Мои твиты
lj_paslen
11-08-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 19:43: Трагедия жизни не в том, что мы умираем, но в том, что умираем неудовлетворенными.
- Чт, 19:43: День отлёта/прилёта обычно мы тратим на себя, чтобы выпасть из ритма и приостановится. Раз уж ни на что другое этот день не способен.
- Чт, 19:44: Так месяцы становятся полустанками, которые мы без оглядки покидаем. Станции, куда вернуться уже нельзя.
Мои твиты
lj_paslen
07-08-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:35: Против часовой стрелки. 71 фотография Северка на макушке лета https://t.co/gY7vZLnVLo
- Вс, 21:32: Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской https://t.co/YGmkhkaWCY
- Вс, 22:42: В сенях мама поставила ведра с яблоневой падалицей для аромата.Вступаешь в сладкий запах, словно кто-то с комнатным кондиционером переборщил
Мои твиты
lj_paslen
07-08-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:35: Против часовой стрелки. 71 фотография Северка на макушке лета https://t.co/gY7vZLnVLo
- Вс, 21:32: Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской https://t.co/YGmkhkaWCY
- Вс, 22:42: В сенях мама поставила ведра с яблоневой падалицей для аромата.Вступаешь в сладкий запах, словно кто-то с комнатным кондиционером переборщил
Мои твиты
lj_paslen
07-08-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:35: Против часовой стрелки. 71 фотография Северка на макушке лета https://t.co/gY7vZLnVLo
- Вс, 21:32: Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской https://t.co/YGmkhkaWCY
- Вс, 22:42: В сенях мама поставила ведра с яблоневой падалицей для аромата.Вступаешь в сладкий запах, словно кто-то с комнатным кондиционером переборщил
Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской
lj_paslen
06-08-2017 21:32
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полнотыЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полноты
Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской
lj_paslen
06-08-2017 21:32
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полнотыЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полноты
Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской
lj_paslen
06-08-2017 21:32
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полнотыЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полноты
Игра в XVIII век и страхи: полиции, шаровой молнии, тв, медведя и волка, а так же парикмахерской
lj_paslen
06-08-2017 21:32
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полнотыЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Вечером, около одиннадцати, оглушающе позвонили в домофон. Да, он у нас громкий, звенит на все этажи, а вечером, когда посёлок погружается в дремоту, кажется уже просто оглушающим. На моей памяти первый раз кто-то позвонил когда уже затемно.
Новый, можно сказать, опыт мобилизации, тем более, что Лена только что уложила Мику (малыш недомогает, у него режется два передних верхних зуба) спать – и все расслабились.
Возмущенная Лена идёт к аппарату, а в нём полицаи отражаются. Фуражки их эмблематические. Так что обматерить незванщиков не вышло. Вообще непонятно зачем заезжали – поздно и бестолково: просили, чтобы Лена поехала завтра в районное управление на Манакова,2, где она уже один важный день потеряла, теперь - для подписания каких-то бумаг.
– Ну, а твой украденный телефон-то они тебе отдали?
– Да, какое там, говорят, что ищем. Осуществляем розыскные мероприятия.
– Так они и не найдут ничего. А тогда зачем оно всё?
Говорю Лене, чтобы не ехала, так как снова кучу времени потеряет и ничего не добьётся. Современные институты вывернуты наизнанку и давно не осуществляют своих прямых функций, так как всё подменено бюрократией и отчётностью, то есть видимостью.
Полицейские, тем не менее, приехали утром и отвезли Лену с Полиной («сопротивление бесполезно») на Манакова, где были предельно вежливы и корректны («обращались со мной как будто я – жена Путина», сказала Лена), попросили написать бумагу о том, что потерпевшая претензий к ним не имеет (что и требовалось доказать) и, для обратной дороги, вызвались вызвать такси.
Спрашиваю Полю, которая регулярно патрулирует Рамат-Ган в составе полицейского патруля, сильно ли отличаются участки в России и в Израиле.
Для затравки процитировал ей «Незнайку в Солнечном городе» (подготовился) с описанием милицейского отделения: «Здесь он увидел ещё одного милиционера, который сидел на круглом, вертящемся стуле перед пультом управления с разными выключателями, рубильниками, микрофонами и громкоговорителями. Над пультом в четыре ряда были помещены пятьдесят два шаровидных телевизионных экрана, на которых, как в зеркальных шарах, отражались пятьдесят два городских перекрёстка вместе с домами, движущимися машинами, пешеходами и всем, что могло быть на улице…»
Оторвавшись от айфона, Поля засмеялась, да так бурно, что долго не могла остановиться (смех у неё очень близко, Пося смешлива и заливается так, что её хочется смешить дальше).
– Там же все такое бедное и обшарпанное как подвал в котором бездонные живут...
Поле трудно было подобрать правильные русские слова, чтобы описать своё впечатление от русского участка. Баба Нина, вернувшись с поминок Вали Наумовой (в церковь они с тётечкой не поехали, так как у каждой дома дела) тоже особенно много не рассказывала – пока ждали Лену, нужно было водиться с Мики. Она посадила его в коляску и пошла под тополь, к песочнице.
– Как там мама? – Осторожно поинтересовался мой папа и её муж.
– Молчит, видимо устала на похоронах и поминках.
– Я всё слышу. Ничего я не устала. Все прошло спокойно и так, как надо. Были все родственники.
Меня, честно говоря, поразило её деловое настроение. Никакой драмы, никаких сильных эмоций и, тем более, заламывания рук – уход двоюродной сестры мама восприняла как важную родственную обязанность, от которой нельзя скрыться, но проникаться ей особенно тоже не нужно, жить мешает.
Вот ходи и гадай, или это с возрастом связано, когда люди безвозвратно исчезают один за другим и с этим ничего не поделать, или с отношением к конкретной Вале, которая уже давным-давно никого не узнавала, а как выбралась из квартиры на лестничную клетку, где без памяти упала – никто понять не может.
Скорее всего, «виноваты» разные причины, всего по чуть-чуть и так важно, что рядом под боком ползает Микаэль, требующий ежесекундного внимания.
Тут не до хандры, не до стихийного экзистенциализма. Один Даня, человек-шум или попросту «Журчалка», чего стоит.
Интересно, конечно, наша «галашка» устроена: вот Поля уехала с ночевой к Легостаевым и сразу баланс, выстраивающийся весь последний месяц, дал крен, сразу возникла ощутимая, постоянно мерцающая брешь и нехватка, точно ладонь лишилась одного пальца.
Не представляю, как Лена выдерживает такой режим круглогодично. Для меня-то это, скорее, временная игра и модель максимальной наполненности людьми и делами – той самой полноты
Против часовой стрелки. 71 фотография Северка на макушке лета
lj_paslen
06-08-2017 13:35
Летом я дважды прерывался и выпадал из настоящего - ездил на Северозапад сначала с Олей, высоко оценившей "Красную кнопку", а затем, две недели спустя, чтобы встретиться там с Лерой и Петровной: исчерпав возможности собственного взгляда, я призвал "экспертов со стороны" - людей близких и понимающих, причем не только меня, но и контекст - ландшафт не только природный, но и социальный.
Советский Союз был травмой, наваждением, всплывающем во снах - тюрьма обязана сниться освобождённым как берег отчаянья и отталкивания, который никуда не делся, хотя его более не существует. Набокова и прочих сибаритов, тоскующих по золотому веку, изгоняли из Рая, всех нас изгнали из Ада, но, оказывается, что знаки неважны, существенны только лишения, схожие с полной обнажённостью. Со сдиранием кожи, которую мы стараемся нарастить всё время оставшейся жизни.
Горизонтальную стелу красного цвета, маркирующую начало "Комсомольского проспекта" я помню с выпуклыми, объемными буквами, выступавшими за границы знака. Теперь они "нарисованные" плоские, как нынешнее время плоских ощущений против богатства тех, теперь недоступных. Вырастать и означает упрощаться, терять глубину формы.
Отношения притяжения и отталкивания создают бессмысленного тяни-толкая, дергающегося в разные стороны как в новомодных видеоклипах с технологиями "раз-два".
Случайно, а теперь кажется, что неслучайно второй летний хадж на Северок прошёлся по тем же местам, что и первый, но в обратном порядке, как бы стирая то, что наговорила мне Оля: с Лерой и Петровной, так получается, мы шли против часовой стрелки.
Прямо на закат. Который затушил дождь две недели спустя.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Летом я дважды прерывался и выпадал из настоящего - ездил на Северозапад сначала с Олей, высоко оценившей "Красную кнопку", а затем, две недели спустя, чтобы встретиться там с Лерой и Петровной: исчерпав возможности собственного взгляда, я призвал "экспертов со стороны" - людей близких и понимающих, причем не только меня, но и контекст - ландшафт не только природный, но и социальный.
Советский Союз был травмой, наваждением, всплывающем во снах - тюрьма обязана сниться освобождённым как берег отчаянья и отталкивания, который никуда не делся, хотя его более не существует. Набокова и прочих сибаритов, тоскующих по золотому веку, изгоняли из Рая, всех нас изгнали из Ада, но, оказывается, что знаки неважны, существенны только лишения, схожие с полной обнажённостью. Со сдиранием кожи, которую мы стараемся нарастить всё время оставшейся жизни.
Горизонтальную стелу красного цвета, маркирующую начало "Комсомольского проспекта" я помню с выпуклыми, объемными буквами, выступавшими за границы знака. Теперь они "нарисованные" плоские, как нынешнее время плоских ощущений против богатства тех, теперь недоступных. Вырастать и означает упрощаться, терять глубину формы.
Отношения притяжения и отталкивания создают бессмысленного тяни-толкая, дергающегося в разные стороны как в новомодных видеоклипах с технологиями "раз-два".
Случайно, а теперь кажется, что неслучайно второй летний хадж на Северок прошёлся по тем же местам, что и первый, но в обратном порядке, как бы стирая то, что наговорила мне Оля: с Лерой и Петровной, так получается, мы шли против часовой стрелки.
Прямо на закат. Который затушил дождь две недели спустя.
Против часовой стрелки. 71 фотография Северка на макушке лета
lj_paslen
06-08-2017 13:35
Летом я дважды прерывался и выпадал из настоящего - ездил на Северозапад сначала с Олей, высоко оценившей "Красную кнопку", а затем, две недели спустя, чтобы встретиться там с Лерой и Петровной: исчерпав возможности собственного взгляда, я призвал "экспертов со стороны" - людей близких и понимающих, причем не только меня, но и контекст - ландшафт не только природный, но и социальный.
Советский Союз был травмой, наваждением, всплывающем во снах - тюрьма обязана сниться освобождённым как берег отчаянья и отталкивания, который никуда не делся, хотя его более не существует. Набокова и прочих сибаритов, тоскующих по золотому веку, изгоняли из Рая, всех нас изгнали из Ада, но, оказывается, что знаки неважны, существенны только лишения, схожие с полной обнажённостью. Со сдиранием кожи, которую мы стараемся нарастить всё время оставшейся жизни.
Горизонтальную стелу красного цвета, маркирующую начало "Комсомольского проспекта" я помню с выпуклыми, объемными буквами, выступавшими за границы знака. Теперь они "нарисованные" плоские, как нынешнее время плоских ощущений против богатства тех, теперь недоступных. Вырастать и означает упрощаться, терять глубину формы.
Отношения притяжения и отталкивания создают бессмысленного тяни-толкая, дергающегося в разные стороны как в новомодных видеоклипах с технологиями "раз-два".
Случайно, а теперь кажется, что неслучайно второй летний хадж на Северок прошёлся по тем же местам, что и первый, но в обратном порядке, как бы стирая то, что наговорила мне Оля: с Лерой и Петровной, так получается, мы шли против часовой стрелки.
Прямо на закат. Который затушил дождь две недели спустя.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Летом я дважды прерывался и выпадал из настоящего - ездил на Северозапад сначала с Олей, высоко оценившей "Красную кнопку", а затем, две недели спустя, чтобы встретиться там с Лерой и Петровной: исчерпав возможности собственного взгляда, я призвал "экспертов со стороны" - людей близких и понимающих, причем не только меня, но и контекст - ландшафт не только природный, но и социальный.
Советский Союз был травмой, наваждением, всплывающем во снах - тюрьма обязана сниться освобождённым как берег отчаянья и отталкивания, который никуда не делся, хотя его более не существует. Набокова и прочих сибаритов, тоскующих по золотому веку, изгоняли из Рая, всех нас изгнали из Ада, но, оказывается, что знаки неважны, существенны только лишения, схожие с полной обнажённостью. Со сдиранием кожи, которую мы стараемся нарастить всё время оставшейся жизни.
Горизонтальную стелу красного цвета, маркирующую начало "Комсомольского проспекта" я помню с выпуклыми, объемными буквами, выступавшими за границы знака. Теперь они "нарисованные" плоские, как нынешнее время плоских ощущений против богатства тех, теперь недоступных. Вырастать и означает упрощаться, терять глубину формы.
Отношения притяжения и отталкивания создают бессмысленного тяни-толкая, дергающегося в разные стороны как в новомодных видеоклипах с технологиями "раз-два".
Случайно, а теперь кажется, что неслучайно второй летний хадж на Северок прошёлся по тем же местам, что и первый, но в обратном порядке, как бы стирая то, что наговорила мне Оля: с Лерой и Петровной, так получается, мы шли против часовой стрелки.
Прямо на закат. Который затушил дождь две недели спустя.
Против часовой стрелки. 71 фотография Северка на макушке лета
lj_paslen
06-08-2017 13:35
Летом я дважды прерывался и выпадал из настоящего - ездил на Северозапад сначала с Олей, высоко оценившей "Красную кнопку", а затем, две недели спустя, чтобы встретиться там с Лерой и Петровной: исчерпав возможности собственного взгляда, я призвал "экспертов со стороны" - людей близких и понимающих, причем не только меня, но и контекст - ландшафт не только природный, но и социальный.
Советский Союз был травмой, наваждением, всплывающем во снах - тюрьма обязана сниться освобождённым как берег отчаянья и отталкивания, который никуда не делся, хотя его более не существует. Набокова и прочих сибаритов, тоскующих по золотому веку, изгоняли из Рая, всех нас изгнали из Ада, но, оказывается, что знаки неважны, существенны только лишения, схожие с полной обнажённостью. Со сдиранием кожи, которую мы стараемся нарастить всё время оставшейся жизни.
Горизонтальную стелу красного цвета, маркирующую начало "Комсомольского проспекта" я помню с выпуклыми, объемными буквами, выступавшими за границы знака. Теперь они "нарисованные" плоские, как нынешнее время плоских ощущений против богатства тех, теперь недоступных. Вырастать и означает упрощаться, терять глубину формы.
Отношения притяжения и отталкивания создают бессмысленного тяни-толкая, дергающегося в разные стороны как в новомодных видеоклипах с технологиями "раз-два".
Случайно, а теперь кажется, что неслучайно второй летний хадж на Северок прошёлся по тем же местам, что и первый, но в обратном порядке, как бы стирая то, что наговорила мне Оля: с Лерой и Петровной, так получается, мы шли против часовой стрелки.
Прямо на закат. Который затушил дождь две недели спустя.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Летом я дважды прерывался и выпадал из настоящего - ездил на Северозапад сначала с Олей, высоко оценившей "Красную кнопку", а затем, две недели спустя, чтобы встретиться там с Лерой и Петровной: исчерпав возможности собственного взгляда, я призвал "экспертов со стороны" - людей близких и понимающих, причем не только меня, но и контекст - ландшафт не только природный, но и социальный.
Советский Союз был травмой, наваждением, всплывающем во снах - тюрьма обязана сниться освобождённым как берег отчаянья и отталкивания, который никуда не делся, хотя его более не существует. Набокова и прочих сибаритов, тоскующих по золотому веку, изгоняли из Рая, всех нас изгнали из Ада, но, оказывается, что знаки неважны, существенны только лишения, схожие с полной обнажённостью. Со сдиранием кожи, которую мы стараемся нарастить всё время оставшейся жизни.
Горизонтальную стелу красного цвета, маркирующую начало "Комсомольского проспекта" я помню с выпуклыми, объемными буквами, выступавшими за границы знака. Теперь они "нарисованные" плоские, как нынешнее время плоских ощущений против богатства тех, теперь недоступных. Вырастать и означает упрощаться, терять глубину формы.
Отношения притяжения и отталкивания создают бессмысленного тяни-толкая, дергающегося в разные стороны как в новомодных видеоклипах с технологиями "раз-два".
Случайно, а теперь кажется, что неслучайно второй летний хадж на Северок прошёлся по тем же местам, что и первый, но в обратном порядке, как бы стирая то, что наговорила мне Оля: с Лерой и Петровной, так получается, мы шли против часовой стрелки.
Прямо на закат. Который затушил дождь две недели спустя.
Северок глазами Леры и Надежды Петровны. Августовский хадж в необщее прошлое
lj_paslen
05-08-2017 15:29
Пока ехал на Северок, сгустились тучи – садился в маршрутку, надев тёмные шпионские очки, примерно в районе Чекушки (Чайковского) на лоб автобусу упали первые капли, далее понеслась круговерть.
Я еще на перекрёстке Свердловского проспекта и улицы Воровского вглядывался в фиолетовую даль городской перспективы, мысленно сетуя на загазованность – она у нас обычно всегда темнее близи, так как, если едешь из нашего посёлка в сторону центра, рано или поздно плавно въезжаешь в предгорья ЧМЗ, где всегда смог.
Но на этот раз («...ради нашей встречи, мадам...») вышел именно дождь, сломавший все мои планы – я же хотел выйти на Красного Урала, чтобы пройтись через свой двор, так как шёл я в школьную библиотеку к Петровне, а у неё гостит Лерка, до субботы (до сего-дня!) приехавшая в Россию из своих густых баварских лесов.
Значит, обратно мы пойдём вместе и в другую сторону (так оно и вышло – прошвырнувшись по Комсомольскому проспекту, на перекрестке у «отеля Виктория» перешли на Молодогвардейцев, по которой спустились до Братьев Каширина, где на нас снова накапало, то есть, проделали путь прямо противоположный нашей июльской прогулке с Олей, точно шли против часовой стрелки), так как Петровна после работы домой потянется и в «свой» [бывший] двор (написать «в свой дом» я не решился) я уже не попаду.
Но ливень, нагнавший свежести и даже сказочного морозки, вышел безжалостным, из-за чего я решил выйти не на Красного Урала, но на «Кинотеатре Победа» («Кино в нём уже давно не показывают, – уточнила Петровна, когда мы потом проходили мимо. – Один «Макдоналдс» только и остался…»), чтобы если и бежать под дождём, то бежать в школу целенаправленно и по прямой, вымокнуть меньше, хотя в моей ситуации «мёртвых стен» (то, что я называю «синдромом Монтеня», ну, или Помпей) любая тактильность – лишь в плюс.
Потому что ты уже давно не можешь пробиться здесь внутрь «жилищного фонда», к реальным излучениям реальных людей, запертых внутри конкретных квартир – место, где ты когда-то рос, отныне закрыто, запаяно и не пускает в себя, как бы ты ни старался.
Тем более, что ты не старался, не стараешься и не будешь стараться – эта жизнь более недоступна и именно в этом заключена её травмирующая привлекательность, сукровицей проступающая в будничных снах.
Любой туристический объект существует по расписанию – как внутреннему («часы работы»), так и внешнему, твоему, завися от того сколько времени ты на него положишь (пишу и вижу внутренним взором подходы к «Саграда Фамилия»): его с собой не унесёшь, даже если зафотографируешь в усмерть.
Радует (волнует, привлекает, манит) то, что нельзя забрать, то, что отдельно. Мой Северок превратился в такую персональную Мекку, невидимую и непостигаемую со стороны: только моя интенция наделяет эти кварталы ещё одним, дополнительным измерением.
Собственно, моя текстуальная активность как раз и направлена на проявление этого отношения – как примера множества (сколько людей, столько и ситуативных отношений) умозрительных связей жителей или гостей с тем, что стоит тут.
Без меня народ неполный, но только я могу сделать ностальгию (или что это там) видимой, ставшей фактом материального мира.
А дождь, загнавший меня в книжный магазин (где я однажды купил «Грозовой перевал» - да-да, через посещение книжного и библиотеки можно привить своему тексту какую угодно интертекстуальность, но я этого делать не стану, отспекулировал уже, сколько ж можно) грозовыми всполохами до конца ливня (я попросил водителя маршрутки остановиться не там, где он обычно останавливается, но проехать чуть дальше, чтобы можно было выпорхнуть из транспортного средства под вместительный навес, где уже кучковалось с десяток земляков) приближал ситуацию к полевой.
Он ведь не был запланирован, сломал мои планы, трогал меня сквозь одежду и вообще радовал аутентичностью – можно было представить, что я не теперь, но тогда, в обстоятельствах, финал которых (или же, хотя бы ежедневный извод) непредсказуем.
Хадж в туризм превращает именно предсказуемость – тратишь время, выделенное на объект, чтобы далее пойти дальше – к другим, точно таким же (не точно таким же) памятникам чего угодно, тогда как жизнь всегда разомкнута вЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пока ехал на Северок, сгустились тучи – садился в маршрутку, надев тёмные шпионские очки, примерно в районе Чекушки (Чайковского) на лоб автобусу упали первые капли, далее понеслась круговерть.
Я еще на перекрёстке Свердловского проспекта и улицы Воровского вглядывался в фиолетовую даль городской перспективы, мысленно сетуя на загазованность – она у нас обычно всегда темнее близи, так как, если едешь из нашего посёлка в сторону центра, рано или поздно плавно въезжаешь в предгорья ЧМЗ, где всегда смог.
Но на этот раз («...ради нашей встречи, мадам...») вышел именно дождь, сломавший все мои планы – я же хотел выйти на Красного Урала, чтобы пройтись через свой двор, так как шёл я в школьную библиотеку к Петровне, а у неё гостит Лерка, до субботы (до сего-дня!) приехавшая в Россию из своих густых баварских лесов.
Значит, обратно мы пойдём вместе и в другую сторону (так оно и вышло – прошвырнувшись по Комсомольскому проспекту, на перекрестке у «отеля Виктория» перешли на Молодогвардейцев, по которой спустились до Братьев Каширина, где на нас снова накапало, то есть, проделали путь прямо противоположный нашей июльской прогулке с Олей, точно шли против часовой стрелки), так как Петровна после работы домой потянется и в «свой» [бывший] двор (написать «в свой дом» я не решился) я уже не попаду.
Но ливень, нагнавший свежести и даже сказочного морозки, вышел безжалостным, из-за чего я решил выйти не на Красного Урала, но на «Кинотеатре Победа» («Кино в нём уже давно не показывают, – уточнила Петровна, когда мы потом проходили мимо. – Один «Макдоналдс» только и остался…»), чтобы если и бежать под дождём, то бежать в школу целенаправленно и по прямой, вымокнуть меньше, хотя в моей ситуации «мёртвых стен» (то, что я называю «синдромом Монтеня», ну, или Помпей) любая тактильность – лишь в плюс.
Потому что ты уже давно не можешь пробиться здесь внутрь «жилищного фонда», к реальным излучениям реальных людей, запертых внутри конкретных квартир – место, где ты когда-то рос, отныне закрыто, запаяно и не пускает в себя, как бы ты ни старался.
Тем более, что ты не старался, не стараешься и не будешь стараться – эта жизнь более недоступна и именно в этом заключена её травмирующая привлекательность, сукровицей проступающая в будничных снах.
Любой туристический объект существует по расписанию – как внутреннему («часы работы»), так и внешнему, твоему, завися от того сколько времени ты на него положишь (пишу и вижу внутренним взором подходы к «Саграда Фамилия»): его с собой не унесёшь, даже если зафотографируешь в усмерть.
Радует (волнует, привлекает, манит) то, что нельзя забрать, то, что отдельно. Мой Северок превратился в такую персональную Мекку, невидимую и непостигаемую со стороны: только моя интенция наделяет эти кварталы ещё одним, дополнительным измерением.
Собственно, моя текстуальная активность как раз и направлена на проявление этого отношения – как примера множества (сколько людей, столько и ситуативных отношений) умозрительных связей жителей или гостей с тем, что стоит тут.
Без меня народ неполный, но только я могу сделать ностальгию (или что это там) видимой, ставшей фактом материального мира.
А дождь, загнавший меня в книжный магазин (где я однажды купил «Грозовой перевал» - да-да, через посещение книжного и библиотеки можно привить своему тексту какую угодно интертекстуальность, но я этого делать не стану, отспекулировал уже, сколько ж можно) грозовыми всполохами до конца ливня (я попросил водителя маршрутки остановиться не там, где он обычно останавливается, но проехать чуть дальше, чтобы можно было выпорхнуть из транспортного средства под вместительный навес, где уже кучковалось с десяток земляков) приближал ситуацию к полевой.
Он ведь не был запланирован, сломал мои планы, трогал меня сквозь одежду и вообще радовал аутентичностью – можно было представить, что я не теперь, но тогда, в обстоятельствах, финал которых (или же, хотя бы ежедневный извод) непредсказуем.
Хадж в туризм превращает именно предсказуемость – тратишь время, выделенное на объект, чтобы далее пойти дальше – к другим, точно таким же (не точно таким же) памятникам чего угодно, тогда как жизнь всегда разомкнута в
Северок глазами Леры и Надежды Петровны. Августовский хадж в необщее прошлое
lj_paslen
05-08-2017 15:29
Пока ехал на Северок, сгустились тучи – садился в маршрутку, надев тёмные шпионские очки, примерно в районе Чекушки (Чайковского) на лоб автобусу упали первые капли, далее понеслась круговерть.
Я еще на перекрёстке Свердловского проспекта и улицы Воровского вглядывался в фиолетовую даль городской перспективы, мысленно сетуя на загазованность – она у нас обычно всегда темнее близи, так как, если едешь из нашего посёлка в сторону центра, рано или поздно плавно въезжаешь в предгорья ЧМЗ, где всегда смог.
Но на этот раз («...ради нашей встречи, мадам...») вышел именно дождь, сломавший все мои планы – я же хотел выйти на Красного Урала, чтобы пройтись через свой двор, так как шёл я в школьную библиотеку к Петровне, а у неё гостит Лерка, до субботы (до сего-дня!) приехавшая в Россию из своих густых баварских лесов.
Значит, обратно мы пойдём вместе и в другую сторону (так оно и вышло – прошвырнувшись по Комсомольскому проспекту, на перекрестке у «отеля Виктория» перешли на Молодогвардейцев, по которой спустились до Братьев Каширина, где на нас снова накапало, то есть, проделали путь прямо противоположный нашей июльской прогулке с Олей, точно шли против часовой стрелки), так как Петровна после работы домой потянется и в «свой» [бывший] двор (написать «в свой дом» я не решился) я уже не попаду.
Но ливень, нагнавший свежести и даже сказочного морозки, вышел безжалостным, из-за чего я решил выйти не на Красного Урала, но на «Кинотеатре Победа» («Кино в нём уже давно не показывают, – уточнила Петровна, когда мы потом проходили мимо. – Один «Макдоналдс» только и остался…»), чтобы если и бежать под дождём, то бежать в школу целенаправленно и по прямой, вымокнуть меньше, хотя в моей ситуации «мёртвых стен» (то, что я называю «синдромом Монтеня», ну, или Помпей) любая тактильность – лишь в плюс.
Потому что ты уже давно не можешь пробиться здесь внутрь «жилищного фонда», к реальным излучениям реальных людей, запертых внутри конкретных квартир – место, где ты когда-то рос, отныне закрыто, запаяно и не пускает в себя, как бы ты ни старался.
Тем более, что ты не старался, не стараешься и не будешь стараться – эта жизнь более недоступна и именно в этом заключена её травмирующая привлекательность, сукровицей проступающая в будничных снах.
Любой туристический объект существует по расписанию – как внутреннему («часы работы»), так и внешнему, твоему, завися от того сколько времени ты на него положишь (пишу и вижу внутренним взором подходы к «Саграда Фамилия»): его с собой не унесёшь, даже если зафотографируешь в усмерть.
Радует (волнует, привлекает, манит) то, что нельзя забрать, то, что отдельно. Мой Северок превратился в такую персональную Мекку, невидимую и непостигаемую со стороны: только моя интенция наделяет эти кварталы ещё одним, дополнительным измерением.
Собственно, моя текстуальная активность как раз и направлена на проявление этого отношения – как примера множества (сколько людей, столько и ситуативных отношений) умозрительных связей жителей или гостей с тем, что стоит тут.
Без меня народ неполный, но только я могу сделать ностальгию (или что это там) видимой, ставшей фактом материального мира.
А дождь, загнавший меня в книжный магазин (где я однажды купил «Грозовой перевал» - да-да, через посещение книжного и библиотеки можно привить своему тексту какую угодно интертекстуальность, но я этого делать не стану, отспекулировал уже, сколько ж можно) грозовыми всполохами до конца ливня (я попросил водителя маршрутки остановиться не там, где он обычно останавливается, но проехать чуть дальше, чтобы можно было выпорхнуть из транспортного средства под вместительный навес, где уже кучковалось с десяток земляков) приближал ситуацию к полевой.
Он ведь не был запланирован, сломал мои планы, трогал меня сквозь одежду и вообще радовал аутентичностью – можно было представить, что я не теперь, но тогда, в обстоятельствах, финал которых (или же, хотя бы ежедневный извод) непредсказуем.
Хадж в туризм превращает именно предсказуемость – тратишь время, выделенное на объект, чтобы далее пойти дальше – к другим, точно таким же (не точно таким же) памятникам чего угодно, тогда как жизнь всегда разомкнута вЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пока ехал на Северок, сгустились тучи – садился в маршрутку, надев тёмные шпионские очки, примерно в районе Чекушки (Чайковского) на лоб автобусу упали первые капли, далее понеслась круговерть.
Я еще на перекрёстке Свердловского проспекта и улицы Воровского вглядывался в фиолетовую даль городской перспективы, мысленно сетуя на загазованность – она у нас обычно всегда темнее близи, так как, если едешь из нашего посёлка в сторону центра, рано или поздно плавно въезжаешь в предгорья ЧМЗ, где всегда смог.
Но на этот раз («...ради нашей встречи, мадам...») вышел именно дождь, сломавший все мои планы – я же хотел выйти на Красного Урала, чтобы пройтись через свой двор, так как шёл я в школьную библиотеку к Петровне, а у неё гостит Лерка, до субботы (до сего-дня!) приехавшая в Россию из своих густых баварских лесов.
Значит, обратно мы пойдём вместе и в другую сторону (так оно и вышло – прошвырнувшись по Комсомольскому проспекту, на перекрестке у «отеля Виктория» перешли на Молодогвардейцев, по которой спустились до Братьев Каширина, где на нас снова накапало, то есть, проделали путь прямо противоположный нашей июльской прогулке с Олей, точно шли против часовой стрелки), так как Петровна после работы домой потянется и в «свой» [бывший] двор (написать «в свой дом» я не решился) я уже не попаду.
Но ливень, нагнавший свежести и даже сказочного морозки, вышел безжалостным, из-за чего я решил выйти не на Красного Урала, но на «Кинотеатре Победа» («Кино в нём уже давно не показывают, – уточнила Петровна, когда мы потом проходили мимо. – Один «Макдоналдс» только и остался…»), чтобы если и бежать под дождём, то бежать в школу целенаправленно и по прямой, вымокнуть меньше, хотя в моей ситуации «мёртвых стен» (то, что я называю «синдромом Монтеня», ну, или Помпей) любая тактильность – лишь в плюс.
Потому что ты уже давно не можешь пробиться здесь внутрь «жилищного фонда», к реальным излучениям реальных людей, запертых внутри конкретных квартир – место, где ты когда-то рос, отныне закрыто, запаяно и не пускает в себя, как бы ты ни старался.
Тем более, что ты не старался, не стараешься и не будешь стараться – эта жизнь более недоступна и именно в этом заключена её травмирующая привлекательность, сукровицей проступающая в будничных снах.
Любой туристический объект существует по расписанию – как внутреннему («часы работы»), так и внешнему, твоему, завися от того сколько времени ты на него положишь (пишу и вижу внутренним взором подходы к «Саграда Фамилия»): его с собой не унесёшь, даже если зафотографируешь в усмерть.
Радует (волнует, привлекает, манит) то, что нельзя забрать, то, что отдельно. Мой Северок превратился в такую персональную Мекку, невидимую и непостигаемую со стороны: только моя интенция наделяет эти кварталы ещё одним, дополнительным измерением.
Собственно, моя текстуальная активность как раз и направлена на проявление этого отношения – как примера множества (сколько людей, столько и ситуативных отношений) умозрительных связей жителей или гостей с тем, что стоит тут.
Без меня народ неполный, но только я могу сделать ностальгию (или что это там) видимой, ставшей фактом материального мира.
А дождь, загнавший меня в книжный магазин (где я однажды купил «Грозовой перевал» - да-да, через посещение книжного и библиотеки можно привить своему тексту какую угодно интертекстуальность, но я этого делать не стану, отспекулировал уже, сколько ж можно) грозовыми всполохами до конца ливня (я попросил водителя маршрутки остановиться не там, где он обычно останавливается, но проехать чуть дальше, чтобы можно было выпорхнуть из транспортного средства под вместительный навес, где уже кучковалось с десяток земляков) приближал ситуацию к полевой.
Он ведь не был запланирован, сломал мои планы, трогал меня сквозь одежду и вообще радовал аутентичностью – можно было представить, что я не теперь, но тогда, в обстоятельствах, финал которых (или же, хотя бы ежедневный извод) непредсказуем.
Хадж в туризм превращает именно предсказуемость – тратишь время, выделенное на объект, чтобы далее пойти дальше – к другим, точно таким же (не точно таким же) памятникам чего угодно, тогда как жизнь всегда разомкнута в
Северок глазами Леры и Надежды Петровны. Августовский хадж в необщее прошлое
lj_paslen
05-08-2017 15:29
Пока ехал на Северок, сгустились тучи – садился в маршрутку, надев тёмные шпионские очки, примерно в районе Чекушки (Чайковского) на лоб автобусу упали первые капли, далее понеслась круговерть.
Я еще на перекрёстке Свердловского проспекта и улицы Воровского вглядывался в фиолетовую даль городской перспективы, мысленно сетуя на загазованность – она у нас обычно всегда темнее близи, так как, если едешь из нашего посёлка в сторону центра, рано или поздно плавно въезжаешь в предгорья ЧМЗ, где всегда смог.
Но на этот раз («...ради нашей встречи, мадам...») вышел именно дождь, сломавший все мои планы – я же хотел выйти на Красного Урала, чтобы пройтись через свой двор, так как шёл я в школьную библиотеку к Петровне, а у неё гостит Лерка, до субботы (до сего-дня!) приехавшая в Россию из своих густых баварских лесов.
Значит, обратно мы пойдём вместе и в другую сторону (так оно и вышло – прошвырнувшись по Комсомольскому проспекту, на перекрестке у «отеля Виктория» перешли на Молодогвардейцев, по которой спустились до Братьев Каширина, где на нас снова накапало, то есть, проделали путь прямо противоположный нашей июльской прогулке с Олей, точно шли против часовой стрелки), так как Петровна после работы домой потянется и в «свой» [бывший] двор (написать «в свой дом» я не решился) я уже не попаду.
Но ливень, нагнавший свежести и даже сказочного морозки, вышел безжалостным, из-за чего я решил выйти не на Красного Урала, но на «Кинотеатре Победа» («Кино в нём уже давно не показывают, – уточнила Петровна, когда мы потом проходили мимо. – Один «Макдоналдс» только и остался…»), чтобы если и бежать под дождём, то бежать в школу целенаправленно и по прямой, вымокнуть меньше, хотя в моей ситуации «мёртвых стен» (то, что я называю «синдромом Монтеня», ну, или Помпей) любая тактильность – лишь в плюс.
Потому что ты уже давно не можешь пробиться здесь внутрь «жилищного фонда», к реальным излучениям реальных людей, запертых внутри конкретных квартир – место, где ты когда-то рос, отныне закрыто, запаяно и не пускает в себя, как бы ты ни старался.
Тем более, что ты не старался, не стараешься и не будешь стараться – эта жизнь более недоступна и именно в этом заключена её травмирующая привлекательность, сукровицей проступающая в будничных снах.
Любой туристический объект существует по расписанию – как внутреннему («часы работы»), так и внешнему, твоему, завися от того сколько времени ты на него положишь (пишу и вижу внутренним взором подходы к «Саграда Фамилия»): его с собой не унесёшь, даже если зафотографируешь в усмерть.
Радует (волнует, привлекает, манит) то, что нельзя забрать, то, что отдельно. Мой Северок превратился в такую персональную Мекку, невидимую и непостигаемую со стороны: только моя интенция наделяет эти кварталы ещё одним, дополнительным измерением.
Собственно, моя текстуальная активность как раз и направлена на проявление этого отношения – как примера множества (сколько людей, столько и ситуативных отношений) умозрительных связей жителей или гостей с тем, что стоит тут.
Без меня народ неполный, но только я могу сделать ностальгию (или что это там) видимой, ставшей фактом материального мира.
А дождь, загнавший меня в книжный магазин (где я однажды купил «Грозовой перевал» - да-да, через посещение книжного и библиотеки можно привить своему тексту какую угодно интертекстуальность, но я этого делать не стану, отспекулировал уже, сколько ж можно) грозовыми всполохами до конца ливня (я попросил водителя маршрутки остановиться не там, где он обычно останавливается, но проехать чуть дальше, чтобы можно было выпорхнуть из транспортного средства под вместительный навес, где уже кучковалось с десяток земляков) приближал ситуацию к полевой.
Он ведь не был запланирован, сломал мои планы, трогал меня сквозь одежду и вообще радовал аутентичностью – можно было представить, что я не теперь, но тогда, в обстоятельствах, финал которых (или же, хотя бы ежедневный извод) непредсказуем.
Хадж в туризм превращает именно предсказуемость – тратишь время, выделенное на объект, чтобы далее пойти дальше – к другим, точно таким же (не точно таким же) памятникам чего угодно, тогда как жизнь всегда разомкнута вЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пока ехал на Северок, сгустились тучи – садился в маршрутку, надев тёмные шпионские очки, примерно в районе Чекушки (Чайковского) на лоб автобусу упали первые капли, далее понеслась круговерть.
Я еще на перекрёстке Свердловского проспекта и улицы Воровского вглядывался в фиолетовую даль городской перспективы, мысленно сетуя на загазованность – она у нас обычно всегда темнее близи, так как, если едешь из нашего посёлка в сторону центра, рано или поздно плавно въезжаешь в предгорья ЧМЗ, где всегда смог.
Но на этот раз («...ради нашей встречи, мадам...») вышел именно дождь, сломавший все мои планы – я же хотел выйти на Красного Урала, чтобы пройтись через свой двор, так как шёл я в школьную библиотеку к Петровне, а у неё гостит Лерка, до субботы (до сего-дня!) приехавшая в Россию из своих густых баварских лесов.
Значит, обратно мы пойдём вместе и в другую сторону (так оно и вышло – прошвырнувшись по Комсомольскому проспекту, на перекрестке у «отеля Виктория» перешли на Молодогвардейцев, по которой спустились до Братьев Каширина, где на нас снова накапало, то есть, проделали путь прямо противоположный нашей июльской прогулке с Олей, точно шли против часовой стрелки), так как Петровна после работы домой потянется и в «свой» [бывший] двор (написать «в свой дом» я не решился) я уже не попаду.
Но ливень, нагнавший свежести и даже сказочного морозки, вышел безжалостным, из-за чего я решил выйти не на Красного Урала, но на «Кинотеатре Победа» («Кино в нём уже давно не показывают, – уточнила Петровна, когда мы потом проходили мимо. – Один «Макдоналдс» только и остался…»), чтобы если и бежать под дождём, то бежать в школу целенаправленно и по прямой, вымокнуть меньше, хотя в моей ситуации «мёртвых стен» (то, что я называю «синдромом Монтеня», ну, или Помпей) любая тактильность – лишь в плюс.
Потому что ты уже давно не можешь пробиться здесь внутрь «жилищного фонда», к реальным излучениям реальных людей, запертых внутри конкретных квартир – место, где ты когда-то рос, отныне закрыто, запаяно и не пускает в себя, как бы ты ни старался.
Тем более, что ты не старался, не стараешься и не будешь стараться – эта жизнь более недоступна и именно в этом заключена её травмирующая привлекательность, сукровицей проступающая в будничных снах.
Любой туристический объект существует по расписанию – как внутреннему («часы работы»), так и внешнему, твоему, завися от того сколько времени ты на него положишь (пишу и вижу внутренним взором подходы к «Саграда Фамилия»): его с собой не унесёшь, даже если зафотографируешь в усмерть.
Радует (волнует, привлекает, манит) то, что нельзя забрать, то, что отдельно. Мой Северок превратился в такую персональную Мекку, невидимую и непостигаемую со стороны: только моя интенция наделяет эти кварталы ещё одним, дополнительным измерением.
Собственно, моя текстуальная активность как раз и направлена на проявление этого отношения – как примера множества (сколько людей, столько и ситуативных отношений) умозрительных связей жителей или гостей с тем, что стоит тут.
Без меня народ неполный, но только я могу сделать ностальгию (или что это там) видимой, ставшей фактом материального мира.
А дождь, загнавший меня в книжный магазин (где я однажды купил «Грозовой перевал» - да-да, через посещение книжного и библиотеки можно привить своему тексту какую угодно интертекстуальность, но я этого делать не стану, отспекулировал уже, сколько ж можно) грозовыми всполохами до конца ливня (я попросил водителя маршрутки остановиться не там, где он обычно останавливается, но проехать чуть дальше, чтобы можно было выпорхнуть из транспортного средства под вместительный навес, где уже кучковалось с десяток земляков) приближал ситуацию к полевой.
Он ведь не был запланирован, сломал мои планы, трогал меня сквозь одежду и вообще радовал аутентичностью – можно было представить, что я не теперь, но тогда, в обстоятельствах, финал которых (или же, хотя бы ежедневный извод) непредсказуем.
Хадж в туризм превращает именно предсказуемость – тратишь время, выделенное на объект, чтобы далее пойти дальше – к другим, точно таким же (не точно таким же) памятникам чего угодно, тогда как жизнь всегда разомкнута в
Посёло АМЗ в летнем разрезе
lj_paslen
05-08-2017 13:12
Готовимся отползать, пьем ночные температуры, но с утра падаем в тепло как в кипяток: пробуждение некомфортно - приходиться какое-то время привыкать к тому, что противоестественное лето всё никак не закончится.
Зато воспоминания о зиме внушают покой.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Готовимся отползать, пьем ночные температуры, но с утра падаем в тепло как в кипяток: пробуждение некомфортно - приходиться какое-то время привыкать к тому, что противоестественное лето всё никак не закончится.
Зато воспоминания о зиме внушают покой.
Посёлок АМЗ в летнем разрезе
lj_paslen
05-08-2017 13:12
Готовимся отползать, пьем ночные температуры, но с утра падаем в тепло как в кипяток: пробуждение некомфортно - приходиться какое-то время привыкать к тому, что противоестественное лето всё никак не закончится.
Зато воспоминания о зиме внушают покой.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Готовимся отползать, пьем ночные температуры, но с утра падаем в тепло как в кипяток: пробуждение некомфортно - приходиться какое-то время привыкать к тому, что противоестественное лето всё никак не закончится.
Зато воспоминания о зиме внушают покой.
Улица Печерская, лето и зима
lj_paslen
04-08-2017 14:23
Следим за дубками, высаженными за гаражом и поддерживаем общий уровень зелени, посаженной вместо уничтоженной синим домом рощи.
Конечно, наши общие семейные усилия не сравнить с природной саморегулирующейся системой, однако, не оставляет надежда, что мы дадим уголку Печерской правильное направление, а погода его подхватит.
Ну, и делай что должно.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Следим за дубками, высаженными за гаражом и поддерживаем общий уровень зелени, посаженной вместо уничтоженной синим домом рощи.
Конечно, наши общие семейные усилия не сравнить с природной саморегулирующейся системой, однако, не оставляет надежда, что мы дадим уголку Печерской правильное направление, а погода его подхватит.
Ну, и делай что должно.
Улица Печерская, лето и зима
lj_paslen
04-08-2017 14:23
Следим за дубками, высаженными за гаражом и поддерживаем общий уровень зелени, посаженной вместо уничтоженной синим домом рощи.
Конечно, наши общие семейные усилия не сравнить с природной саморегулирующейся системой, однако, не оставляет надежда, что мы дадим уголку Печерской правильное направление, а погода его подхватит.
Ну, и делай что должно.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Следим за дубками, высаженными за гаражом и поддерживаем общий уровень зелени, посаженной вместо уничтоженной синим домом рощи.
Конечно, наши общие семейные усилия не сравнить с природной саморегулирующейся системой, однако, не оставляет надежда, что мы дадим уголку Печерской правильное направление, а погода его подхватит.
Ну, и делай что должно.
Улица Печерская, лето и зима
lj_paslen
04-08-2017 14:23
Следим за дубками, высаженными за гаражом и поддерживаем общий уровень зелени, посаженной вместо уничтоженной синим домом рощи.
Конечно, наши общие семейные усилия не сравнить с природной саморегулирующейся системой, однако, не оставляет надежда, что мы дадим уголку Печерской правильное направление, а погода его подхватит.
Ну, и делай что должно.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Следим за дубками, высаженными за гаражом и поддерживаем общий уровень зелени, посаженной вместо уничтоженной синим домом рощи.
Конечно, наши общие семейные усилия не сравнить с природной саморегулирующейся системой, однако, не оставляет надежда, что мы дадим уголку Печерской правильное направление, а погода его подхватит.
Ну, и делай что должно.
Мои твиты
lj_paslen
04-08-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии