духе «Безутешных» Исидуро Кадзуо, правда, без сновидческого сфумато первого, тонкости юмора второго и шизофренической точности третьего?
Польский роман 1960-го года про юного жителя Кракова, приехавшего в Ватикан с просьбой о помощи для своего отца, некогда учившегося в Риме на католического адвоката. Одновременно, этот неназванный юноша работает в Ватиканской библиотеке – изучает средневековые печати для того, чтобы опровергнуть одну научную гипотезу, ну, и разумеется гуляет по городу.
Август. Польский пансион, откуда он переезжает на барочную виллу старинного товарища отца – влиятельного ватиканского адвоката. Так как дела у парня не клеятся, безрезультаные мытарства длятся, опутанные бессмыслицей папской канцелярии (сегодня кажется, что до победы всего один шаг, но завтра оказывается, что предприятие близится к провалу), то и город, соответственно, мучится клаустрфобией и жаждой.
Тот случай, когда турист, понимающий прелести памятников и отличающий Перуджино от Пармиджанино, почти не обращает внимание на «культурный контекст», проглатывает его «на автомате», пытаясь помочь вернуть отцу, конфликтующему с местным епископом, юридическую практику. Ну, или спасается от римского зноя в среди книжных шкафов одной из самых богатых библиотек мира, в которой ведёт разговоры с провинциальным священником из самого бедного умбрийского прихода.
Бреза начинал как журналист, затем начал писать прозу, после войны «перешёл на дипломатическую работу» позволившую ему узнать топографию ватиканского закулисья (показанную, впрочем, достаточно схематично): «Лабиринт» отпочковался от документальной книги-эссе «Бронзовые врата», посвящённой Ватикану и написанной в виде дневника. Это, однако, крепкая беллетристика, всё время заманивающая интригующими крючками вглубь текста.
Интересно, что не один из них не сработает, но ощущением пустоты послевкусие, тем не менее, не одаривает: уже пару раз я ловил себя на том, что возвращаюсь к этому стремительному, практически без пробуксовок, тексту, следуя вслед за ним по улицам и площадям Рима.
Культурный бэкграунд убран за скобки, но, каким-то неуловимым образом, он, тем не менее, умудряется присутствовать и даже играть ощутимую роль. Иногда в прочувствованном описании интерьеров ватиканских приёмных и кабинетов, или же тщательной прорисовкой римских ландшафтов, делающих этот многослойный город странно доступным даже тому, кто в нём никогда не был.
А всё потому, что он для Бреза не самоцель, но сценическая площадка – примерно как Эльсинор для Гамлета. Причём, главному герою становится хорошо только тогда, когда он Рим покидает, оказываясь на территории важной ватиканской виллы, на окраине среди польских эмигрантов (с темой земляческого коммьюнити связано ещё одно сатирическое ответвление романа, впрочем, весьма маргинальное и быстро сходящее не нет – понятно же, что человека, приезжающего в Ватикан из социалистической страны, все подозревают в сотрудничестве с коммунистами, а Бреза, будучи представителем Польского государства должен был эту тему обязательно отработать) или же когда с провинциальным священником едет в средневековый лепрозорий, находящийся в римском предместье.
Справедливости ради, нужно сказать, что никаким социализмом «Лабиринт» (при первоначальной публикации в журнале роман назывался «Миссия», в отдельном издании – «Ведомство», в французском переводе – «Демарш», «Лабиринтом» он оказался только в русском варианте) и не пахнет.
Размышления о «судьбах Польши» и о «польском вопросе» аккуратно вставлены в бессмысленные разговоры, которые гость столицы обязан вести в бывшими соучениками отца и нынешними беглецами.
Язвительность в адрес «небесной канцелярии», опять же, носит не антиклерикальный, но общечеловеческий характер: в тексте, упрямо балансирующем между конкретикой и притчей, любые реалии размываются до уровня обобщения.
Следить за этими, сугубо текстуальными колебаниями (приключения дискурса, ага) гораздо интереснее, чем за нарочитыми мытарствами Джуда Лоу в сериале «Юный папа», перенасыщенного всяческими печёными постмодернистскими барочностями.
Суть в том, что польский роман действительно относится к совершенно иной культурной эпохе, когда изменились не только отдельные приёмы, но цели и задачи всего культурного текста, само егоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Что выйдет если «Замок» Франца Кафки, откуда заимствована структура бессмысленного морока инстанций, отфутболивающего просителя друг к другу, скрестить с иронической отмороженностью «Возращения в Брайдсхед» Ивлина Во, добавив к этому клаустрофобическую спираль в духе «Безутешных» Исидуро Кадзуо, правда, без сновидческого сфумато первого, тонкости юмора второго и шизофренической точности третьего?
Польский роман 1960-го года про юного жителя Кракова, приехавшего в Ватикан с просьбой о помощи для своего отца, некогда учившегося в Риме на католического адвоката. Одновременно, этот неназванный юноша работает в Ватиканской библиотеке – изучает средневековые печати для того, чтобы опровергнуть одну научную гипотезу, ну, и разумеется гуляет по городу.
Август. Польский пансион, откуда он переезжает на барочную виллу старинного товарища отца – влиятельного ватиканского адвоката. Так как дела у парня не клеятся, безрезультаные мытарства длятся, опутанные бессмыслицей папской канцелярии (сегодня кажется, что до победы всего один шаг, но завтра оказывается, что предприятие близится к провалу), то и город, соответственно, мучится клаустрфобией и жаждой.
Тот случай, когда турист, понимающий прелести памятников и отличающий Перуджино от Пармиджанино, почти не обращает внимание на «культурный контекст», проглатывает его «на автомате», пытаясь помочь вернуть отцу, конфликтующему с местным епископом, юридическую практику. Ну, или спасается от римского зноя в среди книжных шкафов одной из самых богатых библиотек мира, в которой ведёт разговоры с провинциальным священником из самого бедного умбрийского прихода.
Бреза начинал как журналист, затем начал писать прозу, после войны «перешёл на дипломатическую работу» позволившую ему узнать топографию ватиканского закулисья (показанную, впрочем, достаточно схематично): «Лабиринт» отпочковался от документальной книги-эссе «Бронзовые врата», посвящённой Ватикану и написанной в виде дневника. Это, однако, крепкая беллетристика, всё время заманивающая интригующими крючками вглубь текста.
Интересно, что не один из них не сработает, но ощущением пустоты послевкусие, тем не менее, не одаривает: уже пару раз я ловил себя на том, что возвращаюсь к этому стремительному, практически без пробуксовок, тексту, следуя вслед за ним по улицам и площадям Рима.
Культурный бэкграунд убран за скобки, но, каким-то неуловимым образом, он, тем не менее, умудряется присутствовать и даже играть ощутимую роль. Иногда в прочувствованном описании интерьеров ватиканских приёмных и кабинетов, или же тщательной прорисовкой римских ландшафтов, делающих этот многослойный город странно доступным даже тому, кто в нём никогда не был.
А всё потому, что он для Бреза не самоцель, но сценическая площадка – примерно как Эльсинор для Гамлета. Причём, главному герою становится хорошо только тогда, когда он Рим покидает, оказываясь на территории важной ватиканской виллы, на окраине среди польских эмигрантов (с темой земляческого коммьюнити связано ещё одно сатирическое ответвление романа, впрочем, весьма маргинальное и быстро сходящее не нет – понятно же, что человека, приезжающего в Ватикан из социалистической страны, все подозревают в сотрудничестве с коммунистами, а Бреза, будучи представителем Польского государства должен был эту тему обязательно отработать) или же когда с провинциальным священником едет в средневековый лепрозорий, находящийся в римском предместье.
Справедливости ради, нужно сказать, что никаким социализмом «Лабиринт» (при первоначальной публикации в журнале роман назывался «Миссия», в отдельном издании – «Ведомство», в французском переводе – «Демарш», «Лабиринтом» он оказался только в русском варианте) и не пахнет.
Размышления о «судьбах Польши» и о «польском вопросе» аккуратно вставлены в бессмысленные разговоры, которые гость столицы обязан вести в бывшими соучениками отца и нынешними беглецами.
Язвительность в адрес «небесной канцелярии», опять же, носит не антиклерикальный, но общечеловеческий характер: в тексте, упрямо балансирующем между конкретикой и притчей, любые реалии размываются до уровня обобщения.
Следить за этими, сугубо текстуальными колебаниями (приключения дискурса, ага) гораздо интереснее, чем за нарочитыми мытарствами Джуда Лоу в сериале «Юный папа», перенасыщенного всяческими печёными постмодернистскими барочностями.
Суть в том, что польский роман действительно относится к совершенно иной культурной эпохе, когда изменились не только отдельные приёмы, но цели и задачи всего культурного текста, само его
Мои майские твиты с АМЗ
lj_paslen
12-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 22:39: Зацепил в телевизоре кусок никитамихалковского "Солнечного удара" и не поверил своим ушам: он что, реально начинается с Аджиетто из Пятой симфонии Малера или это был, извините за тавтологию, солнечный удар после прогулки по посёлку? У нас сегодня + 25, так что мало ли что может приблазится. https://t.co/HHPclAjvDV
- Ср, 7:07: Чем больше интересуешься другими (и другим) тем меньше у тебя денег. Ну, и, соответственно, наоборот... https://t.co/HHPclAjvDV
- Ср, 10:15: Раздел нашего сайта "История успеха" предлагает вам ознакомиться с подробной биографией великого Ван Гога https://t.co/HHPclAjvDV
- Чт, 9:03: Весь день слушал музыку без конца и перерыва, когда куски сочного звучания наползают друг на друга, словно бы объедался спелым арбузом...https://t.co/HHPclAjvDV
- Пт, 11:51: АМЗ. Слушая "Самсона и Далилу", узнавать колоратуры и музыкальные фразы, вдохновлявшие Фредди Меркури, сочиняющего партию для Монтсеррат Кабалье https://t.co/HHPclAjvDV
- Сб, 18:32: АМЗ. Выставка "Сокровища Нукуса. Из собрания Музея искусств Республики Каракалпакстан имени И.В.Савицкого (Узбекистан)" продлена в ГМИИ до 30 мая https://t.co/HHPclAjvDV
- Вс, 23:14: Всё никак не мог подобрать музыкальную аналогию интонации своего долгого (вот уже больше трёх лет конструирую) текста, пока интуитивно не набрёл сегодня на "Историю солдата" Стравинского, ну, конечно, это, знакомый с детства, колючий, графичный, ворожливый, с обилием дефисов и тире, выпиленный стилёк.
- Чт, 14:48: "Куренье лишало его свободы мышления..." Из "Содома и Гоморры" Марселя Пруста" (Часть первая, стр. 91)
- Чт, 14:49: Весь день на улице льёт, и вот уже я ловлю себя на том, что смотрю за окно как на экран монитора, на котором внезапно стали видны пиксели.
- Чт, 17:49: "Мы раз навсегда исцелились бы от всего романтического, если, думая о той, кого мы любим, постарались быть такими, каким станем, когда разлюбим её", Пруст в "Содоме и Гоморре", 134
- Чт, 18:40: Начиная брехать за ночным окном, поселковые собаки словно бы пытаются запустить, сдвинуть с мертвого места, эволюционную метаморфозу...
- Чт, 22:04: "Всякая умственная деятельность легка, если только она не подчинена реальности...", Пруст в "Содоме и Гоморре" (1, 58)
- Пт, 15:35: Продолжаю закрывать гештальт. Ездил в родную школу, ставшую двоюродной, троюродной. Прошёлся по своему второму микрорайону ("коробка") с зацветшей черёмухой. Первый подъезд оказался открыт (зимой его закрывали на ключ, но я знал, что это не на долго). Посмотрел на "свою" дверь с газетой в почтовом ящике. И это явно не газета "Сегодня".
- Сб, 23:54: Гештальт закрыт. Все ушли на фронт.
Мои твиты
lj_paslen
11-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 13:50: Прошла зима, настало лето, спасибо АМЗ за это. Только фотографии https://t.co/YJtjqzIMwj
- Ср, 19:26: Жаль, что Пруст не читал Лакана: "Содом и Гоморра" Марселя Пруста в переводе Николая Любимова https://t.co/qGH0aKlejv
"Содом и Гоморра" Марселя Пруста в переводе Николая Любимова
lj_paslen
10-05-2017 19:26
Каждый персонаж тянет за собой комплекс вопросов и тем: Сван – это про любовь и про ревность, девичья стайка из второго тома – про букет (антологию) видов искусства, Вюрдерены со своим кланчиком про буржуазию (салон, тусовку, снобизм), то есть, про социальные отношения, Германты (высший свет и снова салон, тусовка и снобизм, но только в профиль) – примерно о том же самом, что и Вюрдерены, разница в оттенках.
Принято считать, что четвертый том – про «гомосексулизм», олицетворяемый де Шарлю, но мы не Фима Собак, чтобы держаться длинного и трудного слова.
Тем более, что метод Пруста – «идти по касательной»: даже если намерение обнаружено и тема заявлена, сочетание двух оптик (ближнего света и дальних планов) не позволяет сгруппироваться на том, что писателю интересно.
События и люди, с одной стороны, подаются слишком, до окончательного искажения оптики, близко – так, чтобы полнота переживания текущего момента воспринималась не мытьём, так катаньем.
Но, с другой стороны, когда момент прочитан (освоен, но не усвоен) возникает непонимание – а что, собственно говоря, это было?
Описания длятся, льются, наслаиваясь одно на другое, создают ощущение полной материальности грёзы, соткавшейся из сплошного потока текстуальных усилий, но тронь её пальцем – морок мгновенно рассеется, будто бы ничего и не было вовсе.
Это оттого (в том числе), что сложно подходить к «Поискам утраченного времени» с обычной романной меркой.
Более того скажу, странно искать в нём сюжет как последовательность событий, которую мы обычно ищем в книгах.
Для меня всегда очевидно, что «Поиски» нуждаются в совершенно ином читательском подходе: они устроены в форме книги и литературы, но это не изящная словесность в привычном нам виде, но ментальный эксперимент, с помощью литературной структуры создающий совершенно нелитературные (хотя и художественные) эффекты – например, не условной, но вполне конкретной, максимально объёмной (насколько это возможно сделать из нагнетания слов в плотную общность) модели ментальных процессов, голограмму проживания мозгом и органами чувств чётко определённых моментов, перетекающих из книги в читательскую голову и обратно.
Ну, или же, ну, да, розу и средостенье параллельной работы всех сфер восприятия, активизированных с помощью нанесения Прустом определённых точек и ударов: писатель создаёт что-то вроде перфокарты, которая, будучи всунутой в недра считывающего устройства, превращает череду буковок в объёмное изображение.
Правда, отнюдь не реалистического (фигуративного, антропоморфного) свойства (впрочем, у всех всё по разному) – а какого именно – как раз и помогает разобраться любимая тема Фимы Собак.
Потому что, если помните, четвёртый том начинается с развернутого клеймления содомского порока, в котором, автор, надо сказать, выказывает полномасштабную осведомлённость.
Усердие, с которым Пруст описывает разные тонкости гомосексуального отношения к жизни и к людям, открывает степень его заинтересованности и вовлечённости в параллельную вселенную, причём чем больше он усердствует, тем больше раскрывает себя и тем больше выдаёт компромата.
«Эти потомки содомлян… распространились по всей земле, занимаются чем угодно, необычно легко становясь членами клубов, доступ в которые вообще крайне ограничен, и, если кто-нибудь из содомлян туда всё-таки не попадает, это значит, что чёрных шаров наложили ему главным образом такие же содомляне, мечущие на содомию громы и молнии, ибо они унаследовали от предков лживость, благодаря которой тем удалось покинуть богом проклятый город…» (4, 1, 42)
А то и вовсе, едва ли не открытым текстом: «Самоотождествление с принцессой де Кадиньян давалось барону легко благодаря вошедшей у него в привычку способности заменять одно другим, и эту свою способность он проявлял неоднократно. Он заменял любимую женщину молодым человеком, и отношения с людьми у молодого человека тот час же начинали усложняться, как усложнялись они между мужчиной и женщиной, едва они вступали в любовную связь…» (4, 2, 413)
Понятно же, что в Шарлю гораздо больше Пруста, чем в Сване, который является проекцией отдельных авторских черт (ревности, любви к людям противоположной конституции, интеллектуального одиночества, толкающего его к обществу людей гораздо менее умных, чем он), а не всей личности, как пластического единства или попытки достичь ощущения этого комплекса в целом.
Но, при этом, книгу ведёт (от своего имени)Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Каждый персонаж тянет за собой комплекс вопросов и тем: Сван – это про любовь и про ревность, девичья стайка из второго тома – про букет (антологию) видов искусства, Вюрдерены со своим кланчиком про буржуазию (салон, тусовку, снобизм), то есть, про социальные отношения, Германты (высший свет и снова салон, тусовка и снобизм, но только в профиль) – примерно о том же самом, что и Вюрдерены, разница в оттенках.
Принято считать, что четвертый том – про «гомосексулизм», олицетворяемый де Шарлю, но мы не Фима Собак, чтобы держаться длинного и трудного слова.
Тем более, что метод Пруста – «идти по касательной»: даже если намерение обнаружено и тема заявлена, сочетание двух оптик (ближнего света и дальних планов) не позволяет сгруппироваться на том, что писателю интересно.
События и люди, с одной стороны, подаются слишком, до окончательного искажения оптики, близко – так, чтобы полнота переживания текущего момента воспринималась не мытьём, так катаньем.
Но, с другой стороны, когда момент прочитан (освоен, но не усвоен) возникает непонимание – а что, собственно говоря, это было?
Описания длятся, льются, наслаиваясь одно на другое, создают ощущение полной материальности грёзы, соткавшейся из сплошного потока текстуальных усилий, но тронь её пальцем – морок мгновенно рассеется, будто бы ничего и не было вовсе.
Это оттого (в том числе), что сложно подходить к «Поискам утраченного времени» с обычной романной меркой.
Более того скажу, странно искать в нём сюжет как последовательность событий, которую мы обычно ищем в книгах.
Для меня всегда очевидно, что «Поиски» нуждаются в совершенно ином читательском подходе: они устроены в форме книги и литературы, но это не изящная словесность в привычном нам виде, но ментальный эксперимент, с помощью литературной структуры создающий совершенно нелитературные (хотя и художественные) эффекты – например, не условной, но вполне конкретной, максимально объёмной (насколько это возможно сделать из нагнетания слов в плотную общность) модели ментальных процессов, голограмму проживания мозгом и органами чувств чётко определённых моментов, перетекающих из книги в читательскую голову и обратно.
Ну, или же, ну, да, розу и средостенье параллельной работы всех сфер восприятия, активизированных с помощью нанесения Прустом определённых точек и ударов: писатель создаёт что-то вроде перфокарты, которая, будучи всунутой в недра считывающего устройства, превращает череду буковок в объёмное изображение.
Правда, отнюдь не реалистического (фигуративного, антропоморфного) свойства (впрочем, у всех всё по разному) – а какого именно – как раз и помогает разобраться любимая тема Фимы Собак.
Потому что, если помните, четвёртый том начинается с развернутого клеймления содомского порока, в котором, автор, надо сказать, выказывает полномасштабную осведомлённость.
Усердие, с которым Пруст описывает разные тонкости гомосексуального отношения к жизни и к людям, открывает степень его заинтересованности и вовлечённости в параллельную вселенную, причём чем больше он усердствует, тем больше раскрывает себя и тем больше выдаёт компромата.
«Эти потомки содомлян… распространились по всей земле, занимаются чем угодно, необычно легко становясь членами клубов, доступ в которые вообще крайне ограничен, и, если кто-нибудь из содомлян туда всё-таки не попадает, это значит, что чёрных шаров наложили ему главным образом такие же содомляне, мечущие на содомию громы и молнии, ибо они унаследовали от предков лживость, благодаря которой тем удалось покинуть богом проклятый город…» (4, 1, 42)
А то и вовсе, едва ли не открытым текстом: «Самоотождествление с принцессой де Кадиньян давалось барону легко благодаря вошедшей у него в привычку способности заменять одно другим, и эту свою способность он проявлял неоднократно. Он заменял любимую женщину молодым человеком, и отношения с людьми у молодого человека тот час же начинали усложняться, как усложнялись они между мужчиной и женщиной, едва они вступали в любовную связь…» (4, 2, 413)
Понятно же, что в Шарлю гораздо больше Пруста, чем в Сване, который является проекцией отдельных авторских черт (ревности, любви к людям противоположной конституции, интеллектуального одиночества, толкающего его к обществу людей гораздо менее умных, чем он), а не всей личности, как пластического единства или попытки достичь ощущения этого комплекса в целом.
Но, при этом, книгу ведёт (от своего имени)
Прошла зима, настало лето, спасибо АМЗ за это. Только фотографии
lj_paslen
10-05-2017 13:50
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
09-05-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 13:24: Джорджо де Кирико "Метафизические прозрения". ГТГ на Крымском валу https://t.co/YjDWEGHw9N