"Пленница" Марселя Пруста в переводе Николая Любимова
lj_paslen
25-07-2017 23:01
Пятый роман – история сожительства с Альбертиной – можно уместить в один день, так как он начинается с пробуждения Марселя, лежащего лицом к стене.
В контексте структуры семитомника, это начало рифмуется с самым началом первого тома, в котором Марсель пытается заснуть в детской комнате под кружение "китайского" фонаря.
Для меня это ещё и знак композиционной закольцованности, открытия нового дыхания и перехода на другой эволюционный и интонационный уровень - превращения диахронии в синхронию, вхождения повествования в колею настоящего настоящего: отныне первые четыре тома оказываются одним огромным флешбеком, в котором времена постоянно путаются и мешаются, наплывая друг на друга.
Зато теперь, когда Марсель смертельно болен, его любовь превращается в метафору болезни, а воспоминания уступают место параллельности повседневных событий, зашифрованных в магме текстуального потока. Превращая роман в тайнописный дневник.
Это ведь и есть одна из базовых писательских задач – придумывать сюжетные и фабульные метафоры, с помощью которых можно отчуждать поток своей собственной нынешней жизни, заключая их в молекулы романа.
Именно поэтому (в контексте сюжета «Пленницы» почти необъяснимо) практически до половины тома Марсель сидит дома. Вторая половина тома – вечеринка у Вюрдеренов, на которой исполняется секстет Вентейля, а Шарлю подвергается обструкции и изгоняется из кланчика.
После этого Марсель возвращается в квартиру, где его ждет Альбертина и рассказывает о вечере, куда он отправился вместо неё.
Точнее, вот уже какую сотню страниц Марсель испепеляет себя ревностью, так как любовь – это же мука и боль, а так же невозможность соединиться с любимым человеком.
У Вюрдеренов Альбертина должна была встретиться со своими лесбийскими подругами – дочкой Вентейля и её любовницей, из-за чего Марсель добивается полной покорности Альбертины (это, впрочем, несложно, Альбертина, живущая с Марселем на птичьих правах, полностью виктимна), которая остаётся дома.
К большому разочарованию повествователя, лесбиянки к Вюрдеренам не приехали, перед сном Марсель устраивает Альбертине сцену. Та наутро уезжает: Франсуаза будит Марселя, протягивая ему прощальную записку.
“Содом и Гоморра”, предыдущий том эпопеи, заканчивается метаниями Марселя, разлюбившего Альбертину.
Перед отъездом матушки на курорт, Марсель говорит ей, что никогда не женится на Альбертине, но, узнав в поезде, что Альбертину воспитывала подруга госпожи Вентейль, резко меняет своё решение. Видимо, для того, чтобы спасти Альбертину от плена Гоморры.
Последние слова четвертого тома: «иначе мне незачем жить, - мне непременно нужно жениться на Альбертине», вступают в острое противоречие со всем строем его чувств, уже давным-давно остывших к Альбертине. Или не остывших, поскольку Марселю крайне важно не говорить [всей] правды, чтобы более умело манипулировать любовницей.
Марсель выстраивает систему (паутину) лжи, необходимую для удерживания Альбертины, из-за чего мы начинаем понимать, что вранье его сожительницы, с которым Марсель постоянно сталкивается и которое становится триггером всех его чувств, захвативших жизнь полностью (остальное оказывается факультативным приложением к ревности) – классическое отражение поступков и чувств самого Марселя.
«Ревность – это жажда знания, благодаря которой мы в самых разных местах получаем всевозможные сведения, но только не то, которого добиваемся» (80).
Альбертина по-прежнему остаётся в тени, она самый нераскрытый персонаж эпопеи, так как мы можем видеть её только искажёнными, «подстриженными» глазами Марселя.
«Любовь не требует искренности, она даже не требует изворотливости во лжи. Я подразумеваю под словом «любовь» взаимную пытку...» (101)
Помимо прочего, «Пленница» – роман о природе субъективности, не зря в нём так много (буквально с первой страницы) звуков и музыки, лишний раз подчёркивающих обязательность заблуждений ревнивца.
Тем более, что текст полон постоянных саморазоблачений – не умея вовремя остановиться, Марсель сыплет самодоносами, углубляющими материи недоступные людям, ничего не знающим о Содоме и о Гоморре.
Осведомлённость Марселя о субкультурных тонкостях, незаметных со стороны (а также его истовая, неподтасованная готовность [может быть, самаяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пятый роман – история сожительства с Альбертиной – можно уместить в один день, так как он начинается с пробуждения Марселя, лежащего лицом к стене.
В контексте структуры семитомника, это начало рифмуется с самым началом первого тома, в котором Марсель пытается заснуть в детской комнате под кружение "китайского" фонаря.
Для меня это ещё и знак композиционной закольцованности, открытия нового дыхания и перехода на другой эволюционный и интонационный уровень - превращения диахронии в синхронию, вхождения повествования в колею настоящего настоящего: отныне первые четыре тома оказываются одним огромным флешбеком, в котором времена постоянно путаются и мешаются, наплывая друг на друга.
Зато теперь, когда Марсель смертельно болен, его любовь превращается в метафору болезни, а воспоминания уступают место параллельности повседневных событий, зашифрованных в магме текстуального потока. Превращая роман в тайнописный дневник.
Это ведь и есть одна из базовых писательских задач – придумывать сюжетные и фабульные метафоры, с помощью которых можно отчуждать поток своей собственной нынешней жизни, заключая их в молекулы романа.
Именно поэтому (в контексте сюжета «Пленницы» почти необъяснимо) практически до половины тома Марсель сидит дома. Вторая половина тома – вечеринка у Вюрдеренов, на которой исполняется секстет Вентейля, а Шарлю подвергается обструкции и изгоняется из кланчика.
После этого Марсель возвращается в квартиру, где его ждет Альбертина и рассказывает о вечере, куда он отправился вместо неё.
Точнее, вот уже какую сотню страниц Марсель испепеляет себя ревностью, так как любовь – это же мука и боль, а так же невозможность соединиться с любимым человеком.
У Вюрдеренов Альбертина должна была встретиться со своими лесбийскими подругами – дочкой Вентейля и её любовницей, из-за чего Марсель добивается полной покорности Альбертины (это, впрочем, несложно, Альбертина, живущая с Марселем на птичьих правах, полностью виктимна), которая остаётся дома.
К большому разочарованию повествователя, лесбиянки к Вюрдеренам не приехали, перед сном Марсель устраивает Альбертине сцену. Та наутро уезжает: Франсуаза будит Марселя, протягивая ему прощальную записку.
“Содом и Гоморра”, предыдущий том эпопеи, заканчивается метаниями Марселя, разлюбившего Альбертину.
Перед отъездом матушки на курорт, Марсель говорит ей, что никогда не женится на Альбертине, но, узнав в поезде, что Альбертину воспитывала подруга госпожи Вентейль, резко меняет своё решение. Видимо, для того, чтобы спасти Альбертину от плена Гоморры.
Последние слова четвертого тома: «иначе мне незачем жить, - мне непременно нужно жениться на Альбертине», вступают в острое противоречие со всем строем его чувств, уже давным-давно остывших к Альбертине. Или не остывших, поскольку Марселю крайне важно не говорить [всей] правды, чтобы более умело манипулировать любовницей.
Марсель выстраивает систему (паутину) лжи, необходимую для удерживания Альбертины, из-за чего мы начинаем понимать, что вранье его сожительницы, с которым Марсель постоянно сталкивается и которое становится триггером всех его чувств, захвативших жизнь полностью (остальное оказывается факультативным приложением к ревности) – классическое отражение поступков и чувств самого Марселя.
«Ревность – это жажда знания, благодаря которой мы в самых разных местах получаем всевозможные сведения, но только не то, которого добиваемся» (80).
Альбертина по-прежнему остаётся в тени, она самый нераскрытый персонаж эпопеи, так как мы можем видеть её только искажёнными, «подстриженными» глазами Марселя.
«Любовь не требует искренности, она даже не требует изворотливости во лжи. Я подразумеваю под словом «любовь» взаимную пытку...» (101)
Помимо прочего, «Пленница» – роман о природе субъективности, не зря в нём так много (буквально с первой страницы) звуков и музыки, лишний раз подчёркивающих обязательность заблуждений ревнивца.
Тем более, что текст полон постоянных саморазоблачений – не умея вовремя остановиться, Марсель сыплет самодоносами, углубляющими материи недоступные людям, ничего не знающим о Содоме и о Гоморре.
Осведомлённость Марселя о субкультурных тонкостях, незаметных со стороны (а также его истовая, неподтасованная готовность [может быть, самая
"Пленница" Марселя Пруста в переводе Николая Любимова
lj_paslen
25-07-2017 23:01
Пятый роман – история сожительства с Альбертиной – можно уместить в один день, так как он начинается с пробуждения Марселя, лежащего лицом к стене.
В контексте структуры семитомника, это начало рифмуется с самым началом первого тома, в котором Марсель пытается заснуть в детской комнате под кружение "китайского" фонаря.
Для меня это ещё и знак композиционной закольцованности, открытия нового дыхания и перехода на другой эволюционный и интонационный уровень - превращения диахронии в синхронию, вхождения повествования в колею настоящего настоящего: отныне первые четыре тома оказываются одним огромным флешбеком, в котором времена постоянно путаются и мешаются, наплывая друг на друга.
Зато теперь, когда Марсель смертельно болен, его любовь превращается в метафору болезни, а воспоминания уступают место параллельности повседневных событий, зашифрованных в магме текстуального потока. Превращая роман в тайнописный дневник.
Это ведь и есть одна из базовых писательских задач – придумывать сюжетные и фабульные метафоры, с помощью которых можно отчуждать поток своей собственной нынешней жизни, заключая их в молекулы романа.
Именно поэтому (в контексте сюжета «Пленницы» почти необъяснимо) практически до половины тома Марсель сидит дома. Вторая половина тома – вечеринка у Вюрдеренов, на которой исполняется секстет Вентейля, а Шарлю подвергается обструкции и изгоняется из кланчика.
После этого Марсель возвращается в квартиру, где его ждет Альбертина и рассказывает о вечере, куда он отправился вместо неё.
Точнее, вот уже какую сотню страниц Марсель испепеляет себя ревностью, так как любовь – это же мука и боль, а так же невозможность соединиться с любимым человеком.
У Вюрдеренов Альбертина должна была встретиться со своими лесбийскими подругами – дочкой Вентейля и её любовницей, из-за чего Марсель добивается полной покорности Альбертины (это, впрочем, несложно, Альбертина, живущая с Марселем на птичьих правах, полностью виктимна), которая остаётся дома.
К большому разочарованию повествователя, лесбиянки к Вюрдеренам не приехали, перед сном Марсель устраивает Альбертине сцену. Та наутро уезжает: Франсуаза будит Марселя, протягивая ему прощальную записку.
“Содом и Гоморра”, предыдущий том эпопеи, заканчивается метаниями Марселя, разлюбившего Альбертину.
Перед отъездом матушки на курорт, Марсель говорит ей, что никогда не женится на Альбертине, но, узнав в поезде, что Альбертину воспитывала подруга госпожи Вентейль, резко меняет своё решение. Видимо, для того, чтобы спасти Альбертину от плена Гоморры.
Последние слова четвертого тома: «иначе мне незачем жить, - мне непременно нужно жениться на Альбертине», вступают в острое противоречие со всем строем его чувств, уже давным-давно остывших к Альбертине. Или не остывших, поскольку Марселю крайне важно не говорить [всей] правды, чтобы более умело манипулировать любовницей.
Марсель выстраивает систему (паутину) лжи, необходимую для удерживания Альбертины, из-за чего мы начинаем понимать, что вранье его сожительницы, с которым Марсель постоянно сталкивается и которое становится триггером всех его чувств, захвативших жизнь полностью (остальное оказывается факультативным приложением к ревности) – классическое отражение поступков и чувств самого Марселя.
«Ревность – это жажда знания, благодаря которой мы в самых разных местах получаем всевозможные сведения, но только не то, которого добиваемся» (80).
Альбертина по-прежнему остаётся в тени, она самый нераскрытый персонаж эпопеи, так как мы можем видеть её только искажёнными, «подстриженными» глазами Марселя.
«Любовь не требует искренности, она даже не требует изворотливости во лжи. Я подразумеваю под словом «любовь» взаимную пытку...» (101)
Помимо прочего, «Пленница» – роман о природе субъективности, не зря в нём так много (буквально с первой страницы) звуков и музыки, лишний раз подчёркивающих обязательность заблуждений ревнивца.
Тем более, что текст полон постоянных саморазоблачений – не умея вовремя остановиться, Марсель сыплет самодоносами, углубляющими материи недоступные людям, ничего не знающим о Содоме и о Гоморре.
Осведомлённость Марселя о субкультурных тонкостях, незаметных со стороны (а также его истовая, неподтасованная готовность [может быть, самаяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пятый роман – история сожительства с Альбертиной – можно уместить в один день, так как он начинается с пробуждения Марселя, лежащего лицом к стене.
В контексте структуры семитомника, это начало рифмуется с самым началом первого тома, в котором Марсель пытается заснуть в детской комнате под кружение "китайского" фонаря.
Для меня это ещё и знак композиционной закольцованности, открытия нового дыхания и перехода на другой эволюционный и интонационный уровень - превращения диахронии в синхронию, вхождения повествования в колею настоящего настоящего: отныне первые четыре тома оказываются одним огромным флешбеком, в котором времена постоянно путаются и мешаются, наплывая друг на друга.
Зато теперь, когда Марсель смертельно болен, его любовь превращается в метафору болезни, а воспоминания уступают место параллельности повседневных событий, зашифрованных в магме текстуального потока. Превращая роман в тайнописный дневник.
Это ведь и есть одна из базовых писательских задач – придумывать сюжетные и фабульные метафоры, с помощью которых можно отчуждать поток своей собственной нынешней жизни, заключая их в молекулы романа.
Именно поэтому (в контексте сюжета «Пленницы» почти необъяснимо) практически до половины тома Марсель сидит дома. Вторая половина тома – вечеринка у Вюрдеренов, на которой исполняется секстет Вентейля, а Шарлю подвергается обструкции и изгоняется из кланчика.
После этого Марсель возвращается в квартиру, где его ждет Альбертина и рассказывает о вечере, куда он отправился вместо неё.
Точнее, вот уже какую сотню страниц Марсель испепеляет себя ревностью, так как любовь – это же мука и боль, а так же невозможность соединиться с любимым человеком.
У Вюрдеренов Альбертина должна была встретиться со своими лесбийскими подругами – дочкой Вентейля и её любовницей, из-за чего Марсель добивается полной покорности Альбертины (это, впрочем, несложно, Альбертина, живущая с Марселем на птичьих правах, полностью виктимна), которая остаётся дома.
К большому разочарованию повествователя, лесбиянки к Вюрдеренам не приехали, перед сном Марсель устраивает Альбертине сцену. Та наутро уезжает: Франсуаза будит Марселя, протягивая ему прощальную записку.
“Содом и Гоморра”, предыдущий том эпопеи, заканчивается метаниями Марселя, разлюбившего Альбертину.
Перед отъездом матушки на курорт, Марсель говорит ей, что никогда не женится на Альбертине, но, узнав в поезде, что Альбертину воспитывала подруга госпожи Вентейль, резко меняет своё решение. Видимо, для того, чтобы спасти Альбертину от плена Гоморры.
Последние слова четвертого тома: «иначе мне незачем жить, - мне непременно нужно жениться на Альбертине», вступают в острое противоречие со всем строем его чувств, уже давным-давно остывших к Альбертине. Или не остывших, поскольку Марселю крайне важно не говорить [всей] правды, чтобы более умело манипулировать любовницей.
Марсель выстраивает систему (паутину) лжи, необходимую для удерживания Альбертины, из-за чего мы начинаем понимать, что вранье его сожительницы, с которым Марсель постоянно сталкивается и которое становится триггером всех его чувств, захвативших жизнь полностью (остальное оказывается факультативным приложением к ревности) – классическое отражение поступков и чувств самого Марселя.
«Ревность – это жажда знания, благодаря которой мы в самых разных местах получаем всевозможные сведения, но только не то, которого добиваемся» (80).
Альбертина по-прежнему остаётся в тени, она самый нераскрытый персонаж эпопеи, так как мы можем видеть её только искажёнными, «подстриженными» глазами Марселя.
«Любовь не требует искренности, она даже не требует изворотливости во лжи. Я подразумеваю под словом «любовь» взаимную пытку...» (101)
Помимо прочего, «Пленница» – роман о природе субъективности, не зря в нём так много (буквально с первой страницы) звуков и музыки, лишний раз подчёркивающих обязательность заблуждений ревнивца.
Тем более, что текст полон постоянных саморазоблачений – не умея вовремя остановиться, Марсель сыплет самодоносами, углубляющими материи недоступные людям, ничего не знающим о Содоме и о Гоморре.
Осведомлённость Марселя о субкультурных тонкостях, незаметных со стороны (а также его истовая, неподтасованная готовность [может быть, самая
"Пленница" Марселя Пруста в переводе Николая Любимова
lj_paslen
25-07-2017 23:01
Пятый роман – история сожительства с Альбертиной – можно уместить в один день, так как он начинается с пробуждения Марселя, лежащего лицом к стене.
В контексте структуры семитомника, это начало рифмуется с самым началом первого тома, в котором Марсель пытается заснуть в детской комнате под кружение "китайского" фонаря.
Для меня это ещё и знак композиционной закольцованности, открытия нового дыхания и перехода на другой эволюционный и интонационный уровень - превращения диахронии в синхронию, вхождения повествования в колею настоящего настоящего: отныне первые четыре тома оказываются одним огромным флешбеком, в котором времена постоянно путаются и мешаются, наплывая друг на друга.
Зато теперь, когда Марсель смертельно болен, его любовь превращается в метафору болезни, а воспоминания уступают место параллельности повседневных событий, зашифрованных в магме текстуального потока. Превращая роман в тайнописный дневник.
Это ведь и есть одна из базовых писательских задач – придумывать сюжетные и фабульные метафоры, с помощью которых можно отчуждать поток своей собственной нынешней жизни, заключая их в молекулы романа.
Именно поэтому (в контексте сюжета «Пленницы» почти необъяснимо) практически до половины тома Марсель сидит дома. Вторая половина тома – вечеринка у Вюрдеренов, на которой исполняется секстет Вентейля, а Шарлю подвергается обструкции и изгоняется из кланчика.
После этого Марсель возвращается в квартиру, где его ждет Альбертина и рассказывает о вечере, куда он отправился вместо неё.
Точнее, вот уже какую сотню страниц Марсель испепеляет себя ревностью, так как любовь – это же мука и боль, а так же невозможность соединиться с любимым человеком.
У Вюрдеренов Альбертина должна была встретиться со своими лесбийскими подругами – дочкой Вентейля и её любовницей, из-за чего Марсель добивается полной покорности Альбертины (это, впрочем, несложно, Альбертина, живущая с Марселем на птичьих правах, полностью виктимна), которая остаётся дома.
К большому разочарованию повествователя, лесбиянки к Вюрдеренам не приехали, перед сном Марсель устраивает Альбертине сцену. Та наутро уезжает: Франсуаза будит Марселя, протягивая ему прощальную записку.
“Содом и Гоморра”, предыдущий том эпопеи, заканчивается метаниями Марселя, разлюбившего Альбертину.
Перед отъездом матушки на курорт, Марсель говорит ей, что никогда не женится на Альбертине, но, узнав в поезде, что Альбертину воспитывала подруга госпожи Вентейль, резко меняет своё решение. Видимо, для того, чтобы спасти Альбертину от плена Гоморры.
Последние слова четвертого тома: «иначе мне незачем жить, - мне непременно нужно жениться на Альбертине», вступают в острое противоречие со всем строем его чувств, уже давным-давно остывших к Альбертине. Или не остывших, поскольку Марселю крайне важно не говорить [всей] правды, чтобы более умело манипулировать любовницей.
Марсель выстраивает систему (паутину) лжи, необходимую для удерживания Альбертины, из-за чего мы начинаем понимать, что вранье его сожительницы, с которым Марсель постоянно сталкивается и которое становится триггером всех его чувств, захвативших жизнь полностью (остальное оказывается факультативным приложением к ревности) – классическое отражение поступков и чувств самого Марселя.
«Ревность – это жажда знания, благодаря которой мы в самых разных местах получаем всевозможные сведения, но только не то, которого добиваемся» (80).
Альбертина по-прежнему остаётся в тени, она самый нераскрытый персонаж эпопеи, так как мы можем видеть её только искажёнными, «подстриженными» глазами Марселя.
«Любовь не требует искренности, она даже не требует изворотливости во лжи. Я подразумеваю под словом «любовь» взаимную пытку...» (101)
Помимо прочего, «Пленница» – роман о природе субъективности, не зря в нём так много (буквально с первой страницы) звуков и музыки, лишний раз подчёркивающих обязательность заблуждений ревнивца.
Тем более, что текст полон постоянных саморазоблачений – не умея вовремя остановиться, Марсель сыплет самодоносами, углубляющими материи недоступные людям, ничего не знающим о Содоме и о Гоморре.
Осведомлённость Марселя о субкультурных тонкостях, незаметных со стороны (а также его истовая, неподтасованная готовность [может быть, самаяЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пятый роман – история сожительства с Альбертиной – можно уместить в один день, так как он начинается с пробуждения Марселя, лежащего лицом к стене.
В контексте структуры семитомника, это начало рифмуется с самым началом первого тома, в котором Марсель пытается заснуть в детской комнате под кружение "китайского" фонаря.
Для меня это ещё и знак композиционной закольцованности, открытия нового дыхания и перехода на другой эволюционный и интонационный уровень - превращения диахронии в синхронию, вхождения повествования в колею настоящего настоящего: отныне первые четыре тома оказываются одним огромным флешбеком, в котором времена постоянно путаются и мешаются, наплывая друг на друга.
Зато теперь, когда Марсель смертельно болен, его любовь превращается в метафору болезни, а воспоминания уступают место параллельности повседневных событий, зашифрованных в магме текстуального потока. Превращая роман в тайнописный дневник.
Это ведь и есть одна из базовых писательских задач – придумывать сюжетные и фабульные метафоры, с помощью которых можно отчуждать поток своей собственной нынешней жизни, заключая их в молекулы романа.
Именно поэтому (в контексте сюжета «Пленницы» почти необъяснимо) практически до половины тома Марсель сидит дома. Вторая половина тома – вечеринка у Вюрдеренов, на которой исполняется секстет Вентейля, а Шарлю подвергается обструкции и изгоняется из кланчика.
После этого Марсель возвращается в квартиру, где его ждет Альбертина и рассказывает о вечере, куда он отправился вместо неё.
Точнее, вот уже какую сотню страниц Марсель испепеляет себя ревностью, так как любовь – это же мука и боль, а так же невозможность соединиться с любимым человеком.
У Вюрдеренов Альбертина должна была встретиться со своими лесбийскими подругами – дочкой Вентейля и её любовницей, из-за чего Марсель добивается полной покорности Альбертины (это, впрочем, несложно, Альбертина, живущая с Марселем на птичьих правах, полностью виктимна), которая остаётся дома.
К большому разочарованию повествователя, лесбиянки к Вюрдеренам не приехали, перед сном Марсель устраивает Альбертине сцену. Та наутро уезжает: Франсуаза будит Марселя, протягивая ему прощальную записку.
“Содом и Гоморра”, предыдущий том эпопеи, заканчивается метаниями Марселя, разлюбившего Альбертину.
Перед отъездом матушки на курорт, Марсель говорит ей, что никогда не женится на Альбертине, но, узнав в поезде, что Альбертину воспитывала подруга госпожи Вентейль, резко меняет своё решение. Видимо, для того, чтобы спасти Альбертину от плена Гоморры.
Последние слова четвертого тома: «иначе мне незачем жить, - мне непременно нужно жениться на Альбертине», вступают в острое противоречие со всем строем его чувств, уже давным-давно остывших к Альбертине. Или не остывших, поскольку Марселю крайне важно не говорить [всей] правды, чтобы более умело манипулировать любовницей.
Марсель выстраивает систему (паутину) лжи, необходимую для удерживания Альбертины, из-за чего мы начинаем понимать, что вранье его сожительницы, с которым Марсель постоянно сталкивается и которое становится триггером всех его чувств, захвативших жизнь полностью (остальное оказывается факультативным приложением к ревности) – классическое отражение поступков и чувств самого Марселя.
«Ревность – это жажда знания, благодаря которой мы в самых разных местах получаем всевозможные сведения, но только не то, которого добиваемся» (80).
Альбертина по-прежнему остаётся в тени, она самый нераскрытый персонаж эпопеи, так как мы можем видеть её только искажёнными, «подстриженными» глазами Марселя.
«Любовь не требует искренности, она даже не требует изворотливости во лжи. Я подразумеваю под словом «любовь» взаимную пытку...» (101)
Помимо прочего, «Пленница» – роман о природе субъективности, не зря в нём так много (буквально с первой страницы) звуков и музыки, лишний раз подчёркивающих обязательность заблуждений ревнивца.
Тем более, что текст полон постоянных саморазоблачений – не умея вовремя остановиться, Марсель сыплет самодоносами, углубляющими материи недоступные людям, ничего не знающим о Содоме и о Гоморре.
Осведомлённость Марселя о субкультурных тонкостях, незаметных со стороны (а также его истовая, неподтасованная готовность [может быть, самая
Мои твиты
lj_paslen
25-07-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 00:50: Потеря телефона и подарки маленького Будды: хлопушка времени, а папе, тем не менее, - 70 https://t.co/w7tO8vGp9h
- Вт, 03:18: Гроза напала на посёлок неприятельским полчищем.После дождя озон терпкостью напоминает книжный запах, аромат только что отпечатанного тиража
- Вт, 03:50: Мама вспоминает, что похожее лето было в 65-м. Интрига, однако: повторится такой климат в следующем году или нет. Думаю, что нет
Потеря телефона и подарки маленького Будды: хлопушка времени, а папе, тем не менее, - 70
lj_paslen
25-07-2017 00:50
С самого начала день пошел не так, как обычно, еще и погода скакала туда-сюда, от лютой жары до дождика и осенней прохлады, а потом Лена пошла в банк и у неё украли телефон.
Из-за чего Лена выпала из подготовки отцовского семидесятилетия и вместе с Полей поехала на улицу Манакова, 2, подавать заявление о пропаже, тем более, что телефон её маячил, пока похитители его не отключили, сначала в районе банка, затем ушёл вглубь Калининградской (в сторону Шершневского водохранилища) и там завис.
То есть, если бы по горячим следам следаки приняли у Лены заявление и метнулись на АМЗ по маршруту, расчерченному через спутник, возможно, телефон вернулся б к хозяйке.
Однако, Лена и Поля просидели в коридорах УВД до конца рабочего дня – домой они вернулись в восьмом часу.
Мы уже стол накрыли, шашлыки пожарили и даже я успел съездить с Микой и Даней в магазин за минералкой.
Всё это время Лена и Поля ждали то следователя, то возможность написать заявление, то ещё каких-то вопиющих подробностей, отфутболиваемые от одного полицейского с другому – понятно же, что дело тупое и нераскрываемое, портящее статистику, вот её и мариновали, вместе с Полей, пока рабочий день не закончился.
– О, знакомые места!
Приехав на Манакова, 2, Лена увидела по соседству административный корпус УФМС, где четыре года назад, с не меньшим напрягом, они с Тиграном занимались обменом документов – тогда же я и описывал эту безнадежную сагу, хотя сегодняшняя оказалась гораздо безнадёжнее.
– Скажи спасибо, что тебя саму не арестовали, у нас же, вообще-то, всякое возможно.
Когда, без каких бы то ни было результатов, потеряв весь световой день, Лена вернулась к родному очагу (у неё даже заявление не приняли. Выслушав проблемку, следователь спросил её: «А вы в полиции были?», на что Лена уточнила: «Так а вы – не полиция, что ли?»), я утешал её непредсказуемостью российской судьбы.
От тюрьмы и сумы, мол, зарекаться нельзя. Папа хотел на свой день рождения уехать в сад, но в последний момент передумал.
Тем более, что вечером, когда начали мариновать мясо, позвонила тётечка и сказала, что умерла Валя Наумова – двоюродная сестра.
– А больше у меня никого не осталось. На очереди теперь только Лидка да я. Ну, или наоборот.
Понятно, что настроение не праздничное, а нервное. Дёрганное.
Каждый июль у нас образует что-то вроде лета внутри лета, потому что 4 июля – мамин день рождения, а 24-го июля – папин.
Они с одного года, мама старше папу на двадцать дней, которые образуют у нас особый период плотной, сугубо интровертной внутрисемейной жизни.
Особенно после того, как уже 16 лет назад 19 июля родилась Пося и «июльские каникулы» с тех пор оказываются заполнены воспитательными моментами.
Мы собираемся все в Чердачинске накануне американского Дня независимости, слетаясь с разных сторон и на какое-то время вживаемся в общее существование – как когда-то в детстве, когда все, и родители, и дети, то есть, мы с Леной, жили под одной крышей.
Налаживание быта и устаканивание привычек требует какого-то количества времени, которое идеально совпадает с промежутком между двумя датами. Не в первый раз замечаю, что отдав им должное, мы начинаем жить как-то легче.
Возможно, это связано с погодой – родительские дни рождения выпадают на самую разгоряченную макушку лета. На Южном Урале она безжалостна.
Но в этом году совсем иной коленкор: погоды стоят чудесные, ненапряжные, тридцатки ещё не было, хотя вот уже неделю Цельсий рвётся по градуснику всё выше и выше. Но пока терпимо.
К тому же, сегодня днём был дождь, так что воспитание Мики и Дани забирает массу сил, но не все – как это бывает при обычном летнем зное, окончательно опусташающем, выхолащивающем голову.
В этом году Нине и Вове – по 70 и нас, конечно, слегка подколбашивает, но мы же умеем делать вид, что всё идёт так, как надо.
Оно, конечно, иногда прорывается в отдельных словах – вот когда папа говорит, что уедет на дачу или мама скажет, что хочет провести день юбилея как самый обычный день своей жизни – но только в отдельных и изредка: не в системе.
СистемныхЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С самого начала день пошел не так, как обычно, еще и погода скакала туда-сюда, от лютой жары до дождика и осенней прохлады, а потом Лена пошла в банк и у неё украли телефон.
Из-за чего Лена выпала из подготовки отцовского семидесятилетия и вместе с Полей поехала на улицу Манакова, 2, подавать заявление о пропаже, тем более, что телефон её маячил, пока похитители его не отключили, сначала в районе банка, затем ушёл вглубь Калининградской (в сторону Шершневского водохранилища) и там завис.
То есть, если бы по горячим следам следаки приняли у Лены заявление и метнулись на АМЗ по маршруту, расчерченному через спутник, возможно, телефон вернулся б к хозяйке.
Однако, Лена и Поля просидели в коридорах УВД до конца рабочего дня – домой они вернулись в восьмом часу.
Мы уже стол накрыли, шашлыки пожарили и даже я успел съездить с Микой и Даней в магазин за минералкой.
Всё это время Лена и Поля ждали то следователя, то возможность написать заявление, то ещё каких-то вопиющих подробностей, отфутболиваемые от одного полицейского с другому – понятно же, что дело тупое и нераскрываемое, портящее статистику, вот её и мариновали, вместе с Полей, пока рабочий день не закончился.
– О, знакомые места!
Приехав на Манакова, 2, Лена увидела по соседству административный корпус УФМС, где четыре года назад, с не меньшим напрягом, они с Тиграном занимались обменом документов – тогда же я и описывал эту безнадежную сагу, хотя сегодняшняя оказалась гораздо безнадёжнее.
– Скажи спасибо, что тебя саму не арестовали, у нас же, вообще-то, всякое возможно.
Когда, без каких бы то ни было результатов, потеряв весь световой день, Лена вернулась к родному очагу (у неё даже заявление не приняли. Выслушав проблемку, следователь спросил её: «А вы в полиции были?», на что Лена уточнила: «Так а вы – не полиция, что ли?»), я утешал её непредсказуемостью российской судьбы.
От тюрьмы и сумы, мол, зарекаться нельзя. Папа хотел на свой день рождения уехать в сад, но в последний момент передумал.
Тем более, что вечером, когда начали мариновать мясо, позвонила тётечка и сказала, что умерла Валя Наумова – двоюродная сестра.
– А больше у меня никого не осталось. На очереди теперь только Лидка да я. Ну, или наоборот.
Понятно, что настроение не праздничное, а нервное. Дёрганное.
Каждый июль у нас образует что-то вроде лета внутри лета, потому что 4 июля – мамин день рождения, а 24-го июля – папин.
Они с одного года, мама старше папу на двадцать дней, которые образуют у нас особый период плотной, сугубо интровертной внутрисемейной жизни.
Особенно после того, как уже 16 лет назад 19 июля родилась Пося и «июльские каникулы» с тех пор оказываются заполнены воспитательными моментами.
Мы собираемся все в Чердачинске накануне американского Дня независимости, слетаясь с разных сторон и на какое-то время вживаемся в общее существование – как когда-то в детстве, когда все, и родители, и дети, то есть, мы с Леной, жили под одной крышей.
Налаживание быта и устаканивание привычек требует какого-то количества времени, которое идеально совпадает с промежутком между двумя датами. Не в первый раз замечаю, что отдав им должное, мы начинаем жить как-то легче.
Возможно, это связано с погодой – родительские дни рождения выпадают на самую разгоряченную макушку лета. На Южном Урале она безжалостна.
Но в этом году совсем иной коленкор: погоды стоят чудесные, ненапряжные, тридцатки ещё не было, хотя вот уже неделю Цельсий рвётся по градуснику всё выше и выше. Но пока терпимо.
К тому же, сегодня днём был дождь, так что воспитание Мики и Дани забирает массу сил, но не все – как это бывает при обычном летнем зное, окончательно опусташающем, выхолащивающем голову.
В этом году Нине и Вове – по 70 и нас, конечно, слегка подколбашивает, но мы же умеем делать вид, что всё идёт так, как надо.
Оно, конечно, иногда прорывается в отдельных словах – вот когда папа говорит, что уедет на дачу или мама скажет, что хочет провести день юбилея как самый обычный день своей жизни – но только в отдельных и изредка: не в системе.
Системных
Потеря телефона и подарки маленького Будды: хлопушка времени, а папе, тем не менее, - 70
lj_paslen
25-07-2017 00:50
С самого начала день пошел не так, как обычно, еще и погода скакала туда-сюда, от лютой жары до дождика и осенней прохлады, а потом Лена пошла в банк и у неё украли телефон.
Из-за чего Лена выпала из подготовки отцовского семидесятилетия и вместе с Полей поехала на улицу Манакова, 2, подавать заявление о пропаже, тем более, что телефон её маячил, пока похитители его не отключили, сначала в районе банка, затем ушёл вглубь Калининградской (в сторону Шершневского водохранилища) и там завис.
То есть, если бы по горячим следам следаки приняли у Лены заявление и метнулись на АМЗ по маршруту, расчерченному через спутник, возможно, телефон вернулся б к хозяйке.
Однако, Лена и Поля просидели в коридорах УВД до конца рабочего дня – домой они вернулись в восьмом часу.
Мы уже стол накрыли, шашлыки пожарили и даже я успел съездить с Микой и Даней в магазин за минералкой.
Всё это время Лена и Поля ждали то следователя, то возможность написать заявление, то ещё каких-то вопиющих подробностей, отфутболиваемые от одного полицейского с другому – понятно же, что дело тупое и нераскрываемое, портящее статистику, вот её и мариновали, вместе с Полей, пока рабочий день не закончился.
– О, знакомые места!
Приехав на Манакова, 2, Лена увидела по соседству административный корпус УФМС, где четыре года назад, с не меньшим напрягом, они с Тиграном занимались обменом документов – тогда же я и описывал эту безнадежную сагу, хотя сегодняшняя оказалась гораздо безнадёжнее.
– Скажи спасибо, что тебя саму не арестовали, у нас же, вообще-то, всякое возможно.
Когда, без каких бы то ни было результатов, потеряв весь световой день, Лена вернулась к родному очагу (у неё даже заявление не приняли. Выслушав проблемку, следователь спросил её: «А вы в полиции были?», на что Лена уточнила: «Так а вы – не полиция, что ли?»), я утешал её непредсказуемостью российской судьбы.
От тюрьмы и сумы, мол, зарекаться нельзя. Папа хотел на свой день рождения уехать в сад, но в последний момент передумал.
Тем более, что вечером, когда начали мариновать мясо, позвонила тётечка и сказала, что умерла Валя Наумова – двоюродная сестра.
– А больше у меня никого не осталось. На очереди теперь только Лидка да я. Ну, или наоборот.
Понятно, что настроение не праздничное, а нервное. Дёрганное.
Каждый июль у нас образует что-то вроде лета внутри лета, потому что 4 июля – мамин день рождения, а 24-го июля – папин.
Они с одного года, мама старше папу на двадцать дней, которые образуют у нас особый период плотной, сугубо интровертной внутрисемейной жизни.
Особенно после того, как уже 16 лет назад 19 июля родилась Пося и «июльские каникулы» с тех пор оказываются заполнены воспитательными моментами.
Мы собираемся все в Чердачинске накануне американского Дня независимости, слетаясь с разных сторон и на какое-то время вживаемся в общее существование – как когда-то в детстве, когда все, и родители, и дети, то есть, мы с Леной, жили под одной крышей.
Налаживание быта и устаканивание привычек требует какого-то количества времени, которое идеально совпадает с промежутком между двумя датами. Не в первый раз замечаю, что отдав им должное, мы начинаем жить как-то легче.
Возможно, это связано с погодой – родительские дни рождения выпадают на самую разгоряченную макушку лета. На Южном Урале она безжалостна.
Но в этом году совсем иной коленкор: погоды стоят чудесные, ненапряжные, тридцатки ещё не было, хотя вот уже неделю Цельсий рвётся по градуснику всё выше и выше. Но пока терпимо.
К тому же, сегодня днём был дождь, так что воспитание Мики и Дани забирает массу сил, но не все – как это бывает при обычном летнем зное, окончательно опусташающем, выхолащивающем голову.
В этом году Нине и Вове – по 70 и нас, конечно, слегка подколбашивает, но мы же умеем делать вид, что всё идёт так, как надо.
Оно, конечно, иногда прорывается в отдельных словах – вот когда папа говорит, что уедет на дачу или мама скажет, что хочет провести день юбилея как самый обычный день своей жизни – но только в отдельных и изредка: не в системе.
СистемныхЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С самого начала день пошел не так, как обычно, еще и погода скакала туда-сюда, от лютой жары до дождика и осенней прохлады, а потом Лена пошла в банк и у неё украли телефон.
Из-за чего Лена выпала из подготовки отцовского семидесятилетия и вместе с Полей поехала на улицу Манакова, 2, подавать заявление о пропаже, тем более, что телефон её маячил, пока похитители его не отключили, сначала в районе банка, затем ушёл вглубь Калининградской (в сторону Шершневского водохранилища) и там завис.
То есть, если бы по горячим следам следаки приняли у Лены заявление и метнулись на АМЗ по маршруту, расчерченному через спутник, возможно, телефон вернулся б к хозяйке.
Однако, Лена и Поля просидели в коридорах УВД до конца рабочего дня – домой они вернулись в восьмом часу.
Мы уже стол накрыли, шашлыки пожарили и даже я успел съездить с Микой и Даней в магазин за минералкой.
Всё это время Лена и Поля ждали то следователя, то возможность написать заявление, то ещё каких-то вопиющих подробностей, отфутболиваемые от одного полицейского с другому – понятно же, что дело тупое и нераскрываемое, портящее статистику, вот её и мариновали, вместе с Полей, пока рабочий день не закончился.
– О, знакомые места!
Приехав на Манакова, 2, Лена увидела по соседству административный корпус УФМС, где четыре года назад, с не меньшим напрягом, они с Тиграном занимались обменом документов – тогда же я и описывал эту безнадежную сагу, хотя сегодняшняя оказалась гораздо безнадёжнее.
– Скажи спасибо, что тебя саму не арестовали, у нас же, вообще-то, всякое возможно.
Когда, без каких бы то ни было результатов, потеряв весь световой день, Лена вернулась к родному очагу (у неё даже заявление не приняли. Выслушав проблемку, следователь спросил её: «А вы в полиции были?», на что Лена уточнила: «Так а вы – не полиция, что ли?»), я утешал её непредсказуемостью российской судьбы.
От тюрьмы и сумы, мол, зарекаться нельзя. Папа хотел на свой день рождения уехать в сад, но в последний момент передумал.
Тем более, что вечером, когда начали мариновать мясо, позвонила тётечка и сказала, что умерла Валя Наумова – двоюродная сестра.
– А больше у меня никого не осталось. На очереди теперь только Лидка да я. Ну, или наоборот.
Понятно, что настроение не праздничное, а нервное. Дёрганное.
Каждый июль у нас образует что-то вроде лета внутри лета, потому что 4 июля – мамин день рождения, а 24-го июля – папин.
Они с одного года, мама старше папу на двадцать дней, которые образуют у нас особый период плотной, сугубо интровертной внутрисемейной жизни.
Особенно после того, как уже 16 лет назад 19 июля родилась Пося и «июльские каникулы» с тех пор оказываются заполнены воспитательными моментами.
Мы собираемся все в Чердачинске накануне американского Дня независимости, слетаясь с разных сторон и на какое-то время вживаемся в общее существование – как когда-то в детстве, когда все, и родители, и дети, то есть, мы с Леной, жили под одной крышей.
Налаживание быта и устаканивание привычек требует какого-то количества времени, которое идеально совпадает с промежутком между двумя датами. Не в первый раз замечаю, что отдав им должное, мы начинаем жить как-то легче.
Возможно, это связано с погодой – родительские дни рождения выпадают на самую разгоряченную макушку лета. На Южном Урале она безжалостна.
Но в этом году совсем иной коленкор: погоды стоят чудесные, ненапряжные, тридцатки ещё не было, хотя вот уже неделю Цельсий рвётся по градуснику всё выше и выше. Но пока терпимо.
К тому же, сегодня днём был дождь, так что воспитание Мики и Дани забирает массу сил, но не все – как это бывает при обычном летнем зное, окончательно опусташающем, выхолащивающем голову.
В этом году Нине и Вове – по 70 и нас, конечно, слегка подколбашивает, но мы же умеем делать вид, что всё идёт так, как надо.
Оно, конечно, иногда прорывается в отдельных словах – вот когда папа говорит, что уедет на дачу или мама скажет, что хочет провести день юбилея как самый обычный день своей жизни – но только в отдельных и изредка: не в системе.
Системных
Потеря телефона и подарки маленького Будды: хлопушка времени, а папе, тем не менее, - 70
lj_paslen
25-07-2017 00:50
С самого начала день пошел не так, как обычно, еще и погода скакала туда-сюда, от лютой жары до дождика и осенней прохлады, а потом Лена пошла в банк и у неё украли телефон.
Из-за чего Лена выпала из подготовки отцовского семидесятилетия и вместе с Полей поехала на улицу Манакова, 2, подавать заявление о пропаже, тем более, что телефон её маячил, пока похитители его не отключили, сначала в районе банка, затем ушёл вглубь Калининградской (в сторону Шершневского водохранилища) и там завис.
То есть, если бы по горячим следам следаки приняли у Лены заявление и метнулись на АМЗ по маршруту, расчерченному через спутник, возможно, телефон вернулся б к хозяйке.
Однако, Лена и Поля просидели в коридорах УВД до конца рабочего дня – домой они вернулись в восьмом часу.
Мы уже стол накрыли, шашлыки пожарили и даже я успел съездить с Микой и Даней в магазин за минералкой.
Всё это время Лена и Поля ждали то следователя, то возможность написать заявление, то ещё каких-то вопиющих подробностей, отфутболиваемые от одного полицейского с другому – понятно же, что дело тупое и нераскрываемое, портящее статистику, вот её и мариновали, вместе с Полей, пока рабочий день не закончился.
– О, знакомые места!
Приехав на Манакова, 2, Лена увидела по соседству административный корпус УФМС, где четыре года назад, с не меньшим напрягом, они с Тиграном занимались обменом документов – тогда же я и описывал эту безнадежную сагу, хотя сегодняшняя оказалась гораздо безнадёжнее.
– Скажи спасибо, что тебя саму не арестовали, у нас же, вообще-то, всякое возможно.
Когда, без каких бы то ни было результатов, потеряв весь световой день, Лена вернулась к родному очагу (у неё даже заявление не приняли. Выслушав проблемку, следователь спросил её: «А вы в полиции были?», на что Лена уточнила: «Так а вы – не полиция, что ли?»), я утешал её непредсказуемостью российской судьбы.
От тюрьмы и сумы, мол, зарекаться нельзя. Папа хотел на свой день рождения уехать в сад, но в последний момент передумал.
Тем более, что вечером, когда начали мариновать мясо, позвонила тётечка и сказала, что умерла Валя Наумова – двоюродная сестра.
– А больше у меня никого не осталось. На очереди теперь только Лидка да я. Ну, или наоборот.
Понятно, что настроение не праздничное, а нервное. Дёрганное.
Каждый июль у нас образует что-то вроде лета внутри лета, потому что 4 июля – мамин день рождения, а 24-го июля – папин.
Они с одного года, мама старше папу на двадцать дней, которые образуют у нас особый период плотной, сугубо интровертной внутрисемейной жизни.
Особенно после того, как уже 16 лет назад 19 июля родилась Пося и «июльские каникулы» с тех пор оказываются заполнены воспитательными моментами.
Мы собираемся все в Чердачинске накануне американского Дня независимости, слетаясь с разных сторон и на какое-то время вживаемся в общее существование – как когда-то в детстве, когда все, и родители, и дети, то есть, мы с Леной, жили под одной крышей.
Налаживание быта и устаканивание привычек требует какого-то количества времени, которое идеально совпадает с промежутком между двумя датами. Не в первый раз замечаю, что отдав им должное, мы начинаем жить как-то легче.
Возможно, это связано с погодой – родительские дни рождения выпадают на самую разгоряченную макушку лета. На Южном Урале она безжалостна.
Но в этом году совсем иной коленкор: погоды стоят чудесные, ненапряжные, тридцатки ещё не было, хотя вот уже неделю Цельсий рвётся по градуснику всё выше и выше. Но пока терпимо.
К тому же, сегодня днём был дождь, так что воспитание Мики и Дани забирает массу сил, но не все – как это бывает при обычном летнем зное, окончательно опусташающем, выхолащивающем голову.
В этом году Нине и Вове – по 70 и нас, конечно, слегка подколбашивает, но мы же умеем делать вид, что всё идёт так, как надо.
Оно, конечно, иногда прорывается в отдельных словах – вот когда папа говорит, что уедет на дачу или мама скажет, что хочет провести день юбилея как самый обычный день своей жизни – но только в отдельных и изредка: не в системе.
СистемныхЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С самого начала день пошел не так, как обычно, еще и погода скакала туда-сюда, от лютой жары до дождика и осенней прохлады, а потом Лена пошла в банк и у неё украли телефон.
Из-за чего Лена выпала из подготовки отцовского семидесятилетия и вместе с Полей поехала на улицу Манакова, 2, подавать заявление о пропаже, тем более, что телефон её маячил, пока похитители его не отключили, сначала в районе банка, затем ушёл вглубь Калининградской (в сторону Шершневского водохранилища) и там завис.
То есть, если бы по горячим следам следаки приняли у Лены заявление и метнулись на АМЗ по маршруту, расчерченному через спутник, возможно, телефон вернулся б к хозяйке.
Однако, Лена и Поля просидели в коридорах УВД до конца рабочего дня – домой они вернулись в восьмом часу.
Мы уже стол накрыли, шашлыки пожарили и даже я успел съездить с Микой и Даней в магазин за минералкой.
Всё это время Лена и Поля ждали то следователя, то возможность написать заявление, то ещё каких-то вопиющих подробностей, отфутболиваемые от одного полицейского с другому – понятно же, что дело тупое и нераскрываемое, портящее статистику, вот её и мариновали, вместе с Полей, пока рабочий день не закончился.
– О, знакомые места!
Приехав на Манакова, 2, Лена увидела по соседству административный корпус УФМС, где четыре года назад, с не меньшим напрягом, они с Тиграном занимались обменом документов – тогда же я и описывал эту безнадежную сагу, хотя сегодняшняя оказалась гораздо безнадёжнее.
– Скажи спасибо, что тебя саму не арестовали, у нас же, вообще-то, всякое возможно.
Когда, без каких бы то ни было результатов, потеряв весь световой день, Лена вернулась к родному очагу (у неё даже заявление не приняли. Выслушав проблемку, следователь спросил её: «А вы в полиции были?», на что Лена уточнила: «Так а вы – не полиция, что ли?»), я утешал её непредсказуемостью российской судьбы.
От тюрьмы и сумы, мол, зарекаться нельзя. Папа хотел на свой день рождения уехать в сад, но в последний момент передумал.
Тем более, что вечером, когда начали мариновать мясо, позвонила тётечка и сказала, что умерла Валя Наумова – двоюродная сестра.
– А больше у меня никого не осталось. На очереди теперь только Лидка да я. Ну, или наоборот.
Понятно, что настроение не праздничное, а нервное. Дёрганное.
Каждый июль у нас образует что-то вроде лета внутри лета, потому что 4 июля – мамин день рождения, а 24-го июля – папин.
Они с одного года, мама старше папу на двадцать дней, которые образуют у нас особый период плотной, сугубо интровертной внутрисемейной жизни.
Особенно после того, как уже 16 лет назад 19 июля родилась Пося и «июльские каникулы» с тех пор оказываются заполнены воспитательными моментами.
Мы собираемся все в Чердачинске накануне американского Дня независимости, слетаясь с разных сторон и на какое-то время вживаемся в общее существование – как когда-то в детстве, когда все, и родители, и дети, то есть, мы с Леной, жили под одной крышей.
Налаживание быта и устаканивание привычек требует какого-то количества времени, которое идеально совпадает с промежутком между двумя датами. Не в первый раз замечаю, что отдав им должное, мы начинаем жить как-то легче.
Возможно, это связано с погодой – родительские дни рождения выпадают на самую разгоряченную макушку лета. На Южном Урале она безжалостна.
Но в этом году совсем иной коленкор: погоды стоят чудесные, ненапряжные, тридцатки ещё не было, хотя вот уже неделю Цельсий рвётся по градуснику всё выше и выше. Но пока терпимо.
К тому же, сегодня днём был дождь, так что воспитание Мики и Дани забирает массу сил, но не все – как это бывает при обычном летнем зное, окончательно опусташающем, выхолащивающем голову.
В этом году Нине и Вове – по 70 и нас, конечно, слегка подколбашивает, но мы же умеем делать вид, что всё идёт так, как надо.
Оно, конечно, иногда прорывается в отдельных словах – вот когда папа говорит, что уедет на дачу или мама скажет, что хочет провести день юбилея как самый обычный день своей жизни – но только в отдельных и изредка: не в системе.
Системных
Мои твиты
lj_paslen
24-07-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
24-07-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
22-07-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 21:44: Традиционное сознание мыслит бинарными оппозициями, автоматически ведущими в стереотипы.Даже минимальная продвинутость начинается с оттенков
- Пт, 23:25: После жаркой и пыльной недели, в начале субботы, отдаленные грозовые всполохи да гром выглядят закономерной наградой всем, кто верил и ждал
- Сб, 02:52: На знаменитой (единственной?) венецианской фотографии [снят со спины на балконе или в траттории] Пруст, больше чем на себя, похож на Чаплина
- Сб, 03:54: Иной раз рассветный свет похож на усердие софитов, превращающих комнату в подобие театральной декорации. С закатными лучами так не бывает
Мои твиты
lj_paslen
22-07-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 21:44: Традиционное сознание мыслит бинарными оппозициями, автоматически ведущими в стереотипы.Даже минимальная продвинутость начинается с оттенков
- Пт, 23:25: После жаркой и пыльной недели, в начале субботы, отдаленные грозовые всполохи да гром выглядят закономерной наградой всем, кто верил и ждал
- Сб, 02:52: На знаменитой (единственной?) венецианской фотографии [снят со спины на балконе или в траттории] Пруст, больше чем на себя, похож на Чаплина
- Сб, 03:54: Иной раз рассветный свет похож на усердие софитов, превращающих комнату в подобие театральной декорации. С закатными лучами так не бывает
Мои твиты в компании с Пленницей и Беглянкой
lj_paslen
22-07-2017 12:00
Чт, 15:24: Пока за окном шёл ливень, мыл пол, вымок и взмок так, будто одновременно был и внутри, и снаружи дома... Да, дожди приближают август рывками Чт, 15:28: Холодный свет осени начинается с ливня, самого себя переросшего, ну и с активного запаха прели после дождя. Вот, сегодня, когда шёл в магазин мимо полыни у стадиона, первый раз унюхал. Пт, 21:44: Традиционное сознание мыслит бинарными оппозициями, автоматически ведущими в стереотипы.Даже минимальная продвинутость начинается с оттенков Пт, 23:25: После жаркой и пыльной недели, в начале субботы, отдаленные грозовые всполохи да гром выглядят закономерной наградой всем, кто верил и ждал. Свежесть приходит снятой кожей, задубевшей от зноя... А вот и накрыло, точечным массажем, идеально совпав с прогнозом. Сб, 02:52: На знаменитой (единственной?) венецианской фотографии [снят со спины на балконе или в траттории] Пруст, больше чем на себя, похож на Чаплина Сб, 03:54: Иной раз рассветный свет [насыщенный, плотный, сладко-розовый] схож с чрезмерным усердием софитов, превращающих комнату или всю улицу Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 23:42: "Оставим хорошеньких женщин в удел мужчинам без воображения..." из "Беглянки", 23
- Вт, 03:18: Гроза напала на посёлок безжалостным неприятельским полчищем. После дождя ночной озон терпкостью своей напоминает, порой, книжные ароматы - только что отпечатанного тиража, книжного магазина моего детства...
- Вт, 03:50: Мама вспоминает, что похожее лето было в 65-м. Интрига, однако: повторится такой климат в следующем году или нет. Думаю, что нет - дважды подряд не проканает. Стечение обстоятельств, а не природная закономерность.
- Вт, 20:44: "Под каждым плотским влечением, более или менее глубоким, кроется постоянное желание опасности...", из "Пленницы", 43
- Ср, 01:16: "Пороки - это особый вид такой однообразной жизни, которую воле было угодно немного скрасить...", из "Пленницы", 46
- Ср, 01:19: "Реальность - самый ловкий из наших врагов. Она атакует те стороны нашей души, где мы ее не ждали и где мы не приготовились к обороне", 331
- Чт, 15:41: "Каждый истёкший день остаётся в нас, как в огромном книгохранилище, где хранится в одном экземпляре самая старая книга, которую никто никогда не потребует..." Из "Беглянки", 113
- Чт, 21:55: Шесть лет назад написал статью "Конец литературной полемики", которую никто не заметил, ни тогда ни, теперь. Опережать время легче, чем быть услышанным https://t.co/oSCf5Kiqz9
- Чт, 22:51: "Мысль о смерти более жестока, чем смерть, но менее жестока, чем мысль о смерти другого человека..." Из "Беглянки", 86
- Вт, 13:48: Печаль, как и желание обладать женщиной, усиливается, чем больше об этом думаешь; чтобы сохранить целомудрие или чтобы развеять печаль, нужно чем-нибудь заняться..." Из "Беглянки", 153
Мои твиты
lj_paslen
21-07-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
"Золотой осёл" Апулея в переводе Михаила Кузмина
lj_paslen
20-07-2017 23:18
Читая роман, никак не мог (да и не хотел) избавиться от «визуальной дорожки» - кино, транслируемого на изнанку век.
Фильм этот был словно бы приквелом (или сиквелом) феллиниевскому «Сатирикону», к которому «Золотой осёл» навсегда в нашем восприятии связан, ну, или же озвученными и приведёнными в движения римскими фресками, наподобие найденных в Помпеях и Геркулануме.
Но с одним отличием – если археологическая живопись выглядит сгустками запекшегося времени, то «Золотой осёл» писан будто бы акварелью.
Не думаю, что переводчик Михаил Кузмин сознательно современил латынь Апулея, однако, роман показался мне удивляюще свежим, компактно уместным: одиннадцать книг сделаны примерно по одной схеме (внутри законченной, окончательно исчерпавшей себя мизансцены обязательно есть вставная новелла и даже, порой, не одна), но с такими обстоятельными и обаятельными вариациями, что это не выглядит монотонным или устаревшим – костяк наррации спрятан надёжно и украшен постмодернистскими, в духе какого-нибудь Пелевина, эпическими массовками с мистическим прононсом.
Вполне актуальная литература, хотя мне окончательно так и непонятно – это моя всеядность и подготовленность дают аромат такого восприятия или же Апулею удалось придумать особенный стилистический янтарь, способный донести до нашего века фрагменты древней жизни с обаятельным и таким, вполне понятным, трепетом её сиюминутности.
Вставные новеллы (центральная “Амур и Психея” занимает три книги и становится символическим центром романа) занимают не очень много места и именно этим отличаются от «Декамерона» и прочих ренессансных сборников, где главное – именно фабульное мясо рассказов, а не их обрамления, играющего вспомогательную роль.
В «Золотом осле» вставные новеллы все ещё гарнир, а не основное блюдо, что говорит о недостаточной (и в самом деле, откуда ей тогда взяться) эмансипированности сознания: вставной сюжет это же во всех смыслах вторжение внешнего – некоей законченной истории с неожиданным поворотом, означающим превратности судьбы, непредсказуемое стечение обстоятельств, когда от самого человека ничего не зависит.
Кажется, именно поэтому герой любого древнего сочинения оказывается, в конечном счёте, персонажем.
Из каждой переделки, подобно героям боевиков и кон-фу-фильмов, путник Луций, страдающий сюжетообразующим любопытством и превращённый в осла с человеческим сознанием, выходит без единой царапины и какой бы то ни было эволюции.
Чужая душа – потёмки – это как раз про Луция сказано: люди Апулея словно бы обведены жирным контуром, а внутри этих изображений мерцает пустота.
Зато в наличии очень активный фон (иногда, совсем изредка встречаются такие рисованные мультяшки, где декорациям, движущимся не только по центру кадра, но и по его краям, уделено больше внимания, чем прорисовки основных действующих лиц), постоянно поставляющий события и приключения.
Несмотря на то, что все только и делают, что осла бьют, пытают и эксплуатируют с особым изощрением и надсадой (разве что не насилуют, хотя и эти попытки в романе случаются, не говоря уже о сексе с зоофильски озабоченной матроной), портят ему шкуру и членовредительствуют, тело осла оказывается таким же неуязвимым, как и его душа.
Эта странная пустота и незамотивированность – тоже ведь знак «начальной поры», в которой всё возможно в первый-то раз: лишь в XIX веке литература разовьётся до умения забираться под кожу и внедряться под извилины, показывая самые что ни на есть микроскопические реакции психики и даже физиологии.
Современному человеку интересно читать Апулея именно потому, что его воспринимательная машинка обладает и этими умениями тоже – увидеть в простой механике сложноустроенный скрытый механизм, отдельные шестерёнки которого наивны и прямолинейны до схематичности.
Но мы же (в основном) читаем для синтеза всех составляющих, а не разъятия их на части.
Понятно, что природа одухотворена, населена богами и гениями, духами и волшебными существами самых разных порядков. Все они хаотично набрасывают на мир сети своих хотелок, из-за чего человек максимально несвободен и постоянно задетерминирован.
Единственное, что человек может себе позволить, так это стыдиться да каяться, пытаться, несмотря ни на что, сохранить свою честь, что приводит персонажей книги к странным парадоксам – они смело вступают в бой с многочисленными волками или разбойниками, но, стоит только ночи опуститься на город, стремглав бегут из него, чтобы скрыть очередной свой позор.
Ещё в ослином облике ЛуциюЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Читая роман, никак не мог (да и не хотел) избавиться от «визуальной дорожки» - кино, транслируемого на изнанку век.
Фильм этот был словно бы приквелом (или сиквелом) феллиниевскому «Сатирикону», к которому «Золотой осёл» навсегда в нашем восприятии связан, ну, или же озвученными и приведёнными в движения римскими фресками, наподобие найденных в Помпеях и Геркулануме.
Но с одним отличием – если археологическая живопись выглядит сгустками запекшегося времени, то «Золотой осёл» писан будто бы акварелью.
Не думаю, что переводчик Михаил Кузмин сознательно современил латынь Апулея, однако, роман показался мне удивляюще свежим, компактно уместным: одиннадцать книг сделаны примерно по одной схеме (внутри законченной, окончательно исчерпавшей себя мизансцены обязательно есть вставная новелла и даже, порой, не одна), но с такими обстоятельными и обаятельными вариациями, что это не выглядит монотонным или устаревшим – костяк наррации спрятан надёжно и украшен постмодернистскими, в духе какого-нибудь Пелевина, эпическими массовками с мистическим прононсом.
Вполне актуальная литература, хотя мне окончательно так и непонятно – это моя всеядность и подготовленность дают аромат такого восприятия или же Апулею удалось придумать особенный стилистический янтарь, способный донести до нашего века фрагменты древней жизни с обаятельным и таким, вполне понятным, трепетом её сиюминутности.
Вставные новеллы (центральная “Амур и Психея” занимает три книги и становится символическим центром романа) занимают не очень много места и именно этим отличаются от «Декамерона» и прочих ренессансных сборников, где главное – именно фабульное мясо рассказов, а не их обрамления, играющего вспомогательную роль.
В «Золотом осле» вставные новеллы все ещё гарнир, а не основное блюдо, что говорит о недостаточной (и в самом деле, откуда ей тогда взяться) эмансипированности сознания: вставной сюжет это же во всех смыслах вторжение внешнего – некоей законченной истории с неожиданным поворотом, означающим превратности судьбы, непредсказуемое стечение обстоятельств, когда от самого человека ничего не зависит.
Кажется, именно поэтому герой любого древнего сочинения оказывается, в конечном счёте, персонажем.
Из каждой переделки, подобно героям боевиков и кон-фу-фильмов, путник Луций, страдающий сюжетообразующим любопытством и превращённый в осла с человеческим сознанием, выходит без единой царапины и какой бы то ни было эволюции.
Чужая душа – потёмки – это как раз про Луция сказано: люди Апулея словно бы обведены жирным контуром, а внутри этих изображений мерцает пустота.
Зато в наличии очень активный фон (иногда, совсем изредка встречаются такие рисованные мультяшки, где декорациям, движущимся не только по центру кадра, но и по его краям, уделено больше внимания, чем прорисовки основных действующих лиц), постоянно поставляющий события и приключения.
Несмотря на то, что все только и делают, что осла бьют, пытают и эксплуатируют с особым изощрением и надсадой (разве что не насилуют, хотя и эти попытки в романе случаются, не говоря уже о сексе с зоофильски озабоченной матроной), портят ему шкуру и членовредительствуют, тело осла оказывается таким же неуязвимым, как и его душа.
Эта странная пустота и незамотивированность – тоже ведь знак «начальной поры», в которой всё возможно в первый-то раз: лишь в XIX веке литература разовьётся до умения забираться под кожу и внедряться под извилины, показывая самые что ни на есть микроскопические реакции психики и даже физиологии.
Современному человеку интересно читать Апулея именно потому, что его воспринимательная машинка обладает и этими умениями тоже – увидеть в простой механике сложноустроенный скрытый механизм, отдельные шестерёнки которого наивны и прямолинейны до схематичности.
Но мы же (в основном) читаем для синтеза всех составляющих, а не разъятия их на части.
Понятно, что природа одухотворена, населена богами и гениями, духами и волшебными существами самых разных порядков. Все они хаотично набрасывают на мир сети своих хотелок, из-за чего человек максимально несвободен и постоянно задетерминирован.
Единственное, что человек может себе позволить, так это стыдиться да каяться, пытаться, несмотря ни на что, сохранить свою честь, что приводит персонажей книги к странным парадоксам – они смело вступают в бой с многочисленными волками или разбойниками, но, стоит только ночи опуститься на город, стремглав бегут из него, чтобы скрыть очередной свой позор.
Ещё в ослином облике Луцию
"Золотой осёл" Апулея в переводе Михаила Кузмина
lj_paslen
20-07-2017 23:18
Читая роман, никак не мог (да и не хотел) избавиться от «визуальной дорожки» - кино, транслируемого на изнанку век.
Фильм этот был словно бы приквелом (или сиквелом) феллиниевскому «Сатирикону», к которому «Золотой осёл» навсегда в нашем восприятии связан, ну, или же озвученными и приведёнными в движения римскими фресками, наподобие найденных в Помпеях и Геркулануме.
Но с одним отличием – если археологическая живопись выглядит сгустками запекшегося времени, то «Золотой осёл» писан будто бы акварелью.
Не думаю, что переводчик Михаил Кузмин сознательно современил латынь Апулея, однако, роман показался мне удивляюще свежим, компактно уместным: одиннадцать книг сделаны примерно по одной схеме (внутри законченной, окончательно исчерпавшей себя мизансцены обязательно есть вставная новелла и даже, порой, не одна), но с такими обстоятельными и обаятельными вариациями, что это не выглядит монотонным или устаревшим – костяк наррации спрятан надёжно и украшен постмодернистскими, в духе какого-нибудь Пелевина, эпическими массовками с мистическим прононсом.
Вполне актуальная литература, хотя мне окончательно так и непонятно – это моя всеядность и подготовленность дают аромат такого восприятия или же Апулею удалось придумать особенный стилистический янтарь, способный донести до нашего века фрагменты древней жизни с обаятельным и таким, вполне понятным, трепетом её сиюминутности.
Вставные новеллы (центральная “Амур и Психея” занимает три книги и становится символическим центром романа) занимают не очень много места и именно этим отличаются от «Декамерона» и прочих ренессансных сборников, где главное – именно фабульное мясо рассказов, а не их обрамления, играющего вспомогательную роль.
В «Золотом осле» вставные новеллы все ещё гарнир, а не основное блюдо, что говорит о недостаточной (и в самом деле, откуда ей тогда взяться) эмансипированности сознания: вставной сюжет это же во всех смыслах вторжение внешнего – некоей законченной истории с неожиданным поворотом, означающим превратности судьбы, непредсказуемое стечение обстоятельств, когда от самого человека ничего не зависит.
Кажется, именно поэтому герой любого древнего сочинения оказывается, в конечном счёте, персонажем.
Из каждой переделки, подобно героям боевиков и кон-фу-фильмов, путник Луций, страдающий сюжетообразующим любопытством и превращённый в осла с человеческим сознанием, выходит без единой царапины и какой бы то ни было эволюции.
Чужая душа – потёмки – это как раз про Луция сказано: люди Апулея словно бы обведены жирным контуром, а внутри этих изображений мерцает пустота.
Зато в наличии очень активный фон (иногда, совсем изредка встречаются такие рисованные мультяшки, где декорациям, движущимся не только по центру кадра, но и по его краям, уделено больше внимания, чем прорисовки основных действующих лиц), постоянно поставляющий события и приключения.
Несмотря на то, что все только и делают, что осла бьют, пытают и эксплуатируют с особым изощрением и надсадой (разве что не насилуют, хотя и эти попытки в романе случаются, не говоря уже о сексе с зоофильски озабоченной матроной), портят ему шкуру и членовредительствуют, тело осла оказывается таким же неуязвимым, как и его душа.
Эта странная пустота и незамотивированность – тоже ведь знак «начальной поры», в которой всё возможно в первый-то раз: лишь в XIX веке литература разовьётся до умения забираться под кожу и внедряться под извилины, показывая самые что ни на есть микроскопические реакции психики и даже физиологии.
Современному человеку интересно читать Апулея именно потому, что его воспринимательная машинка обладает и этими умениями тоже – увидеть в простой механике сложноустроенный скрытый механизм, отдельные шестерёнки которого наивны и прямолинейны до схематичности.
Но мы же (в основном) читаем для синтеза всех составляющих, а не разъятия их на части.
Понятно, что природа одухотворена, населена богами и гениями, духами и волшебными существами самых разных порядков. Все они хаотично набрасывают на мир сети своих хотелок, из-за чего человек максимально несвободен и постоянно задетерминирован.
Единственное, что человек может себе позволить, так это стыдиться да каяться, пытаться, несмотря ни на что, сохранить свою честь, что приводит персонажей книги к странным парадоксам – они смело вступают в бой с многочисленными волками или разбойниками, но, стоит только ночи опуститься на город, стремглав бегут из него, чтобы скрыть очередной свой позор.
Ещё в ослином облике ЛуциюЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Читая роман, никак не мог (да и не хотел) избавиться от «визуальной дорожки» - кино, транслируемого на изнанку век.
Фильм этот был словно бы приквелом (или сиквелом) феллиниевскому «Сатирикону», к которому «Золотой осёл» навсегда в нашем восприятии связан, ну, или же озвученными и приведёнными в движения римскими фресками, наподобие найденных в Помпеях и Геркулануме.
Но с одним отличием – если археологическая живопись выглядит сгустками запекшегося времени, то «Золотой осёл» писан будто бы акварелью.
Не думаю, что переводчик Михаил Кузмин сознательно современил латынь Апулея, однако, роман показался мне удивляюще свежим, компактно уместным: одиннадцать книг сделаны примерно по одной схеме (внутри законченной, окончательно исчерпавшей себя мизансцены обязательно есть вставная новелла и даже, порой, не одна), но с такими обстоятельными и обаятельными вариациями, что это не выглядит монотонным или устаревшим – костяк наррации спрятан надёжно и украшен постмодернистскими, в духе какого-нибудь Пелевина, эпическими массовками с мистическим прононсом.
Вполне актуальная литература, хотя мне окончательно так и непонятно – это моя всеядность и подготовленность дают аромат такого восприятия или же Апулею удалось придумать особенный стилистический янтарь, способный донести до нашего века фрагменты древней жизни с обаятельным и таким, вполне понятным, трепетом её сиюминутности.
Вставные новеллы (центральная “Амур и Психея” занимает три книги и становится символическим центром романа) занимают не очень много места и именно этим отличаются от «Декамерона» и прочих ренессансных сборников, где главное – именно фабульное мясо рассказов, а не их обрамления, играющего вспомогательную роль.
В «Золотом осле» вставные новеллы все ещё гарнир, а не основное блюдо, что говорит о недостаточной (и в самом деле, откуда ей тогда взяться) эмансипированности сознания: вставной сюжет это же во всех смыслах вторжение внешнего – некоей законченной истории с неожиданным поворотом, означающим превратности судьбы, непредсказуемое стечение обстоятельств, когда от самого человека ничего не зависит.
Кажется, именно поэтому герой любого древнего сочинения оказывается, в конечном счёте, персонажем.
Из каждой переделки, подобно героям боевиков и кон-фу-фильмов, путник Луций, страдающий сюжетообразующим любопытством и превращённый в осла с человеческим сознанием, выходит без единой царапины и какой бы то ни было эволюции.
Чужая душа – потёмки – это как раз про Луция сказано: люди Апулея словно бы обведены жирным контуром, а внутри этих изображений мерцает пустота.
Зато в наличии очень активный фон (иногда, совсем изредка встречаются такие рисованные мультяшки, где декорациям, движущимся не только по центру кадра, но и по его краям, уделено больше внимания, чем прорисовки основных действующих лиц), постоянно поставляющий события и приключения.
Несмотря на то, что все только и делают, что осла бьют, пытают и эксплуатируют с особым изощрением и надсадой (разве что не насилуют, хотя и эти попытки в романе случаются, не говоря уже о сексе с зоофильски озабоченной матроной), портят ему шкуру и членовредительствуют, тело осла оказывается таким же неуязвимым, как и его душа.
Эта странная пустота и незамотивированность – тоже ведь знак «начальной поры», в которой всё возможно в первый-то раз: лишь в XIX веке литература разовьётся до умения забираться под кожу и внедряться под извилины, показывая самые что ни на есть микроскопические реакции психики и даже физиологии.
Современному человеку интересно читать Апулея именно потому, что его воспринимательная машинка обладает и этими умениями тоже – увидеть в простой механике сложноустроенный скрытый механизм, отдельные шестерёнки которого наивны и прямолинейны до схематичности.
Но мы же (в основном) читаем для синтеза всех составляющих, а не разъятия их на части.
Понятно, что природа одухотворена, населена богами и гениями, духами и волшебными существами самых разных порядков. Все они хаотично набрасывают на мир сети своих хотелок, из-за чего человек максимально несвободен и постоянно задетерминирован.
Единственное, что человек может себе позволить, так это стыдиться да каяться, пытаться, несмотря ни на что, сохранить свою честь, что приводит персонажей книги к странным парадоксам – они смело вступают в бой с многочисленными волками или разбойниками, но, стоит только ночи опуститься на город, стремглав бегут из него, чтобы скрыть очередной свой позор.
Ещё в ослином облике Луцию
"Золотой осёл" Апулея в переводе Михаила Кузмина
lj_paslen
20-07-2017 23:18
Читая роман, никак не мог (да и не хотел) избавиться от «визуальной дорожки» - кино, транслируемого на изнанку век.
Фильм этот был словно бы приквелом (или сиквелом) феллиниевскому «Сатирикону», к которому «Золотой осёл» навсегда в нашем восприятии связан, ну, или же озвученными и приведёнными в движения римскими фресками, наподобие найденных в Помпеях и Геркулануме.
Но с одним отличием – если археологическая живопись выглядит сгустками запекшегося времени, то «Золотой осёл» писан будто бы акварелью.
Не думаю, что переводчик Михаил Кузмин сознательно современил латынь Апулея, однако, роман показался мне удивляюще свежим, компактно уместным: одиннадцать книг сделаны примерно по одной схеме (внутри законченной, окончательно исчерпавшей себя мизансцены обязательно есть вставная новелла и даже, порой, не одна), но с такими обстоятельными и обаятельными вариациями, что это не выглядит монотонным или устаревшим – костяк наррации спрятан надёжно и украшен постмодернистскими, в духе какого-нибудь Пелевина, эпическими массовками с мистическим прононсом.
Вполне актуальная литература, хотя мне окончательно так и непонятно – это моя всеядность и подготовленность дают аромат такого восприятия или же Апулею удалось придумать особенный стилистический янтарь, способный донести до нашего века фрагменты древней жизни с обаятельным и таким, вполне понятным, трепетом её сиюминутности.
Вставные новеллы (центральная “Амур и Психея” занимает три книги и становится символическим центром романа) занимают не очень много места и именно этим отличаются от «Декамерона» и прочих ренессансных сборников, где главное – именно фабульное мясо рассказов, а не их обрамления, играющего вспомогательную роль.
В «Золотом осле» вставные новеллы все ещё гарнир, а не основное блюдо, что говорит о недостаточной (и в самом деле, откуда ей тогда взяться) эмансипированности сознания: вставной сюжет это же во всех смыслах вторжение внешнего – некоей законченной истории с неожиданным поворотом, означающим превратности судьбы, непредсказуемое стечение обстоятельств, когда от самого человека ничего не зависит.
Кажется, именно поэтому герой любого древнего сочинения оказывается, в конечном счёте, персонажем.
Из каждой переделки, подобно героям боевиков и кон-фу-фильмов, путник Луций, страдающий сюжетообразующим любопытством и превращённый в осла с человеческим сознанием, выходит без единой царапины и какой бы то ни было эволюции.
Чужая душа – потёмки – это как раз про Луция сказано: люди Апулея словно бы обведены жирным контуром, а внутри этих изображений мерцает пустота.
Зато в наличии очень активный фон (иногда, совсем изредка встречаются такие рисованные мультяшки, где декорациям, движущимся не только по центру кадра, но и по его краям, уделено больше внимания, чем прорисовки основных действующих лиц), постоянно поставляющий события и приключения.
Несмотря на то, что все только и делают, что осла бьют, пытают и эксплуатируют с особым изощрением и надсадой (разве что не насилуют, хотя и эти попытки в романе случаются, не говоря уже о сексе с зоофильски озабоченной матроной), портят ему шкуру и членовредительствуют, тело осла оказывается таким же неуязвимым, как и его душа.
Эта странная пустота и незамотивированность – тоже ведь знак «начальной поры», в которой всё возможно в первый-то раз: лишь в XIX веке литература разовьётся до умения забираться под кожу и внедряться под извилины, показывая самые что ни на есть микроскопические реакции психики и даже физиологии.
Современному человеку интересно читать Апулея именно потому, что его воспринимательная машинка обладает и этими умениями тоже – увидеть в простой механике сложноустроенный скрытый механизм, отдельные шестерёнки которого наивны и прямолинейны до схематичности.
Но мы же (в основном) читаем для синтеза всех составляющих, а не разъятия их на части.
Понятно, что природа одухотворена, населена богами и гениями, духами и волшебными существами самых разных порядков. Все они хаотично набрасывают на мир сети своих хотелок, из-за чего человек максимально несвободен и постоянно задетерминирован.
Единственное, что человек может себе позволить, так это стыдиться да каяться, пытаться, несмотря ни на что, сохранить свою честь, что приводит персонажей книги к странным парадоксам – они смело вступают в бой с многочисленными волками или разбойниками, но, стоит только ночи опуститься на город, стремглав бегут из него, чтобы скрыть очередной свой позор.
Ещё в ослином облике ЛуциюЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Читая роман, никак не мог (да и не хотел) избавиться от «визуальной дорожки» - кино, транслируемого на изнанку век.
Фильм этот был словно бы приквелом (или сиквелом) феллиниевскому «Сатирикону», к которому «Золотой осёл» навсегда в нашем восприятии связан, ну, или же озвученными и приведёнными в движения римскими фресками, наподобие найденных в Помпеях и Геркулануме.
Но с одним отличием – если археологическая живопись выглядит сгустками запекшегося времени, то «Золотой осёл» писан будто бы акварелью.
Не думаю, что переводчик Михаил Кузмин сознательно современил латынь Апулея, однако, роман показался мне удивляюще свежим, компактно уместным: одиннадцать книг сделаны примерно по одной схеме (внутри законченной, окончательно исчерпавшей себя мизансцены обязательно есть вставная новелла и даже, порой, не одна), но с такими обстоятельными и обаятельными вариациями, что это не выглядит монотонным или устаревшим – костяк наррации спрятан надёжно и украшен постмодернистскими, в духе какого-нибудь Пелевина, эпическими массовками с мистическим прононсом.
Вполне актуальная литература, хотя мне окончательно так и непонятно – это моя всеядность и подготовленность дают аромат такого восприятия или же Апулею удалось придумать особенный стилистический янтарь, способный донести до нашего века фрагменты древней жизни с обаятельным и таким, вполне понятным, трепетом её сиюминутности.
Вставные новеллы (центральная “Амур и Психея” занимает три книги и становится символическим центром романа) занимают не очень много места и именно этим отличаются от «Декамерона» и прочих ренессансных сборников, где главное – именно фабульное мясо рассказов, а не их обрамления, играющего вспомогательную роль.
В «Золотом осле» вставные новеллы все ещё гарнир, а не основное блюдо, что говорит о недостаточной (и в самом деле, откуда ей тогда взяться) эмансипированности сознания: вставной сюжет это же во всех смыслах вторжение внешнего – некоей законченной истории с неожиданным поворотом, означающим превратности судьбы, непредсказуемое стечение обстоятельств, когда от самого человека ничего не зависит.
Кажется, именно поэтому герой любого древнего сочинения оказывается, в конечном счёте, персонажем.
Из каждой переделки, подобно героям боевиков и кон-фу-фильмов, путник Луций, страдающий сюжетообразующим любопытством и превращённый в осла с человеческим сознанием, выходит без единой царапины и какой бы то ни было эволюции.
Чужая душа – потёмки – это как раз про Луция сказано: люди Апулея словно бы обведены жирным контуром, а внутри этих изображений мерцает пустота.
Зато в наличии очень активный фон (иногда, совсем изредка встречаются такие рисованные мультяшки, где декорациям, движущимся не только по центру кадра, но и по его краям, уделено больше внимания, чем прорисовки основных действующих лиц), постоянно поставляющий события и приключения.
Несмотря на то, что все только и делают, что осла бьют, пытают и эксплуатируют с особым изощрением и надсадой (разве что не насилуют, хотя и эти попытки в романе случаются, не говоря уже о сексе с зоофильски озабоченной матроной), портят ему шкуру и членовредительствуют, тело осла оказывается таким же неуязвимым, как и его душа.
Эта странная пустота и незамотивированность – тоже ведь знак «начальной поры», в которой всё возможно в первый-то раз: лишь в XIX веке литература разовьётся до умения забираться под кожу и внедряться под извилины, показывая самые что ни на есть микроскопические реакции психики и даже физиологии.
Современному человеку интересно читать Апулея именно потому, что его воспринимательная машинка обладает и этими умениями тоже – увидеть в простой механике сложноустроенный скрытый механизм, отдельные шестерёнки которого наивны и прямолинейны до схематичности.
Но мы же (в основном) читаем для синтеза всех составляющих, а не разъятия их на части.
Понятно, что природа одухотворена, населена богами и гениями, духами и волшебными существами самых разных порядков. Все они хаотично набрасывают на мир сети своих хотелок, из-за чего человек максимально несвободен и постоянно задетерминирован.
Единственное, что человек может себе позволить, так это стыдиться да каяться, пытаться, несмотря ни на что, сохранить свою честь, что приводит персонажей книги к странным парадоксам – они смело вступают в бой с многочисленными волками или разбойниками, но, стоит только ночи опуститься на город, стремглав бегут из него, чтобы скрыть очередной свой позор.
Ещё в ослином облике Луцию
Ключи тайн. Палочка и свисток. Откровение в бикини во время вторничного круиза по детским площадкам
lj_paslen
19-07-2017 00:10
Стояли на перекрестке у «Монетки», когда Даня увидел, как какая-то тетка переходит дорогу на красный свет. Разволновался.
– Почему она это делает? Зачем? Куда смотрит полиция?
– Ну, она так для себя решила. Может, торопится куда.
Хотел съязвить, что это, мол, у вас «полиция», а у нас «милиция», но вовремя прикусил язык – вроде, у нас теперь органы правопорядка тоже «полиция» называются. Хотя толку от них никакого. Даня не успокаивался из-за явного когнитивного диссонанса.
– Нужно вызывать полицию, они приедут и посадят ее в клетку!
В огороде начала созревать морковь. Одну штучку почистили Мики и он начал морковкой чесать десна и только что вылезшие зубы (днями, Лена ожидает новые), на время отбросив сосу. Из-за чего глаза у него округляются от удовольствия как во время еды из бутылочки.
Вообще-то, мы совершали круиз по детским площадкам посёлка. Сначала, конечно, купили сахарных помидор и бутылок с минералкой, обвесив коляску Мики сумками со всех сторон, точно новогоднюю елку, а потом пошли гулять. Погода хорошая, парная, можно сказать, дома все заняты, дел по горло, вот нас и отправили погулять. И чтобы, значит, «на подольше».
Вот мы и гуляем, идём с Даней (Мика-то лёжа едет) разговариваем обо всем, практически никому не заметные, точно под шапкой-невидимкой. Я этот фокус заметил ещё как только в первый раз коляску с Микой выгуливал – если везёшь малыша, люди тебя точно не видят.
Во-первых, ты им автоматически становишься понятен до полной прозрачности: сразу считывают начинающего отца, сосредоточенного на собственном отпрыске и вот всего этого, что с чужим детством связано.
Во-вторых, молодые отцы (когда я в кепке – лысины не видно, кепка молодит), видимо, самые неинтересные люди в мире – что только увеличивает степень их прозрачности.
Женщины ещё как-то коляску видят, дорогу уступают, сторонятся, могут дверь в супермаркете подержать, юркие старушки даже внутрь коляски заглянуть стараются – мальчик, мол, или девочка, «да ты какой хорошенький», а вот мужики-то совсем незрячи в этом смысле. Смотрят и не видят, точно ты, вместе с коляской, слепым пятном накрылся.
Поразительно, конечно, но Даня тоже о прозрачности праздно рассуждает. Мика, мол, умеет сквозь стены проходит. Он и Даню научил этому. Тогда я спрашиваю его про самое наболевшее.
– Зачем же тогда тебе ключи дедовы?
Дело в том, что Даня тихушник, делающий по всему дому и огороду тайники, нычки и схроны. Мы их потом, в самых неожиданных местах, в течении всего года находим. Гвоздики, монетки, фантики, а, главное, ключи, являющиеся для Данеля особенно притягательными.
Фрейд бы объяснил почему, если бы с нашим мальчиком был знаком. Штука в том, что ключи для Дани фетиш возможного проникновения и обладания, являющихся для него, пока ещё совершенно невинного человека, главными источниками тайного удовлетворения.
Вот он и таскает ключи из всех дверей, особенно страдает от этого рукоблудия дед с его рабочим кабинетом, куда одному входить нельзя и через личинку которого прошёл уже не один десяток утрат.
Мама Лена только разводит руками: инстинкт и ничего с этим поделать нельзя – свои тайники Даня начал делать как только встал на ноги, практически с младенчества. Свои первые закладки он сделал, кажется, ещё ползая, как вот теперь Мика ползает.
Мика, правда, когда ползает похож на молодого бычка – он ползёт прямо и целенаправленно, очень упорно, пока лбом в стену не упрется. Даня ползал совсем иначе – можно сказать аккуратно и с учетом окружающего ландшафта, словно бы движущей силой его перемещений всегда был инстинкт самосохранения. За особенными скоростями Данель не стремился, зато внимательно смотрел по сторонам.
Хитроумный дед попытался локализовать эту стихию, направив ее в цивилизованное русло. Выдал внуку портмоне, куда Даня торжественно уложил два очередных жертвенных ключа, чек из банкомата и один шекель. Всё это он с гордостью продемонстрировал мне, прежде чем забыть на книжной полке.
До понимания прелести обладания портмоне Даня явно ещё не дорос. Его интеллект избирателен и касается, в основном, того, что попадает под луч его внимания. Например, ключи.
Когда он хвалился дедовским подарком, я спросил его зачем ему ключи (некоторые из них он даже увёз в Израиль и спрятал там), он мне ничего ответить не смог.
Может быть, попросту не захотел, так как с ключами у него явно связаны какие-то мистические переживания.
После перекрёстка у «Монетки» мы пошли прямо, так как ДаняЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Стояли на перекрестке у «Монетки», когда Даня увидел, как какая-то тетка переходит дорогу на красный свет. Разволновался.
– Почему она это делает? Зачем? Куда смотрит полиция?
– Ну, она так для себя решила. Может, торопится куда.
Хотел съязвить, что это, мол, у вас «полиция», а у нас «милиция», но вовремя прикусил язык – вроде, у нас теперь органы правопорядка тоже «полиция» называются. Хотя толку от них никакого. Даня не успокаивался из-за явного когнитивного диссонанса.
– Нужно вызывать полицию, они приедут и посадят ее в клетку!
В огороде начала созревать морковь. Одну штучку почистили Мики и он начал морковкой чесать десна и только что вылезшие зубы (днями, Лена ожидает новые), на время отбросив сосу. Из-за чего глаза у него округляются от удовольствия как во время еды из бутылочки.
Вообще-то, мы совершали круиз по детским площадкам посёлка. Сначала, конечно, купили сахарных помидор и бутылок с минералкой, обвесив коляску Мики сумками со всех сторон, точно новогоднюю елку, а потом пошли гулять. Погода хорошая, парная, можно сказать, дома все заняты, дел по горло, вот нас и отправили погулять. И чтобы, значит, «на подольше».
Вот мы и гуляем, идём с Даней (Мика-то лёжа едет) разговариваем обо всем, практически никому не заметные, точно под шапкой-невидимкой. Я этот фокус заметил ещё как только в первый раз коляску с Микой выгуливал – если везёшь малыша, люди тебя точно не видят.
Во-первых, ты им автоматически становишься понятен до полной прозрачности: сразу считывают начинающего отца, сосредоточенного на собственном отпрыске и вот всего этого, что с чужим детством связано.
Во-вторых, молодые отцы (когда я в кепке – лысины не видно, кепка молодит), видимо, самые неинтересные люди в мире – что только увеличивает степень их прозрачности.
Женщины ещё как-то коляску видят, дорогу уступают, сторонятся, могут дверь в супермаркете подержать, юркие старушки даже внутрь коляски заглянуть стараются – мальчик, мол, или девочка, «да ты какой хорошенький», а вот мужики-то совсем незрячи в этом смысле. Смотрят и не видят, точно ты, вместе с коляской, слепым пятном накрылся.
Поразительно, конечно, но Даня тоже о прозрачности праздно рассуждает. Мика, мол, умеет сквозь стены проходит. Он и Даню научил этому. Тогда я спрашиваю его про самое наболевшее.
– Зачем же тогда тебе ключи дедовы?
Дело в том, что Даня тихушник, делающий по всему дому и огороду тайники, нычки и схроны. Мы их потом, в самых неожиданных местах, в течении всего года находим. Гвоздики, монетки, фантики, а, главное, ключи, являющиеся для Данеля особенно притягательными.
Фрейд бы объяснил почему, если бы с нашим мальчиком был знаком. Штука в том, что ключи для Дани фетиш возможного проникновения и обладания, являющихся для него, пока ещё совершенно невинного человека, главными источниками тайного удовлетворения.
Вот он и таскает ключи из всех дверей, особенно страдает от этого рукоблудия дед с его рабочим кабинетом, куда одному входить нельзя и через личинку которого прошёл уже не один десяток утрат.
Мама Лена только разводит руками: инстинкт и ничего с этим поделать нельзя – свои тайники Даня начал делать как только встал на ноги, практически с младенчества. Свои первые закладки он сделал, кажется, ещё ползая, как вот теперь Мика ползает.
Мика, правда, когда ползает похож на молодого бычка – он ползёт прямо и целенаправленно, очень упорно, пока лбом в стену не упрется. Даня ползал совсем иначе – можно сказать аккуратно и с учетом окружающего ландшафта, словно бы движущей силой его перемещений всегда был инстинкт самосохранения. За особенными скоростями Данель не стремился, зато внимательно смотрел по сторонам.
Хитроумный дед попытался локализовать эту стихию, направив ее в цивилизованное русло. Выдал внуку портмоне, куда Даня торжественно уложил два очередных жертвенных ключа, чек из банкомата и один шекель. Всё это он с гордостью продемонстрировал мне, прежде чем забыть на книжной полке.
До понимания прелести обладания портмоне Даня явно ещё не дорос. Его интеллект избирателен и касается, в основном, того, что попадает под луч его внимания. Например, ключи.
Когда он хвалился дедовским подарком, я спросил его зачем ему ключи (некоторые из них он даже увёз в Израиль и спрятал там), он мне ничего ответить не смог.
Может быть, попросту не захотел, так как с ключами у него явно связаны какие-то мистические переживания.
После перекрёстка у «Монетки» мы пошли прямо, так как Даня
Ключи тайн. Палочка и свисток. Откровение в бикини во время вторничного круиза по детским площадкам
lj_paslen
19-07-2017 00:10
Стояли на перекрестке у «Монетки», когда Даня увидел, как какая-то тетка переходит дорогу на красный свет. Разволновался.
– Почему она это делает? Зачем? Куда смотрит полиция?
– Ну, она так для себя решила. Может, торопится куда.
Хотел съязвить, что это, мол, у вас «полиция», а у нас «милиция», но вовремя прикусил язык – вроде, у нас теперь органы правопорядка тоже «полиция» называются. Хотя толку от них никакого. Даня не успокаивался из-за явного когнитивного диссонанса.
– Нужно вызывать полицию, они приедут и посадят ее в клетку!
В огороде начала созревать морковь. Одну штучку почистили Мики и он начал морковкой чесать десна и только что вылезшие зубы (днями, Лена ожидает новые), на время отбросив сосу. Из-за чего глаза у него округляются от удовольствия как во время еды из бутылочки.
Вообще-то, мы совершали круиз по детским площадкам посёлка. Сначала, конечно, купили сахарных помидор и бутылок с минералкой, обвесив коляску Мики сумками со всех сторон, точно новогоднюю елку, а потом пошли гулять. Погода хорошая, парная, можно сказать, дома все заняты, дел по горло, вот нас и отправили погулять. И чтобы, значит, «на подольше».
Вот мы и гуляем, идём с Даней (Мика-то лёжа едет) разговариваем обо всем, практически никому не заметные, точно под шапкой-невидимкой. Я этот фокус заметил ещё как только в первый раз коляску с Микой выгуливал – если везёшь малыша, люди тебя точно не видят.
Во-первых, ты им автоматически становишься понятен до полной прозрачности: сразу считывают начинающего отца, сосредоточенного на собственном отпрыске и вот всего этого, что с чужим детством связано.
Во-вторых, молодые отцы (когда я в кепке – лысины не видно, кепка молодит), видимо, самые неинтересные люди в мире – что только увеличивает степень их прозрачности.
Женщины ещё как-то коляску видят, дорогу уступают, сторонятся, могут дверь в супермаркете подержать, юркие старушки даже внутрь коляски заглянуть стараются – мальчик, мол, или девочка, «да ты какой хорошенький», а вот мужики-то совсем незрячи в этом смысле. Смотрят и не видят, точно ты, вместе с коляской, слепым пятном накрылся.
Поразительно, конечно, но Даня тоже о прозрачности праздно рассуждает. Мика, мол, умеет сквозь стены проходит. Он и Даню научил этому. Тогда я спрашиваю его про самое наболевшее.
– Зачем же тогда тебе ключи дедовы?
Дело в том, что Даня тихушник, делающий по всему дому и огороду тайники, нычки и схроны. Мы их потом, в самых неожиданных местах, в течении всего года находим. Гвоздики, монетки, фантики, а, главное, ключи, являющиеся для Данеля особенно притягательными.
Фрейд бы объяснил почему, если бы с нашим мальчиком был знаком. Штука в том, что ключи для Дани фетиш возможного проникновения и обладания, являющихся для него, пока ещё совершенно невинного человека, главными источниками тайного удовлетворения.
Вот он и таскает ключи из всех дверей, особенно страдает от этого рукоблудия дед с его рабочим кабинетом, куда одному входить нельзя и через личинку которого прошёл уже не один десяток утрат.
Мама Лена только разводит руками: инстинкт и ничего с этим поделать нельзя – свои тайники Даня начал делать как только встал на ноги, практически с младенчества. Свои первые закладки он сделал, кажется, ещё ползая, как вот теперь Мика ползает.
Мика, правда, когда ползает похож на молодого бычка – он ползёт прямо и целенаправленно, очень упорно, пока лбом в стену не упрется. Даня ползал совсем иначе – можно сказать аккуратно и с учетом окружающего ландшафта, словно бы движущей силой его перемещений всегда был инстинкт самосохранения. За особенными скоростями Данель не стремился, зато внимательно смотрел по сторонам.
Хитроумный дед попытался локализовать эту стихию, направив ее в цивилизованное русло. Выдал внуку портмоне, куда Даня торжественно уложил два очередных жертвенных ключа, чек из банкомата и один шекель. Всё это он с гордостью продемонстрировал мне, прежде чем забыть на книжной полке.
До понимания прелести обладания портмоне Даня явно ещё не дорос. Его интеллект избирателен и касается, в основном, того, что попадает под луч его внимания. Например, ключи.
Когда он хвалился дедовским подарком, я спросил его зачем ему ключи (некоторые из них он даже увёз в Израиль и спрятал там), он мне ничего ответить не смог.
Может быть, попросту не захотел, так как с ключами у него явно связаны какие-то мистические переживания.
После перекрёстка у «Монетки» мы пошли прямо, так как ДаняЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Стояли на перекрестке у «Монетки», когда Даня увидел, как какая-то тетка переходит дорогу на красный свет. Разволновался.
– Почему она это делает? Зачем? Куда смотрит полиция?
– Ну, она так для себя решила. Может, торопится куда.
Хотел съязвить, что это, мол, у вас «полиция», а у нас «милиция», но вовремя прикусил язык – вроде, у нас теперь органы правопорядка тоже «полиция» называются. Хотя толку от них никакого. Даня не успокаивался из-за явного когнитивного диссонанса.
– Нужно вызывать полицию, они приедут и посадят ее в клетку!
В огороде начала созревать морковь. Одну штучку почистили Мики и он начал морковкой чесать десна и только что вылезшие зубы (днями, Лена ожидает новые), на время отбросив сосу. Из-за чего глаза у него округляются от удовольствия как во время еды из бутылочки.
Вообще-то, мы совершали круиз по детским площадкам посёлка. Сначала, конечно, купили сахарных помидор и бутылок с минералкой, обвесив коляску Мики сумками со всех сторон, точно новогоднюю елку, а потом пошли гулять. Погода хорошая, парная, можно сказать, дома все заняты, дел по горло, вот нас и отправили погулять. И чтобы, значит, «на подольше».
Вот мы и гуляем, идём с Даней (Мика-то лёжа едет) разговариваем обо всем, практически никому не заметные, точно под шапкой-невидимкой. Я этот фокус заметил ещё как только в первый раз коляску с Микой выгуливал – если везёшь малыша, люди тебя точно не видят.
Во-первых, ты им автоматически становишься понятен до полной прозрачности: сразу считывают начинающего отца, сосредоточенного на собственном отпрыске и вот всего этого, что с чужим детством связано.
Во-вторых, молодые отцы (когда я в кепке – лысины не видно, кепка молодит), видимо, самые неинтересные люди в мире – что только увеличивает степень их прозрачности.
Женщины ещё как-то коляску видят, дорогу уступают, сторонятся, могут дверь в супермаркете подержать, юркие старушки даже внутрь коляски заглянуть стараются – мальчик, мол, или девочка, «да ты какой хорошенький», а вот мужики-то совсем незрячи в этом смысле. Смотрят и не видят, точно ты, вместе с коляской, слепым пятном накрылся.
Поразительно, конечно, но Даня тоже о прозрачности праздно рассуждает. Мика, мол, умеет сквозь стены проходит. Он и Даню научил этому. Тогда я спрашиваю его про самое наболевшее.
– Зачем же тогда тебе ключи дедовы?
Дело в том, что Даня тихушник, делающий по всему дому и огороду тайники, нычки и схроны. Мы их потом, в самых неожиданных местах, в течении всего года находим. Гвоздики, монетки, фантики, а, главное, ключи, являющиеся для Данеля особенно притягательными.
Фрейд бы объяснил почему, если бы с нашим мальчиком был знаком. Штука в том, что ключи для Дани фетиш возможного проникновения и обладания, являющихся для него, пока ещё совершенно невинного человека, главными источниками тайного удовлетворения.
Вот он и таскает ключи из всех дверей, особенно страдает от этого рукоблудия дед с его рабочим кабинетом, куда одному входить нельзя и через личинку которого прошёл уже не один десяток утрат.
Мама Лена только разводит руками: инстинкт и ничего с этим поделать нельзя – свои тайники Даня начал делать как только встал на ноги, практически с младенчества. Свои первые закладки он сделал, кажется, ещё ползая, как вот теперь Мика ползает.
Мика, правда, когда ползает похож на молодого бычка – он ползёт прямо и целенаправленно, очень упорно, пока лбом в стену не упрется. Даня ползал совсем иначе – можно сказать аккуратно и с учетом окружающего ландшафта, словно бы движущей силой его перемещений всегда был инстинкт самосохранения. За особенными скоростями Данель не стремился, зато внимательно смотрел по сторонам.
Хитроумный дед попытался локализовать эту стихию, направив ее в цивилизованное русло. Выдал внуку портмоне, куда Даня торжественно уложил два очередных жертвенных ключа, чек из банкомата и один шекель. Всё это он с гордостью продемонстрировал мне, прежде чем забыть на книжной полке.
До понимания прелести обладания портмоне Даня явно ещё не дорос. Его интеллект избирателен и касается, в основном, того, что попадает под луч его внимания. Например, ключи.
Когда он хвалился дедовским подарком, я спросил его зачем ему ключи (некоторые из них он даже увёз в Израиль и спрятал там), он мне ничего ответить не смог.
Может быть, попросту не захотел, так как с ключами у него явно связаны какие-то мистические переживания.
После перекрёстка у «Монетки» мы пошли прямо, так как Даня
Оргия толерантности в глухонемых "Глухарях". Повсеместный Шабад и кактус вместо роз и репейника
lj_paslen
14-07-2017 23:54
Зуб у Мики вылез (первый сверху, а не внизу, рядом с передними, как я ждал), температура прошла и мы поехали, взяв с собой Даню, на спортивную площадку.
Ближайшая к нам – в квартале «Глухарей», где три дома, треугольником поставленные на задах «глухонемой фабрики», ещё с советских времен населялись активно жестикулирующими людьми.
Их теперь, правда, поубавилось (к тому же, фабрику давным-давно закрыли, теперь в ней фитнес-центр, шиномонтаж и две кондитерские), хотя, когда идёшь в «Магнит» или возвращаешься из города на маршрутке и идёшь мимо тихих девятиэтажек, на лавочках возле их подъездов всегда тусуются молчаливые люди, экономно машущие руками и перебирающие пальцами незримую азбуку.
Из-за чего я и начал готовить Даню заранее, мол, видишь, три бабы стоят и руками шевелят, точно ветер деревьям листья перебирает? Так вот это они разговаривают так, потому что друг друга не слышат, а если слышат, то ничего громко сказать не могут – рот у них иначе, не так, как у нас с тобой, Данечка, устроен.
И, вообще, все люди разные, у кого-то и рот набок (тут Даня ухмыляется, так как мой рот у него отдельный интерес вызывает, однажды, разозлившись, он выкрикнул мне, что если я буду себя плохо вести, то у меня рот вообще исчезнет и даже кривого рта не останется), а у кого-то щи пустые – всё зависит от климата, культуры и религии.
Эти темы мы с Полиной подробно в прошлом году разбирали, когда я её попросил объяснить в чём разница между Израилем и Россией, так как по её Инстаграму особой разницы не заметно.
Между тем, не так уж и много подруг Полины могут похвастаться, что были в России, тем более, на Урале.
– Так что это твой эксклюзив, которым ты могла бы пользоваться, то есть хвалиться и привлекать чужое внимание…
После этого Полина вывесила с Инстаграме видео с проливным дождём, чёрным небом, затянутым тучами, поверх которых она нацепила хэштэг «+15» и рожицу с преувеличенными глазами-блюдцами, а так же задумалась о том, что в России очень много темной одежды и совсем мало велосипедистов.
Сегодня, когда после грозы, всей толпой (даже Даня оторвался от мультиков, чтобы помогать толкать коляску с Микой) ходили в аптеку, Поля боялась не успеть к закрытию, ведь пятница, вечер, Шабат на носу!
И, действительно, среднеазиатские лоточники, к которым мы зачастили за сахарными помидорами, сворачивали торговлю, так что направление Посиной мысли было понятным.
Однако, «ложные друзья переводчика», основанные на ложном фундаменте, приводят к неправильным выводам.
Так вышло, что на том же самом месте, где, с неделю назад, я рассказывал Поле как СССР строил коммунизм (салон красоты «АМЗонка», что напротив остановки сороковой маршрутки), сегодня, начиная с Авраама и Сары (а потом даже и раньше – с сотворения мира) объяснять, чем религии отличаются друг от друга. Ну, да, примерно так же как климаты.
Пося, конечно, верила, но с большим трудом. То, что Шабат есть только в одной стране мира стало для неё фундаментальным открытием. Я сужу об этом по её финальному вопросу, который был для неё последним шажком в бездну.
– Значит и в Америке Шабата тоже нет?
Америка в их семье занимает особое место – в ней познакомились папа и мама, в Америку уехали прабабушка и прадедушка, наконец, в Америку достаточно часто ездят то дедушка, то папа, из-за чего, по всей вероятности, она автоматически представляется плавным продолжением Рамат-Гана.
Пока мы шли с Микаэлем и Данелем на спортплощадку, Даня крутил в руках двух транформеров, демонстрируя как из роботов они превращаются в автомобили. Пущей сохранности ради, он упрятал их на днище коляски, так как детская площадка – место непредсказуемое и мало ли что. Ну, и слушал меня про глухонемых.
Они его совершенно не заинтересовали, хотя когда я указал на женщин, вопивших руками, он, вероятно, из вежливости, проследил за моим взглядом. Но что ему Гекуба, когда рядом – сложносочинённая горка, плавно переходящая в мостик, качающийся под ногами, который заканчивается трубой и скобами, по которым можно спускаться, подобно скалолазу.Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Зуб у Мики вылез (первый сверху, а не внизу, рядом с передними, как я ждал), температура прошла и мы поехали, взяв с собой Даню, на спортивную площадку.
Ближайшая к нам – в квартале «Глухарей», где три дома, треугольником поставленные на задах «глухонемой фабрики», ещё с советских времен населялись активно жестикулирующими людьми.
Их теперь, правда, поубавилось (к тому же, фабрику давным-давно закрыли, теперь в ней фитнес-центр, шиномонтаж и две кондитерские), хотя, когда идёшь в «Магнит» или возвращаешься из города на маршрутке и идёшь мимо тихих девятиэтажек, на лавочках возле их подъездов всегда тусуются молчаливые люди, экономно машущие руками и перебирающие пальцами незримую азбуку.
Из-за чего я и начал готовить Даню заранее, мол, видишь, три бабы стоят и руками шевелят, точно ветер деревьям листья перебирает? Так вот это они разговаривают так, потому что друг друга не слышат, а если слышат, то ничего громко сказать не могут – рот у них иначе, не так, как у нас с тобой, Данечка, устроен.
И, вообще, все люди разные, у кого-то и рот набок (тут Даня ухмыляется, так как мой рот у него отдельный интерес вызывает, однажды, разозлившись, он выкрикнул мне, что если я буду себя плохо вести, то у меня рот вообще исчезнет и даже кривого рта не останется), а у кого-то щи пустые – всё зависит от климата, культуры и религии.
Эти темы мы с Полиной подробно в прошлом году разбирали, когда я её попросил объяснить в чём разница между Израилем и Россией, так как по её Инстаграму особой разницы не заметно.
Между тем, не так уж и много подруг Полины могут похвастаться, что были в России, тем более, на Урале.
– Так что это твой эксклюзив, которым ты могла бы пользоваться, то есть хвалиться и привлекать чужое внимание…
После этого Полина вывесила с Инстаграме видео с проливным дождём, чёрным небом, затянутым тучами, поверх которых она нацепила хэштэг «+15» и рожицу с преувеличенными глазами-блюдцами, а так же задумалась о том, что в России очень много темной одежды и совсем мало велосипедистов.
Сегодня, когда после грозы, всей толпой (даже Даня оторвался от мультиков, чтобы помогать толкать коляску с Микой) ходили в аптеку, Поля боялась не успеть к закрытию, ведь пятница, вечер, Шабат на носу!
И, действительно, среднеазиатские лоточники, к которым мы зачастили за сахарными помидорами, сворачивали торговлю, так что направление Посиной мысли было понятным.
Однако, «ложные друзья переводчика», основанные на ложном фундаменте, приводят к неправильным выводам.
Так вышло, что на том же самом месте, где, с неделю назад, я рассказывал Поле как СССР строил коммунизм (салон красоты «АМЗонка», что напротив остановки сороковой маршрутки), сегодня, начиная с Авраама и Сары (а потом даже и раньше – с сотворения мира) объяснять, чем религии отличаются друг от друга. Ну, да, примерно так же как климаты.
Пося, конечно, верила, но с большим трудом. То, что Шабат есть только в одной стране мира стало для неё фундаментальным открытием. Я сужу об этом по её финальному вопросу, который был для неё последним шажком в бездну.
– Значит и в Америке Шабата тоже нет?
Америка в их семье занимает особое место – в ней познакомились папа и мама, в Америку уехали прабабушка и прадедушка, наконец, в Америку достаточно часто ездят то дедушка, то папа, из-за чего, по всей вероятности, она автоматически представляется плавным продолжением Рамат-Гана.
Пока мы шли с Микаэлем и Данелем на спортплощадку, Даня крутил в руках двух транформеров, демонстрируя как из роботов они превращаются в автомобили. Пущей сохранности ради, он упрятал их на днище коляски, так как детская площадка – место непредсказуемое и мало ли что. Ну, и слушал меня про глухонемых.
Они его совершенно не заинтересовали, хотя когда я указал на женщин, вопивших руками, он, вероятно, из вежливости, проследил за моим взглядом. Но что ему Гекуба, когда рядом – сложносочинённая горка, плавно переходящая в мостик, качающийся под ногами, который заканчивается трубой и скобами, по которым можно спускаться, подобно скалолазу.
Оргия толерантности в глухонемых "Глухарях". Повсеместный Шабат и кактус вместо роз и репейника
lj_paslen
14-07-2017 23:54
Зуб у Мики вылез (первый сверху, а не внизу, рядом с передними, как я ждал), температура прошла и мы поехали, взяв с собой Даню, на спортивную площадку.
Ближайшая к нам – в квартале «Глухарей», где три дома, треугольником поставленные на задах «глухонемой фабрики», ещё с советских времен населялись активно жестикулирующими людьми.
Их теперь, правда, поубавилось (к тому же, фабрику давным-давно закрыли, теперь в ней фитнес-центр, шиномонтаж и две кондитерские), хотя, когда идёшь в «Магнит» или возвращаешься из города на маршрутке и идёшь мимо тихих девятиэтажек, на лавочках возле их подъездов всегда тусуются молчаливые люди, экономно машущие руками и перебирающие пальцами незримую азбуку.
Из-за чего я и начал готовить Даню заранее, мол, видишь, три бабы стоят и руками шевелят, точно ветер деревьям листья перебирает? Так вот это они разговаривают так, потому что друг друга не слышат, а если слышат, то ничего громко сказать не могут – рот у них иначе, не так, как у нас с тобой, Данечка, устроен.
И, вообще, все люди разные, у кого-то и рот набок (тут Даня ухмыляется, так как мой рот у него отдельный интерес вызывает, однажды, разозлившись, он выкрикнул мне, что если я буду себя плохо вести, то у меня рот вообще исчезнет и даже кривого рта не останется), а у кого-то щи пустые – всё зависит от климата, культуры и религии.
Эти темы мы с Полиной подробно в прошлом году разбирали, когда я её попросил объяснить в чём разница между Израилем и Россией, так как по её Инстаграму особой разницы не заметно.
Между тем, не так уж и много подруг Полины могут похвастаться, что были в России, тем более, на Урале.
– Так что это твой эксклюзив, которым ты могла бы пользоваться, то есть хвалиться и привлекать чужое внимание…
После этого Полина вывесила с Инстаграме видео с проливным дождём, чёрным небом, затянутым тучами, поверх которых она нацепила хэштэг «+15» и рожицу с преувеличенными глазами-блюдцами, а так же задумалась о том, что в России очень много темной одежды и совсем мало велосипедистов.
Сегодня, когда после грозы, всей толпой (даже Даня оторвался от мультиков, чтобы помогать толкать коляску с Микой) ходили в аптеку, Поля боялась не успеть к закрытию, ведь пятница, вечер, Шабат на носу!
И, действительно, среднеазиатские лоточники, к которым мы зачастили за сахарными помидорами, сворачивали торговлю, так что направление Посиной мысли было понятным.
Однако, «ложные друзья переводчика», основанные на ложном фундаменте, приводят к неправильным выводам.
Так вышло, что на том же самом месте, где, с неделю назад, я рассказывал Поле как СССР строил коммунизм (салон красоты «АМЗонка», что напротив остановки сороковой маршрутки), сегодня, начиная с Авраама и Сары (а потом даже и раньше – с сотворения мира) объяснять, чем религии отличаются друг от друга. Ну, да, примерно так же как климаты.
Пося, конечно, верила, но с большим трудом. То, что Шабат есть только в одной стране мира стало для неё фундаментальным открытием. Я сужу об этом по её финальному вопросу, который был для неё последним шажком в бездну.
– Значит и в Америке Шабата тоже нет?
Америка в их семье занимает особое место – в ней познакомились папа и мама, в Америку уехали прабабушка и прадедушка, наконец, в Америку достаточно часто ездят то дедушка, то папа, из-за чего, по всей вероятности, она автоматически представляется плавным продолжением Рамат-Гана.
Пока мы шли с Микаэлем и Данелем на спортплощадку, Даня крутил в руках двух транформеров, демонстрируя как из роботов они превращаются в автомобили. Пущей сохранности ради, он упрятал их на днище коляски, так как детская площадка – место непредсказуемое и мало ли что. Ну, и слушал меня про глухонемых.
Они его совершенно не заинтересовали, хотя когда я указал на женщин, вопивших руками, он, вероятно, из вежливости, проследил за моим взглядом. Но что ему Гекуба, когда рядом – сложносочинённая горка, плавно переходящая в мостик, качающийся под ногами, который заканчивается трубой и скобами, по которым можно спускаться, подобно скалолазу.Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Зуб у Мики вылез (первый сверху, а не внизу, рядом с передними, как я ждал), температура прошла и мы поехали, взяв с собой Даню, на спортивную площадку.
Ближайшая к нам – в квартале «Глухарей», где три дома, треугольником поставленные на задах «глухонемой фабрики», ещё с советских времен населялись активно жестикулирующими людьми.
Их теперь, правда, поубавилось (к тому же, фабрику давным-давно закрыли, теперь в ней фитнес-центр, шиномонтаж и две кондитерские), хотя, когда идёшь в «Магнит» или возвращаешься из города на маршрутке и идёшь мимо тихих девятиэтажек, на лавочках возле их подъездов всегда тусуются молчаливые люди, экономно машущие руками и перебирающие пальцами незримую азбуку.
Из-за чего я и начал готовить Даню заранее, мол, видишь, три бабы стоят и руками шевелят, точно ветер деревьям листья перебирает? Так вот это они разговаривают так, потому что друг друга не слышат, а если слышат, то ничего громко сказать не могут – рот у них иначе, не так, как у нас с тобой, Данечка, устроен.
И, вообще, все люди разные, у кого-то и рот набок (тут Даня ухмыляется, так как мой рот у него отдельный интерес вызывает, однажды, разозлившись, он выкрикнул мне, что если я буду себя плохо вести, то у меня рот вообще исчезнет и даже кривого рта не останется), а у кого-то щи пустые – всё зависит от климата, культуры и религии.
Эти темы мы с Полиной подробно в прошлом году разбирали, когда я её попросил объяснить в чём разница между Израилем и Россией, так как по её Инстаграму особой разницы не заметно.
Между тем, не так уж и много подруг Полины могут похвастаться, что были в России, тем более, на Урале.
– Так что это твой эксклюзив, которым ты могла бы пользоваться, то есть хвалиться и привлекать чужое внимание…
После этого Полина вывесила с Инстаграме видео с проливным дождём, чёрным небом, затянутым тучами, поверх которых она нацепила хэштэг «+15» и рожицу с преувеличенными глазами-блюдцами, а так же задумалась о том, что в России очень много темной одежды и совсем мало велосипедистов.
Сегодня, когда после грозы, всей толпой (даже Даня оторвался от мультиков, чтобы помогать толкать коляску с Микой) ходили в аптеку, Поля боялась не успеть к закрытию, ведь пятница, вечер, Шабат на носу!
И, действительно, среднеазиатские лоточники, к которым мы зачастили за сахарными помидорами, сворачивали торговлю, так что направление Посиной мысли было понятным.
Однако, «ложные друзья переводчика», основанные на ложном фундаменте, приводят к неправильным выводам.
Так вышло, что на том же самом месте, где, с неделю назад, я рассказывал Поле как СССР строил коммунизм (салон красоты «АМЗонка», что напротив остановки сороковой маршрутки), сегодня, начиная с Авраама и Сары (а потом даже и раньше – с сотворения мира) объяснять, чем религии отличаются друг от друга. Ну, да, примерно так же как климаты.
Пося, конечно, верила, но с большим трудом. То, что Шабат есть только в одной стране мира стало для неё фундаментальным открытием. Я сужу об этом по её финальному вопросу, который был для неё последним шажком в бездну.
– Значит и в Америке Шабата тоже нет?
Америка в их семье занимает особое место – в ней познакомились папа и мама, в Америку уехали прабабушка и прадедушка, наконец, в Америку достаточно часто ездят то дедушка, то папа, из-за чего, по всей вероятности, она автоматически представляется плавным продолжением Рамат-Гана.
Пока мы шли с Микаэлем и Данелем на спортплощадку, Даня крутил в руках двух транформеров, демонстрируя как из роботов они превращаются в автомобили. Пущей сохранности ради, он упрятал их на днище коляски, так как детская площадка – место непредсказуемое и мало ли что. Ну, и слушал меня про глухонемых.
Они его совершенно не заинтересовали, хотя когда я указал на женщин, вопивших руками, он, вероятно, из вежливости, проследил за моим взглядом. Но что ему Гекуба, когда рядом – сложносочинённая горка, плавно переходящая в мостик, качающийся под ногами, который заканчивается трубой и скобами, по которым можно спускаться, подобно скалолазу.