В Пуне начала 1890-х годов колониальные законы не оставляли пространства для политики: собираться группами больше двадцати человек запрещалось, за любой речью на открытом воздухе следила полиция, а само общество оставалось наглухо разделено кастовыми перегородками. Большинство образованных индийцев ограничивалось петициями на безупречном английском, которые колониальная администрация просто подшивала в архивы. Тилак искал другой путь — практичный, понятный обычному торговцу или ремесленнику и юридически неуязвимый.

 

Этим решением стал праздник Ганеша-чатуртхи, или Сарваджаник Ганешотсав. До 1893 года Ганеша-чатуртхи был домашним, закрытым семейным ритуалом: глиняное мурти ставили в алтаре дома, поклонялись ему в кругу родственников и уносили к реке. Тилак вынес его на городские перекрестки. Британцы не решались разгонять религиозные процессии, боясь масштабных бунтов, а образ Ганапати почитался всеми кастами без исключения. На страницах газеты «Кесари» Тилак без объяснял прагматику этого шага: «Религиозные праздники должны служить национальному сплочению. Почему бы нам не превратить поклонение Ганапати в общее дело, объединяющее всех без различия каст и званий?» Временные навесы со статуями божества стали первыми открытыми общественными площадками, где люди стояли плечом к плечу, слушали разборы газетных статей, учились организовывать санитарные дружины и переставали бояться полиции.

 

В основе этого метода лежало то же понимание реальности, к которому пришел и Свами Вивекананда. Когда в 1892 году никому не известный странствующий монах больше недели жил в доме Тилака в Пуне, они спорили не об отречении от мира, а о параличе воли, охватившем Индию. Оба терпеть не могли пассивный фатализм, прикрывавшийся благочестием. Позже Тилак зафиксировал суть их согласия: «Свами, как и я, считал, что "Бхагавад-гита" проповедует не уход от мира, а призывает каждого действовать без привязанности и без вожделения к плодам своего труда».

 

Вивекананда говорил об этом предельно жестко, без религиозного тумана: «Индии сегодня нужны железные мышцы и стальные нервы. Религия не для пустых желудков». А Тилак переводил ту же мысль на язык практического действия своей формулой: «Сварадж — это мое право по рождению, и я заберу его».

 

Один будил страну через беспощадную критику духовной лени, другой собирал народ в единое целое на городских улицах с помощью глиняного мурти и барабанного боя. Но цель у них была одна: заставить человека распрямить спину, избавиться от рабского страха и взять ответственность за собственную землю.

Вселенная устроена как интерактивная программа. В индийской философии этот принцип описан понятием Майя — иллюзия, которая работает по строгим системным правилам.

 

В видеоиграх мир за спиной персонажа не прорисовывается, пока в ту сторону не повернется камера — это экономит ресурсы компьютера.

 

Квантовая физика устроена точно так же: пока за частицей никто не наблюдает, у нее нет точных координат. Она находится в подвешенном состоянии вероятностей и становится «твердой» точкой только в момент измерения.

 

«Внешний мир зависит от нашего восприятия. Уберите воспринимающего — и материя потеряет всякий смысл. То, что мы видим вокруг, на самом деле создается нашим собственным умом».

 

— Свами Вивекананда

 

Базовые константы Вселенной (скорость света, гравитация, заряд электрона) подогнаны с идеальной точностью. Если изменить любое из этих чисел хотя бы на долю процента, атомы не смогут собраться в молекулы, и материальный мир просто не запустится.

 

Вивекананда объяснял, что пространство, время и причинно-следственные связи — это не физические объекты, а системная рамка, через которую наш мозг фильтрует происходящее:

 

«Пространство, время и причинность — это как цветное стекло, через которое мы смотрим на мир. В самой высшей реальности нет ни времени, ни пространства, но через этот фильтр Абсолют кажется нам бесконечной материальной вселенной».

 

— Свами Вивекананда

 

Если разложить любой предмет на атомы, а атомы — на субатомные частицы, окажется, что твердой материи нет. Все сводится к чистым данным: наличию или отсутствию энергетического состояния (0 или 1).

 

Веданта называет этот принцип Нама-Рупа (Имя и Форма). Мир состоит не из отдельного вещества, а из ярлыков и очертаний, наложенных на единую основу:

 

«Посмотрите на волну в океане. Волна — это просто вода. Но пока она держит очертания, мы даем ей отдельное имя и форму. Исчезнет форма — сотрется и имя, останется только вода. Так же и мир: все отдельные вещи — лишь временные формы одной и той же реальности».

 

— Свами Вивекананда

 

Обычно в гипотезе симуляции представляют внешнего программиста за монитором. Но тогда возникает тупик: а кто создал мир самого программиста?

 

Веданта решает эту проблему без лишних звеньев. Сознание, которое наблюдает мир через твои глаза, и есть основа всей этой системы. Программист не сидит снаружи — единое Сознание само генерирует правила игры и само же входит в нее через каждого из нас, забывая о своей природе ради самого процесса игры:

 

«Ты не жертва этого мира и не винтик в машине. Ты сам создал эту сетку восприятия и сам способен осознать, что ты — не просто аватар на экране, а тот, кто всё это оживляет».

 

— Свами Вивекананда

11 сентября утром приемная зала представляла совсем необыкновенное зрелище: в 10 часов было назначено открытие первого заседания Всемирного конгресса религий, и все съехавшиеся к этому дню представители собрались здесь в ожидании той минуты, когда председатель пригласит их выстроиться и тронуться для следования в большую залу заседаний. Вряд ли кому когда-нибудь удавалось видеть собрание, подобное этому. Нужна легкость сообщений, какою отличается наше время; нужна американская предприимчивость, убежденность в важности затеянного дела, которою горели устроители, дерзнувшие кликнуть клич, несмотря на сильное противодействие со стороны многих; нужно то уменье задеть человеческую душу в самых жизненных ее стремлениях, которое заставило представителей недвижного Востока пуститься в далекое плавание и высадиться на почве Нового Света; нужна, наконец, и сама та американская почва, над которой, несмотря на ужасающую рутинность привычек, веет дух, поощряющий свободное развитие личности, та американская почва, которая раскрывает свои недра для всякого нового зерна и которая для каждой идеи найдет в себе и подаст живительный сок. Нужна подобная совокупность условий, чтобы собрать под одной кровлей и посадить на одних подмостках таких людей, как те, что в это утро собрались в большой приемной. Никогда ни на одной картине вы не видели таких сопоставлений, таких сближений…

 

Вот в красной мантии кардинал Гиббоне — первый кардинал из американцев; с ним разговаривает высокий, закутанный в белые креповые плащи сингалиец с острова Цейлона: резкие черты смуглого лица и длинные, черными кольцами, волосы напоминают древнегерманскую живопись: подумаешь, какой-нибудь тропический Альбрехт Дюрер. Это представитель цейлонских буддистов, секретарь общества Мага-Бгоди, пламенный, любвеобильный и, как его прозвали, «Нежный Дгармапала». Вот сидит в клобуке и черной рясе, с панагией и крестами на груди, статный, живописный архиепископ острова Занте, преосвященный Дионисий Латас, а за его креслом стоит сопровождающий его диакон. К нему подходит, в оранжевом кафтане, с желтой чалмой, великолепная фигура бронзового индуса, с гордой осанкой восточного магараджи: это нищенствующий монах одной из многочисленных индусских сект, рослый, плечистый, с детской наивностью в горящих глазах. Он ходит и осматривается, как большой ребенок, всему радуется, ничему не удивляется; красноречивый, неиссякаемый, как горный поток, с восточной яркостью в примерах и каким-то былинным причитанием в незатейливых речах. Суоми Вивикананда — это его имя — сделался одним из любимцев конгресса.

 

Вот дальше сошлись и разговаривают несколько японцев в темного цвета халатах с чем-то вроде омофоров из яркого пестрого атласа; между ними буддист Кинза-Риудж-Гирак, произведший сильное впечатление своей речью о том недоверии, какое внушает народам Востока разлад между началами христианского учения и действиями христиан на Востоке. Несколько человек между ними с совершенно наголо выбритыми головами: это шинтоистские жрецы, привезшие свое сосредоточенное, невозмутимое спокойствие и витиеватое братское приветствие «с берегов царства восходящего солнца и вишневых рощ».

 

Множество представителей католического и протестантского духовенства. Между первыми, в фиолетовой мантии, с тонким, умным лицом, епископ Кин, ректор католического университета в Вашингтоне, один из лучших ораторов Америки. Его проницательные глаза приветливо смотрят из-за золотых очков, а на губах играет и силится не проступать наружу легкая улыбка недоверия. Он был одним из деятельных участников конгресса, но тем не менее за этими золотыми очками как будто всегда читалось: «Все это очень хорошо, но без этого было бы лучше». Епископ Давенпортский Айерланд считается самым сильным церковным оратором в Соединенных Штатах. Действительно, он потрясает и увлекает толпу. Но он, как многие церковные ораторы в той стране, поражает не только силою своего церковного убеждения, а также напряженностью своего патриотизма. Эти два течения у них всегда идут вместе, и иногда патриотическая нота так сильна, что становится неприятна своей чрезмерностью; если шовинизм всегда неприятен, то тем более в качестве спутника вопросов веры. Слиянность эта получила там, в Америке, свою формулу: «Библия в одной руке и Конституция Соединенных Штатов в другой». Это, конечно, прекрасно в начальной школе, но мне казалось неуместным на Всемирном конгрессе религий. Да, и в тех странах, где кваса нет, все же есть «квасной патриотизм»; носят котелки и цилиндры, а все же хотят «шапками закидать». И американцы не слепы

В августе 1886 года в саду Кассипура под Калькуттой угасающий Рамакришна подозвал к себе двадцатитрехлетнего Нарендранатха. Передав ученику свой сокровенный мистический опыт, Учитель произнес: «Сегодня я отдал тебе все и стал нищим... этой силой ты совершишь великое дело в мире». Рамакришна неоднократно предсказывал, что Нарен станет наставником человечества, чье слово перешагнет границы Индии. Однако прошло семь лет странствий, прежде чем пророчество нашло свое зримое воплощение.

 

Утром 11 сентября 1893 года в Чикаго, в величественном здании Permanent Memorial Art Palace (ныне Чикагский институт искусств), открылся первый в мировой истории Всемирный парламент религий. Событие поражало размахом: на платформе собрались прелаты, восточные патриархи, ученые богословы и священнослужители в строгих парадных облачениях. Среди них почти затерялся никому не ведомый тридцатилетний монах в шафрановом одеянии и тюрбане, прибывший представлять древнюю традицию индуизма.

 

Пока именитые делегаты выступали с трибуны с пространными докладами, зачитывая выверенные тексты по рукописям, Свами Вивекананда медлил. Острое внутреннее волнение сковывало его: он не имел заготовленной речи и, когда председатель предлагал ему слово, несколько раз просил пропустить вперед других ораторов.

 

Лишь во второй половине дня, когда откладывать было уже невозможно, монах поднялся на кафедру. Мысленно обратившись с молитвой к богине мудрости Сарасвати и склонившись перед образом своего Учителя, он взглянул в огромный семитысячный зал и произнес первые слова:

 

«Сёстры и братья Америки!» («Sisters and Brothers of America!»)

 

В этих простых словах не было протокольной сухости. Зал ощутил искренность и теплоту этого обращения: семитысячная аудитория стихийно поднялась на ноги, разразившись оглушительными двухминутными аплодисментами.

 

Когда овации стихли, зазвучала речь, ставшая манифестом универсальной духовности. Вивекананда начал не с догматов своей традиции, а с благодарности от имени древнейшего монашеского ордена и религии, научившей мир не просто терпимости, но безоговорочному признанию истинности всех путей. На санскрите и английском он процитировал шлоку из «Шива-махимна-стотры»:

 

«Как разные потоки, берущие начало в разных местах, впадают в единый океан, так и разные пути, выбираемые людьми по их склонностям, ведут к Тебе, о Господь».

 

Вивекананда провозгласил надежду на то, что колокол, созвавший участников Парламента этим утром, стал погребальным звоном для всякого фанатизма, сектантства и религиозных преследований.

 

За этой краткой речью стояло не отвлеченное книжное знание, а духовный опыт Дакшинешвара. Вивекананда перевел на язык глобальной философии центральное прозрение Рамакришны — бенгальскую максиму «Ято мат, тато патх» («Сколько верований — столько и путей к Богу»), которую Учитель подтвердил практикой индуизма, ислама и христианства. Ромен Роллан впоследствии так охарактеризовал этот переломный момент:

 

«Каждый из ораторов говорил о своем Боге, о Боге своей секты. Он — он один — говорил обо всех их Богах и объединил их всех в Едином Сущем. Это было дыхание Рамакришны, разрушившее преграды устами своего великого ученика».

 

Выступление 11 сентября мгновенно сделало Вивекананду всемирно известной фигурой. Оно открыло дорогу его масштабным лекционным турам по Соединенным Штатам и Европе, позволило создать первые Общества Веданты (Vedanta Society) на Западе и пробить стену колониальных предубеждений по отношению к восточной мысли. Вернувшись на родину национальным героем, он основал в 1897 году Орден и Миссию Рамакришны (Ramakrishna Math and Ramakrishna Mission), положив в основу их служения завет Учителя: «Шива гйане джива сева» («Служение человеку как зримому проявлению Бога»).

 

Сегодня в центрах Ордена Рамакришны, а также по всей Индии 11 сентября празднуется как Universal Brotherhood Day (Всемирный день братства) и Дигвиджая Дивас (Digvijay Diwas — «День духовной победы») — напоминая о дне, когда духовное наследие Рамакришны объединило Восток и Запад.

Свами Адвайтананда (Гопал Чандра Гхош, 1828–1909) — один из прямых монашеских учеников Шри Рамакришны. Будучи на восемь лет старше своего учителя, он был самым пожилым среди последователей, за что Рамакришна и молодые ученики уважительно называли его «Гопал-да» (старший брат Гопал) или «Буддхо Гопал» (старик Гопал).

 

До встречи с учителем Гопал вел жизнь добропорядочного семьянина и служил управляющим в бумажной лавке в Калькутте. Пережив тяжелое потрясение — смерть супруги, — он искал душевного покоя. Весной 1884 года знакомый привел его в Дакшинешвар. Простота, внимание и духовная ясность Рамакришны помогли Гопалу справиться со скорбью, после чего он стал регулярно навещать наставника и помогать в уходе за ним.

 

С Гопалом связан поворотный момент в зарождении монашеского ордена Рамакришны:

 

Гопал приобрел двенадцать комплектов традиционных шафрановых одежд (геруа) и четки из рудракши, намереваясь раздать их странствующим садху на пути в Пури.

 

Рамакришна перенаправил этот импульс, сказав: «Где ты найдешь садху лучше, чем эти чистые юноши? Отдай одежды им».

 

Освятив ткани и вручив их Нарендранату (будущему Свами Вивекананде) и его товарищам, Рамакришна тем самым символически заложил основание будущего монашеского братства.

 

После ухода Рамакришны в августе 1886 года Гопал окончательно оставил мир, поселился в Баранагарском монастыре и принял обеты санньясы с именем Свами Адвайтананда. Несмотря на свой почтенный возраст, он подчинялся указаниям молодого Нарендраната.

 

Адвайтананда стал образцом методичной, неутомимой карма-йоги: Он взял на себя физически тяжелую работу по благоустройству болотистой территории новоприобретенного монастыря в Белуре — расчищал землю, разбивал сады, руководил посадками и организовывал молочное хозяйство. Он просыпался задолго до рассвета, неукоснительно выполнял джапу и медитацию и никогда не считал ручной труд ниже достоинства монаха, подавая личный пример молодым послушникам.

 

Свами Адвайтананда ушел из жизни 28 декабря 1909 года в Белурматхе в возрасте 81 года, оставаясь для ордена примером внутренней невозмутимости, верности учителю и тихого созидательного служения.

 

Жизнь Свами Адвайтананды (в миру — Гопал Чандра Гхош, 1828–1909) полна резких контрастов: респектабельный калькуттский служащий в летах добровольно разделил крайнюю нищету с юношами, став для молодого монашеского ордена живым воплощением стойкости и дисциплины.

 

Когда раздавленный горем после смерти жены Гопал впервые пришел в Дакшинешвар, Учитель встретил его неожиданными словами: «Это великое благо! Господь снял с тебя мирские путы. Теперь ты свободен служить Ему всем сердцем». Рамакришна коснулся его груди, после чего, по воспоминаниям самого Гопала, многомесячная давящая тоска мгновенно исчезла, уступив место глубокому внутреннему покою.

 

После основания первого монастыря Гопалу было около 60 лет — он годился остальным монахам в отцы или даже деды. Несмотря на возраст, он наотрез отказался от каких-либо поблажек: спал на циновке в полуразрушенном сыром здании, ходил по улицам Калькутты за сбором подаяния (мадхукари) и питался рисом с травами. При этом он беспрекословно признал духовное лидерство 23-летнего Нарендраната (Вивекананды).

 

В последние месяцы земной жизни Рамакришны молодые ученики часто погружались в глубокие трансы, философские споры и эмоциональные порывы. Гопал взял на себя самую приземленную, но критически важную задачу: строго по часам готовил диетическую пищу, перевязывал горло Учителя, следил за приемом лекарств и охранял покой больного от наплыва экзальтированных посетителей. Рамакришна безгранично доверял его житейской рассудительности.

 

Пеший поход в Гималаи на седьмом десятке. В 1889–1890 годах Свами Адвайтананда в одиночку отправился в паломничество к высокогорным святыням Кедарнатха и Бадринатха. В суровых условиях разреженного воздуха, холода и опасных горных троп 62-летний монах с одним холщовым мешком шел пешком, удивляя попутчиков невероятной физической выносливостью.

 

Тяжелый труд на болотах Белура. Когда орден приобрел заброшенный участок земли на берегу Хугли под будущий Белурматх, земля представляла собой неровные, заросшие колючим кустарником пустоши со старыми канавами. Семидесятилетний Адвайтананда лично взял мотыгу и лопату: с раннего утра до полудня он выкорчевывал пни, срывал земляные холмы, засыпал ямы и разбивал фруктово-овощной сад. Молодые послушники стыдились сидеть без дела, видя, как старик работает под палящим солнцем.

 

В конце декабря 1909 года, чувствуя приближение смерти, 81-летний старец сохранял полную осознанность. Он отказался от любых поддерживающих лекарств, сосредоточившись исключительно на джапе. Незадолго до последнего вздоха его лицо озарилось радостью; он повернулся к собравшимся братьям-монахам и ясно произнес, что видит входящего в комнату Шри Рамакришну, зовущего его за собой.

 

Свами Адвайтананда (1828–1909) — один из монашеских учеников Шри Рамакришны. Он был человеком немногословным (альпабхаши) и чуждался философствования, поэтому каждое сохранившееся в монастырских хрониках его высказывание предельно прямо, практично и свободно от религиозной экзальтации.

 

О мнимой святости и лени

 

Когда молодые послушники в Белуре часами сидели с закрытыми глазами, пытаясь медитировать, но уклоняясь от рутинной уборки и работы на земле, старец без обиняков говорил им:

 

«Сидеть неподвижно с закрытыми глазами, пока ум блуждает по калькуттским лавкам, — это не дхьяна, это просто тамас (лень). Если ум не идёт к Богу, вставайте, берите мотыгу и идите работать. Физический труд для Тхакура очистит вас быстрее, чем притворное созерцание».

 

О саде и труде как ритуале пуджи

 

Отчитывая послушника за небрежное обращение с садовым инвентарём и сломанную ветку, Адвайтананда говорил:

 

«Здесь нет „просто растений“ или „просто грязи“. Каждое дерево посажено на земле Тхакура. Прополка сорняков, полив и вспашка земли в этом матхе ничем не отличаются от подношения цветов на алтаре. Относитесь к лопате так же благоговейно, как к колокольчику для пуджи».

 

О подчинении юному Вивекананде

 

Когда миряне с недоумением спрашивали, почему он — почтенный старец за шестьдесят — беспрекословно слушается двадцатичетырёхлетнего Нарена, Адвайтананда отрезал:

 

«Вы видите перед собой пылкого юношу, а я вижу печать Тхакура на его лбу. Сам Учитель назначил его нашим вожаком. Когда говорит Нарен, через него приказывает сам Тхакур. Перед этим знанием возраст человека теряет всякое значение».

 

О механическом повторении мантры (джапе)

 

Молодому саньясину, сетовавшему, что его ум во время джапы сух, рассеян и не испытывает никаких духовных восторгов, старец отвечал:

 

«Сунь руку в горящие угли — обожжёшься, знаешь ты об огне или думаешь в этот момент о постороннем. Огонь жжёт сам по себе. Так же действует и Имя Бога: блуждает твой ум или нет, продолжай повторять Имя. Оно выжжет всю скверну независимо от капризов твоего настроения».

 

О монастырской дисциплине и свидании с Богом

 

Настаивая на неукоснительном подъёме задолго до рассвета, Адвайтананда говорил:

 

«Если ты назначил Господу свидание на четыре часа утра, ты обязан сидеть на коврике без пяти четыре. Какая может быть духовность у слуги, который заставляет своего Господина ждать?»

 

О природе мирского горя (после утраты жены)

 

Оглядываясь на свою прошлую жизнь семьянина, он говорил новоприбывшим искателям:

 

«Когда рухнул мой дом, мне казалось, что небеса обрушились мне на голову. Но Тхакур показал мне правду: Господь не отнял у меня счастье, Он вышиб из‑под меня единственную опору, которая мешала мне встать в полный рост».

 

Последние слова перед уходом (декабрь 1909 года)

 

Когда собравшиеся у его постели монахи пытались предложить ему лекарство, 81‑летний старец остановил их твёрдым голосом:

 

«Оставьте это тело, его срок вышел. Перестаньте суетиться и посмотрите туда — Тхакур уже здесь. Он стоит в дверях, улыбается и зовёт меня к себе».

В «Шри Шри Рамакришна Катхамрите», Рамакришна раскрывает человеческую природу Кришны через учение о нара-лиле (божественной игре в облике смертного человека). Рамакришна подчеркивал: облекаясь в человеческое тело, Бог добровольно подчиняет Себя физическим законам, естественным потребностям и эмоциональным переживаниям, присущим человеку.

 

Рамакришна часто напоминал ученикам, что аватар в теле действительно хочет есть, а не просто притворяется.

 

В пример он приводил историю из эпоса, когда Кришна пришел в хижину к Пандавам после визита мудреца Дурвасы. Кришна с порога воскликнул Драупади: «Сестра, я ужасно голоден! Дай мне поесть!» Когда же выяснилось, что в котле ничего нет, Он стал тщательно искать и с жадностью съел прилипший к стенке крошечный кусочек овощного листа (шака). Рамакришна комментировал это тем, что Господь в теле испытывает настоящий, жгучий голод.

 

Говоря о детстве Кришны во Вриндаване, Учитель указывал на Его постоянное желание сливочного масла: Кришна не просто совершал божественные деяния, Он воровал масло у соседок и плакал, выпрашивая сладкие лепешки, подчиняясь детскому аппетиту.

 

Рамакришна обращал внимание на то, как вел себя Кришна перед матерью Яшодой:

 

Тот, кто держит в руке весь мир, дрожал от страха и горько плакал, когда Яшода брала хворостину, чтобы наказать Его за шалости.

 

Кришна безропотно позволил матери привязать Себя веревкой к деревянной ступе (улукхала). Рамакришна пояснял: в образе ребенка Кришна всецело переживал психологию ребенка — искал ласки, боялся материнского гнева и зависел от материнской заботы.

 

Рамакришна решительно отвергал сухое богословское восприятие Вриндавана, подчеркивая живые человеческие чувства Кришны к гопи:

 

Кришна томился от разлуки и испытывал сильнейшее эмоциональное влечение к Радхе. Рамакришна цитировал строки Джаядевы из «Гитаговинда»: «Дехи пада-паллавам ударам» («Укрась мою голову побегом твоей стопы»). Он отмечал, что всемогущий Господь ради взаимности и удовлетворения любовного чувства был готов унижаться, бегать за пастушками и склонять Свою корону к ногам возлюбленной.

 

Рамакришна объяснял, что сама цель воплощения Кришны — это жажда «вкусить расу» (вкус любви). Чистому Абсолюту не с кем взаимодействовать, поэтому Кришна принимает человеческую форму с ее желанием любить, тосковать и быть любимым.

 

Рамакришна настаивал на том, что закон человеческого тела не делает исключений даже для воплощений Бога:

 

На исходе земной жизни Кришна стал свидетелем гибели Своего рода (Ядавов), которые перебили друг друга в пьяной распре. Он не предотвратил это чудом, а ушел в лес, охваченный глубокой скорбью и усталостью.

 

Конец Кришны был абсолютно человеческим: охотник Джара принял Его стопу за оленя и пронзил ее ядовитой стрелой. Рамакришна подчеркивал этот факт в беседах: тело Кришны страдало от раны, подверглось разрушению и умерло точно так же, как умирает тело любого смертного человека.

 

О «Гите», без сомнения, сказано немало хвалебных слов. Но какова ее подлинная цель? И кто ее автор? Была ли она написана до времен Будды или после? Возможно ли доказать, что события, описанные в ней, действительно происходили? Европейские исследователи подняли вокруг этих вопросов целую бурю сомнений.

 

Одни из них утверждают, что Кришна никогда не существовал; другие говорят, что битвы на Курукшетре вовсе не было, а весь сюжет — лишь поэтическая аллегория: поле Курукшетра — это человеческое тело, Пандавы — добродетельные наклонности ума, а Кауравы — дурные страсти, между которыми идет вечная война.

 

Даже если предположить, что Кришна как историческая личность действительно жил и битва на Курукшетре произошла, европейские ученые продолжают сомневаться: «Гита» не могла быть создана в тот период. Они полагают, что она была вставлена в «Махабхарату» гораздо позже каким-то великим мыслителем, пожелавшим изложить свои философские воззрения под именем Кришны.

 

Каков же наш ответ на все эти сомнения?

 

Прежде всего, признаем со всей прямотой: абсолютных исторических доказательств существования Шри Кришны или реальности битвы на Курукшетре у нас нет. Но меняет ли это хоть что-нибудь? Нисколько!

 

В этом заключается фундаментальное отличие индуизма от других мировых религий. Если вы докажете, что Христа не существовало, христианство рухнет до основания, ибо оно целиком держится на авторитете исторической личности своего основателя. То же самое справедливо и для ислама: отнимите Мухаммада — и здание рухнет. Но наш индуизм не опирается на личность какого-либо отдельного человека. Наша религия зиждется на вечных, безличных принципах (таттвах). Если завтра будет неопровержимо доказано, что ни Кришна, ни Рама, ни даже ведийские риши никогда не ступали по этой земле, ведическая истина от этого не потеряет ни йоты своей силы. Истины Вед самоочевидны и вечны.

 

Если вы отнимете Кришну у «Гиты», разве исчезнет заключенная в ней истина? Ни в коем случае! Сияние чистого золота не меркнет от того, чья рука его поднесла. «Гита» ценна тем, что она возвещает высочайшую истину, а не тем, кто именно ее изрек.

 

Однако если обратиться к древним памятникам, то имя Кришны, сына Деваки, встречается в «Чхандогья-упанишаде». Там сказано, что он был учеником мудреца Гхоры Ангирасы. Любопытно проследить связь: наставления, которые Гхора Ангираса давал Кришне, поразительно напоминают основы учения самой «Гиты». Ангираса учил, что человеческая жизнь сама по себе есть непрерывное жертвоприношение (ягья), и истинная жертва совершается не возлиянием топленого масла в огонь, а благородством, правдивостью, непричинением вреда и самообладанием. В «Гите» эта мысль развита до совершенства.

 

Что же представляет собой «Гита» по своей сути?

 

Древний стих прекрасно описывает это:

 

«Все Упанишады — коровы, дояр — сын пастуха Кришна, Арджуна — теленок, люди с чистым разумом — вкушающие, а надоенное молоко — великий нектар Гиты».

 

До появления «Гиты» между духовными учениями Индии царил великий раздор. Существовала жесткая борьба между школой действия (Карма-кандой) и школой знания (Гйана-кандой).

 

Приверженцы ритуалов утверждали, что ведийские жертвоприношения — единственный путь, дарующий плоды как на земле, так и на небесах, и человек обязан исполнять их до конца своих дней.

 

Приверженцы пути отречения, напротив, заявляли, что всякая деятельность осквернена эгоизмом и порождает рабство перерождений. Они призывали полностью оставить мир, уйти в леса и умертвить действие как таковое.

 

Возник глубокий кризис: как совместить долг жизни в обществе с жаждой освобождения? И тогда пришел Шри Кришна.

 

В «Гите» он совершил непревзойденный синтез. Он не отверг деятельность, но очистил ее от эгоизма. Его весть прозвучала как удар грома: «Отказываться нужно не от действия, а от плодов действия!» Деятельность сама по себе не связывает человека; человека связывает вожделение, корыстное желание и привязанность к результату. Работай ради самого дела, исполняй свой долг без остатка, но откажись от плодов труда, посвящая их Всевышнему. Это и есть великое

Нандотсав («Праздник Нанды») отмечается на следующий день после Джанмаштами — на девятые лунные сутки (навами) темной половины месяца Бхадра — и знаменует ликование приемного отца Кришны, царя пастухов Нанды Махараджи, узнавшего о появлении младенца в своем доме. В то время как Джанмаштами в бенгальской традиции требует строгого ритуального поста, покаяния и ночного бдения, Шри Рамакришна наделял именно Нандотсав наивысшей духовной ценностью, видя в нем победу живого божественного восторга над сухой обрядовой аскезой.

 

Согласно десятой песни «Шримад-Бхагаватам», узнав о рождении сына, Нанда Махараджа устроил грандиозное торжество:

 

Он щедро одарил брахманов и пастухов десятками тысяч коров в драгоценных попонах, горами зерна, золотом и тканями.

 

Жители Гокулы, пастухи (гопы) и пастушки (гопи), предались безудержному веселью: пели, танцевали и в экстазе обливали друг друга молоком, свежим творогом (дадхи), маслом и водой, подкрашенной куркумой (харидра-джала).

 

Джанмаштами для Рамакришны оставался днем регламентированного следования правилам (вайдхи-бхакти), где центральное место занимает воздержание плоти. Нандотсав же олицетворял спонтанную, ничем не сдерживаемую любовь к Богу (рагануга-бхакти). Учитель подчеркивал, что пост ценен лишь как подготовка, но подлинная цель души — войти в экстаз ликования и забыть о себе, как это сделали жители Браджа.

 

Рамакришна обращал особое внимание учеников на то, как вел себя Нанда. Обретя долгожданного Гопала, Нанда без раздумий и счета раздал нищим и соседям все свое достояние. Рамакришна объяснял: тот, в чьем сердце родился Кришна, естественным образом теряет интерес к золоту и мирским накоплениям. Радость Нанды — это символ отречения не через мучительное усилие воли, а через избыток божественной любви.

---

 

«Шри Рамакришна, охваченный духовным чувством (бхававишта), непосредственно созерцает ликование Нанды. Он облачился в одеяние пастуха — ткань повязана вокруг пояса, как у браджских пастушков (ракхалов). В руках у него небольшой глиняный сосуд со свежим творогом.

 

Охваченный экстазом, Тхакур запел песню:

 

“Ликование ныне в доме Нанды!

 

Пастухи и пастушки танцуют, взывая: «Хари!»”

 

Воспевая это, он погрузился в самадхи. Когда экстатическое состояние немного спало, он вышел из комнаты на веранду и направился к Натмандиру, кружась в танце. В великой радости он стал окроплять преданных подкрашенной куркумой водой и творогом. Опьяненный любовью к Гопалу, он словно сам стал жителем Браджа. Обращаясь к преданным, он сказал:

 

“Эй, сегодня радость Нанды! Родился Шри Кришна, и оттого Нанда преисполнен такого ликования ради Гопала! Всё, что у него было, он раздает без остатка. Не оставив привязанности к чувственным наслаждениям и богатству (кама-канчана), этой радости Браджа не постичь. Те, кто безумен от любви к Кришне, — те и есть истинные жители Браджа!”»

 

«Шри Шри Рамакришна Катхамрита»

том 2, раздел 12, запись от 28 августа 1883 г

Рамакришна раскрывает образ Кришны через парадоксальные притчи, личный мистический опыт и яркие метафоры бенгальской традиции:

 

«Почему Кришна темно-синий? Издали океан кажется синим, но зачерпни воду ладонью — и увидишь, что она абсолютно прозрачна. Небо над головой кажется лазурным, но взлети ввысь — там лишь бескрайнее бесцветное пространство. Так и с Богом: пока ты далек от Него умом, Он кажется темным, обладает именем и формой. Но когда ты познаешь Его в непосредственном опыте, Он раскрывается как бесформенный, чистый Сатчитананда (Бытие-Сознание-Блаженство)».

 

«Знаете, почему фигура Кришны изогнута в трех местах? Его сгибает бремя любви. Божественная любовь не бывает жесткой и гордой; истинная любовь склоняет и плавит сердце. Кришна сгибается навстречу Своим преданным под тяжестью их взаимной нежности».

 

«Когда звучит флейта Кришны, гопи забывают обо всем: бросают домашний очаг, кипящее молоко, хозяйство и бегут в лес Вриндавана. Звук этой флейты — не музыка, это зов Реальности. Когда душа однажды слышит зов Бога, мирские цепи иллюзии (майи) лопаются мгновенно, не требуя долгих рассуждений».

 

«Тот, кто пребывает как неподвижный Брахман за пределами творения (Нитья), одновременно играет в мире как Кришна (Лила). Огонь нельзя отделить от его способности жечь. Абсолют и Его личная форма — одно и то же: ради бхакты Безграничный надевает на Себя корону из павлиньих перьев».

 

Для Рамакришны Кришна не был отвлеченным историческим или философским символом — он воспринимал Его как живую, осязаемую сладость (мадхурья), в которой растворяется человеческое эго.

 

Вивекананда активно полемизировал с популярной в XIX веке теорией «арийского вторжения», согласно которой светлокожие пришельцы-арии подчинили темнокожих автохтонов Индии:

 

Вивекананда указывал, что имя «Кришна» буквально означает «черный» или «темный». В своих речах (в частности, в цикле «Лекции от Коломбо до Алморы») он задавал прямой вопрос западным индологам: если бы ведические арии действительно презирали темнокожих людей, почему их величайшие национальные герои и божественные воплощения — Рама и Кришна — всегда изображаются темнокожими (цвета грозовой тучи)? Почитание Кришны всеми слоями общества служило для него доказательством отсутствия расового раскола в древней традиции.

 

Вивекананда утверждал, что понятие «арий» в Индии определялось духовной культурой и следованием дхарме, а не цветом кожи или формой черепа.

 

Помимо историко-этнографического аспекта, Вивекананда объяснял темно-синий цвет Кришны философски: Бесконечность предстает человеческому зрению темной — точно так же, как бездонное небо или глубина океана кажутся синими или иссиня-черными.

 

Вивекананда неоднократно акцентировал внимание на том, что Кришна принадлежал к сословию кшатриев (воинский род Ядавов). Он отмечал, что именно кшатрии в индийской истории (включая Будду и составителей Упанишад) выступали главными проводниками универсализма, преодолевавшими узкие сословные и ритуальные барьеры.

Свами Вивекананда неоднократно высказывался на тему расовой дискриминации и положения афроамериканцев в США, а также лично сталкивался с проявлениями расизма во время своих американских поездок.

 

Во время поездок по южным штатам США Вивекананду из-за смуглого цвета кожи и восточной внешности часто принимали за афроамериканца и отказывали в обслуживании или заселении в отели. На недоуменные вопросы знакомых о том, почему он просто не объяснит администрации, что является индийцем, а не темнокожим американцем, Вивекананда возмущённо отвечал (зафиксировано в воспоминаниях Сестры Ниведиты): «Что! Возвыситься за счёт другого? Я пришёл на землю не для этого!»

 

Показателен случай на вокзале в Чикаго после триумфа на Парламенте религий: когда темнокожий носильщик подошёл пожать ему руку со словами: «Поздравляю! Я так рад, что один из наших победил!», Вивекананда тепло пожал ему руку и не стал разуверять его, посчитав важным морально поддержать человека.

 

Вивекананда резко критиковал псевдонаучные теории превосходства «белой расы». Сестра Ниведита в книге «The Master as I Saw Him» приводит его слова: «Если я и благодарен своему белокожему арийскому предку, то ещё больше благодарен жёлтокожему монголоидному, а более всего — темнокожему!»

 

Он подчёркивал, что цивилизация и культура исторически формировались общими усилиями всех человеческих рас, а не были исключительной заслугой европейцев.

 

В письме к видному индийскому чиновнику Харидасу Вихаридасу Десаи (1894 год) Вивекананда проводил прямую аналогию между угнетённым положением индийских народных масс и освобождёнными рабами Юга США: «Ближе всего к нашему народу стоят освобождённые рабы в США — темнокожие... Главный их порок — зависть. Ни один из них не может вынести, если его собрата хвалят или он идёт вперёд; они тут же готовы объединиться с белыми, чтобы сокрушить его».

 

В этом суждении он указывал на общую беду долгого рабства и колониального гнёта: разрушение внутренней солидарности, разобщённость и формирование «рабского сознания», которое преодолевается только образованием и пробуждением чувства собственного достоинства.

 

С точки зрения философии адвайта-веданты Вивекананда заявлял, что разделение людей по цвету кожи, национальности или касте иллюзорно, поскольку во всех проявляется одна и та же Божественная сущность (Атман). Он открыто обличал лицемерие западного общества, заявлявшего о христианской любви, но продолжавшего ущемлять права небелого населения.

1 сентября 1885 года, вторник

 

Шри Рамакришна сидит на небольшой деревянной кушетке. Болезнь горла усилилась, вызывая глубокое беспокойство учеников. В это время в комнату входит отец юноши Двиджи. Двиджа часто приходил к Тхакуру, подолгу медитировал и пел молитвы, из-за чего отец сильно негодовал, опасаясь, что сын бросит учёбу, оставит семейный долг и станет монахом. Тхакур с любовью усадил его рядом с собой и начал наставлять в правильной духовной практике и долге семейного человека (грихастхи).

 

Шри Рамакришна (обращаясь к отцу Двиджи):

 

«Семейным людям вовсе не нужно бросать всё во внешнем мире. Достаточно отречения в уме. Однако, чтобы жить в миру, сначала необходимо обрести знание (гйану) и преданность (бхакти). Прежде чем разрезать плод джекфрута, руки смазывают маслом, иначе липкий сок пристанет к коже и его будет трудно отмыть. Смажьте руки маслом божественной любви к Богу и только потом беритесь за мирские дела — тогда липкий сок камини-канчаны (чувственных привязанностей и стяжательства) не осквернит ваш ум.

 

Если вылить сырое молоко прямо в воду, оно смешается с ней и растворится без следа. Но если сначала сквасить молоко, получить простоквашу и сбить из неё чистое масло — положите это масло в воду, и оно никогда не смешается с ней, а будет свободно плавать на поверхности. Вот почему я говорю: проведите некоторое время в уединении, совершая духовную практику (садхану), добудьте масло искренней бхакти — и лишь затем живите в миру. Тогда исчезнет всякий страх: ваш ум будет свободно парить над водами мирской суеты.

 

Живя среди людей, иногда необходимо уметь „шипеть“. Один странствующий брахмачари дал духовное посвящение ядовитой змее и наставил её: „Никогда никого не кусай и откажись от насилия“. Змея стала кроткой и безобидной. Пастухи, заметив это, начали бросать в неё камни, избили её палками и оставили полумёртвой. Спустя время брахмачари вернулся и, увидев её израненной, спросил: „Почему ты в таком ужасном состоянии?“ Змея ответила: „Учитель, ты запретил мне причинять вред, и я перестала защищаться“. Брахмачари с укоризной воскликнул: „Какая же ты глупая! Я запретил тебе кусать людей и выпускать яд, но разве я запрещал тебе шипеть на них?“ Так и в миру: чтобы защитить себя от дурных людей и поддерживать порядок в доме, порой нужно показать строгость — издать грозное „шипение“, но внутри нельзя питать злобу и впрыскивать яд ненависти.

 

Сын — это продолжение вашего собственного существа; как говорят священные писания: „Атма ваи джаяте путрах“ (истинное „Я“ отца рождается в образе сына). Не подобает отцу вымещать на сыне слепой гнев из-за его стремления к Богу. Искренняя тоска по Господу (вьякулата) — вот единственная суть. Исполняйте мирской долг без привязанности, подобно служанке в богатом доме: она прилежно заботится о детях хозяина, но её сердце всегда устремлено в родную деревню, к своему очагу. Тело бренно, его естество — болезни и скорбь; но если ум утверждён у лотосных стоп Бога, телесные страдания перестают касаться духа».

 

Шри Шри Рамакришна Катхамрита

 

На рубеже веков, когда аркады Белурматха поднялись над бескрайней гладью реки Хугли, монастырский берег оживил образ древней ведической тапованы — лесной обители подвижников. Свами Вивекананда, окружил себя животными: в заботе о них он обретал редкие мгновения душевного покоя.

 

Каждое утро здесь начиналось с движения и звона. По свежей монастырской траве, рассыпая мелодичный перезвон бубенцов на шнурке, мчался любимый козлёнок Матру — Свамиджи бегал с ним наперегонки по двору, словно беззаботный ребёнок. В монастырском пруду (пукуре) шумно плескались гуси и утки, с нетерпением ожидая, когда Учитель после рассветной медитации лично вынесет им миску с размоченным рисом. На речной отмели замирал тонконогий журавль, мирно бродили овцы и кроткая коза Ганзи, а под сенью манговых деревьев пасся юный оленёнок — дар бенгальских преданных, преподнесённый Свамиджи в начале 1901 года. Когда сгущались тяжёлые муссонные тучи, на середину лужайки выходил ручной павлин. О нём Вивекананда с юмором писал в письмах к Джозефин Маклауд и Мэри Хейл: распуская бирюзовый веер хвоста, птица танцевала навстречу ветру и бесстрашно брала зерно из рук монахов.

 

Особое место в обители занимала гошала (коровник). Свамиджи сам умел доить коров и лично следил за чистотой стойл и качеством корма: парное молоко предназначалось для священного подношения (бхога) в алтаре Шри Рамакришны и для питания братии.

 

Полноправным хранителем покоя двора считал себя крупный беспородный пёс Багха, украшенный тигровыми полосами на шерсти. Он держал в повиновении всех животных обители и строго следовал монастырскому ритму: ел лишь освящённый прасад с бананового листа и никогда не переступал границ алтаря. 

 

Идиллия оказалась недолговечной. Летом 1901 года череда внезапных утрат разрушила этот заповедный мир: сначала от болезни скончался подаренный оленёнок, а козлёнок Матру пал от смертельного укуса ядовитой змеи, выползшей из прибрежных зарослей. Несокрушимый Учитель безутешно рыдал над маленьким тельцем и сказал ученикам: «Странно… мне казалось, что я уйду раньше». Ровно через год, 4 июля 1902 года, Свами Вивекананда ушёл в махасамадхи.

 

После смерти Свамиджи содержание питомцев прекратилось. Ослепший и дряхлый Багха оставался последним живым свидетелем тех дней. Около 1908 года он умер от старости.

 

К 1930‑м годам, в связи со строительством величественного храма Шри Рамакришны (он был завершён в 1938 году) и наплывом тысяч паломников ежедневно, свободный выпас животных на открытых газонах полностью запретили — из соображений санитарии и порядка. Из всего былого разнообразия в обители сохранилась лишь гошала-коровник, перенесённая в хозяйственную зону. Она и сегодня напоминает о времени, когда Вивекананда учил видеть единую Божественную искру в каждом дыхании природы.

 

 

 

В Белурматхе едва ли отыщется летопись более трогательная, нежели рассказ о собаке по имени Багха («Тигр»). Он был не просто монастырским сторожем: крупный, полосатый, с поступью, исполненной царственного достоинства, Багха держался как полноправный хозяин. Он безраздельно властвовал над прочими животными ашрама и, казалось, всей душой верил, что занимает в нём особое, исключительное место.

 

За горделивой осанкой пса скрывался неуёмный, озорной нрав. Его проделки порой выходили за всякие границы, и однажды обитатели монастыря, устав от бесконечных хлопот, решились на крайнюю меру: пса посадили в лодку, увезли на противоположный берег Ганги и оставили там на произвол судьбы.

 

Для Багхи это стало сокрушительным ударом. Монастырь для него был целым миром, но страшнее всего оказалась разлука с Вивеканандой — к его стопам стремилась вся собачья душа Багхи. Целый день отвергнутый пёс провёл в скорби на чужом берегу. Но по мере того как солнце клонилось к закату, отчаяние в его сердце сменилось твёрдой, непоколебимой решимостью. К вечеру Багха придумал план: он спустился к пристани и уверенно ступил на борт отходящей пассажирской лодки.

 

Лодочники и испуганные пассажиры принялись гнать его криками и палками, требуя, чтобы он немедленно вернулся на берег. Но Багха не сдвинулся ни на дюйм. Оправдывая своё имя, он грозно зарычал, обнажил клыки и издал такой устрашающий рык, что люди в страхе отступили. Поняв, что силой этого зверя не одолеть, гребцы лишь махнули рукой и позволили ему переправиться через реку — в напряжённой, почти благоговейной тишине.

 

Оказавшись на родной стороне, Багха проявил удивительную сообразительность. Он прекрасно понимал: если его заметят работники, изгнание повторится. Всю ночь он таился в тенях и укромных уголках обители, не издавая ни звука. Пёс знал: спасти его способен лишь один человек.

 

В четыре часа утра, в священный предрассветный час, когда весь монастырь ещё тонул в глубокой тьме, Свами Вивекананда вышел из своей комнаты и направился к умывальне. В темноте его нога неожиданно наткнулась на что‑то живое. Свамиджи вздрогнул, пригляделся — и замер от изумления. Перед ним, прижавшись к полу в смирении, лежал Багха, словно моля о пощаде. Пёс уткнулся мордой в стопы Учителя, безмолвно прося прощения и права остаться дома. Он безошибочно рассчитал место и время: пришёл к источнику высшей милости прежде, чем пробудилась хоть одна живая душа в обители.

 

Сердце Свамиджи растаяло. С безграничной нежностью он склонился к беглецу, ласково погладил его по спине и тихо утешил. Утром Вивекананда собрал всю братию и провозгласил свою волю: что бы впредь ни натворил Багха, никто и никогда не посмеет выгнать его из Белурматха.

 

С этого дня жизнь Багхи была освящена высшей защитой, а его преданность вошла в легенду. Пёс проявлял удивительную чуткость к духовным ритмам монастыря. Когда наступали солнечные или лунные затмения и в обители торжественно трубили в священные раковины (шанкхи) и били в колокола, созывая монахов на ритуальное очищение, Багха без понукания чинно спускался по ступеням гхата и входил в священные воды Ганги, совершая омовение плечом к плечу с брахмачари.

 

Багха пережил Свамиджи на несколько лет и до глубокой старости оставался живым напоминанием о днях великого Учителя. Когда же его дыхание угасло, монахи с почестями совершили обряд джала‑самадхи, предав тело любимого пса водам Ганги. Мощное течение подхватило его и унесло прочь, скрыв из виду.

 

Но на этом история не закончилась.

 

Когда начался отлив, монастырские братья замерли в благоговейном изумлении: вода отступила, и тело Багхи оказалось на илистом берегу реки Хугли — строго в пределах священных границ Белурматха. Река словно вернула его обратно. Даже в смерти эта преданная душа наотрез отказалась покидать свою обитель.

 

Поражённый столь непреодолимой любовью и верностью, один из молодых брахмачари обратился к старейшим свами Ордена за благословением. Старшие монахи дали согласие, и тело Багхи с почестями предали земле прямо на территории Матха — чтобы он обрёл вечный покой в той святой земле, которую любил больше самой жизни.

«Никогда не считай себя слабым, жалким или грешным. Мысль о слабости — это величайшее заблуждение (майя). Ты — не это бренное тело и не колеблющийся ум. Ты — проявление высшего Духа. Отбрось малодушие и утвердись в своей божественной силе».

 

«Весь этот мир с его почестями, богатством и привязанностями — не более чем сон, тень на воде. Зачем тратить драгоценную жизнь на погоню за миражами? Только Неделимая Реальность (Акханда Сат-чит-ананда) реальна, все остальное преходяще. Проснись от этого сна».

 

«Пока живо эго ("я" и "мое"), человек находится в рабстве. Служение без ожидания плодов — это меч, который отсекает корень эгоизма. Когда "я" растворяется, остается только Единый, действующий через все формы».

 

«Прямота и открытость — это фундамент духовной жизни. Где есть лукавство, расчет и хитрость, там нет места Истине. Истина проста и открывается только простому сердцу, не замутненному мирскими уловками». (Рамакришна особенно выделял это качество Ниранджана, называя его «сарала» — чистым и лишенным притворства).

 

О природе Рамакришны и Сарады Деви: «Люди спорят о доктринах, спорят о личностном и безличном Боге. Но наш Учитель пришел, чтобы показать: за всеми именами, формами и религиями сияет одна и та же Единая Реальность. Он не учил новой секте, он открыл саму Суть бытия». «Вы смотрите на неё внешними глазами и видите скромную деревенскую женщину. Но знайте: под этим покровом смирения скрыта сама Изначальная Сила (Махаматья), неотделимая от Брахмана. Тот, кто осознает это, выходит за пределы любого неведения».

 

В начале 1904 года здоровье Свами Ниранджанананды резко ухудшилось из-за тяжелой хронической дизентерии. В поисках сухого горного климата и для уединенной духовной практики он отправился к священным истокам Ганги — в Харидвар,  где несколькими годами ранее ученики Свами Вивекананды основали благотворительный госпиталь Ramakrishna Mission Sevashrama. Несмотря на истощающую боль и физическую слабость, Ниранджанананда сохранял абсолютное спокойствие духа. Он наставлял ухаживавших за ним молодых монахов (во главе со Свами Кальянанандой) не переживать о телесной оболочке, повторяя, что тело — лишь преходящая форма, тогда как пребывающий в нем Атман бессмертен и свободен.

 

Утром 9 мая 1904 года Свами Ниранджанананда почувствовал приближение конца. Сохраняя полную ясность ума и безмятежное выражение лица, он попросил помочь ему сесть лицом к священной Ганге. Повторяя имя своего Учителя, он осознанно погрузился в глубокое медитативное состояние и оставил физическое тело в возрасте 41 года. В соответствии с древней традицией отречения (санньясы), принятой в предгорьях Гималаев, его тело не предавали огню, а совершили обряд джала-самадхи — опустили в священные воды Ганги.

 

«Чего бояться смерти? Тело состоит из пяти элементов и однажды вернется в эти элементы. Но Атман — вечен, чист и свободен. Смерть — это всего лишь смена изношенной одежды. Тот, кто осознал свою истинную природу, улыбается перед лицом ухода так же легко, как и при жизни».

 

Калькутта жила в контрастном ритме индийской столицы. В вечернем тумане над рекой Хугли зажигались газовые фонари, по мостовым стучали экипажи, а в просторных библиотеках и гостиных калькуттской знати образованные круги спорили о науке и тайнах человеческой психики. Стремясь найти материальное подтверждение бессмертию души, почтенные джентльмены под началом писателя и будущего президента Бенгальского теософского общества Пиричанда Митры увлеклись спиритизмом и опытами с животным магнетизмом.

 

Главным личным импульсом для Пиричанда Митры и многих участников кружка была смерть близких: Митра тяжело переживал кончину супруги и утверждал, что регулярно получал от неё послания. Спириты пытались наладить контакт с душами древних риши и ведических мудрецов, а также выдающихся мыслителей недавнего прошлого (например, Раджи Раммохана Роя и деятелей Бенгальского Возрождения). В отличие от западных «неопределённых духов», бенгальцы классифицировали вызываемые сущности по традиционным категориям: души предков (питри), стремящиеся помочь потомкам, и неупокоенные души (преты), застрявшие в тонком теле (сукшма‑шарира).

 

В этих гостиных и оказался юный Нитья Ниранджан Гхош, приехавший в город на учёбу. В чопорном обществе увлекавшихся мистикой интеллектуалов молодой человек оказался ценен своим редким природным даром. Обладая душевной чистотой, открытостью и удивительной восприимчивостью, юноша стал для кружка незаменимым медиумом. Через его транс старшие участники вызывали «послания из тонкого мира», проводили опыты с автоматическим письмом и магнетическими пассами. Нитья Ниранджан даже проявил способность к целительству, однажды с помощью внушения избавив знакомого богача от многолетней изнурительной бессонницы, однако сам он не искал в этих опытах ни славы, ни выгоды.

 

Зимой 1881–1882 годов исследователи тонких сил решили проверить свои методы на святом из Дакшинешвара, чьи состояния экстаза будоражили весь город. Калькуттские спириты отправились к нему, взяв с собой и юношу. Полагая, что транс святого имеет гипнотическую природу, участники кружка вместе с Нитьей Ниранджаном попытались воздействовать на него направленными магнетическими пассами. Но их ментальные усилия натолкнулись на стену: Рамакришна сидел с ясной, безмятежной улыбкой, а его сознание, погружённое в созерцание Божественного, оставалось абсолютно недосягаемым для внушения. После неудавшейся попытки воздействовать на Рамакришну месмеризмом Пиричанд Митра открыто признал бессилие своих методов перед состоянием самадхи, сказав: «Сэр, ваш ум обладает колоссальной силой, наши пассы не способны его покорить».

 

Рамакришна обратил внимание на Ниранджана и сказал ему: «Дитя моё, если ты день и ночь думаешь о духах и привидениях, ты сам уподобишься призраку. Думай о Боге — и твоя жизнь наполнится Божественным светом».

 

Этот опыт поколебал веру Ниранджана в спиритизм, а решающей вехой стала весна 1882 года, когда в Калькутту прибыли основатели Теософского общества — Елена Блаватская и полковник Генри Олкотт.

 

Во время пребывания в Калькутте Блаватская активно дискутировала с членами кружка Пиричанда Митры. Блаватская последовательно доказывала бенгальским спиритам, что большинство сеансов вызывают не «высшие души предков», а астральные оболочки (кама‑рупа) или элементалов. Она убеждала участников перейти от пассивного медиумизма к сознательному изучению законов Раджа‑йоги и контролю собственного ума. В частных беседах в резиденциях бенгальской знати обсуждались феномены передачи мыслей на расстоянии, месмерическое целительство и природа тонких тел (сукшма‑шарира).

 

Пиричанд Митра был единогласно избран президентом Бенгальского теософского общества как старейшина и признанный авторитет в области метафизических исследований.

 

На многолюдных собраниях, где зарождалась местная теософская ложа, Нитья Ниранджан жадно внимал речам заморских гостей. В нём вспыхнуло глубокое уважение к духовным истокам родной земли.

 

Слова теософов стали той последней каплей, которая расставила всё по своим местам. Нитья Ниранджан понял, что то высокое знание, о котором спорили в лекционных залах, не нужно искать в астральных тенях — оно живёт во плоти совсем рядом, в Дакшинешваре. Спиритические сеансы навсегда остались в прошлом. Доверив себя руководству Рамакришны, Нитья Ниранджан Гхош целиком посвятил жизнь духовной практике, начав путь к монашескому служению и подвижничеству под

В последнее время стало принято понимать под ведантой только ту систему философии ведантизма, которая называется адвайтой. Но все мы знаем, что адвайта - лишь одна из множества философских систем, основанных на Упанишадах. Приверженцы вишишта-адвайты, например, относятся к Упанишадам с таким же почтением, как и адвайтисты; они имеют полное право считать эти писания «своими». Это же относится и к дуалистам, и к прочим сектам. Но обыденное сознание отождествило до некоторой степени термины «ведантист» и «адвайтист», причем, возможно, не без оснований, ибо, хотя Веды и являются основным каноном, существуют еще смрити и пураны - более поздние сочинения, носящие иллюстративный по отношению к Ведам характер. Эти сочинения, конечно же, менее авторитетны, чем сами Веды. Закон таков: как только любая часть этих пуран или смрити вступает в противоречие с содержанием шрути, необходимо следовать сказанному в шрути и отвергнуть смрити.

 

В теоретических разработках великого философа-адвайтиста Шанкары и основанной им школы в качестве авторитетного источника цитируются главным образом Упанишады и лишь изредка смрити, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда необходимо пояснить какой-либо особый нюанс, который едва ли можно отыскать в шрути. С другой стороны, прочие школы философской мысли все в большей степени опирались на смрити и все в меньшей - на шрути; количество цитат из смрити увеличивается пропорционально «дуалистичности» той или иной секты - вопреки тому, чего мы вправе ожидать от ведантистов. Видимо, в силу того, что названные секты отводят столь важную роль пураническим источникам, именно адвайтистов стали считать, так сказать, ведантистами по преимуществу.

 

Как бы там ни было, термин «веданта» должен охватывать всю индийскую религиозную жизнь. Кроме того, веданта, будучи частью Вед, является самой древней нашей литературой, ибо, что бы ни полагали современные ученые, индусы отнюдь не готовы принять мнение, что разные части Вед были написаны в разное время. По их традиционному убеждению, Веды возникли целокупно и одновременно, точнее говоря, не возникли, а вечно существовали в сознании Бога. Вот что я понимаю под ведантой, объемлющей дуализм, ограниченный монизм и адвайтизм.

 

Свами Вивекананда

Значение Веданты для жизни индийцев

Свами Кришнананда учил полному обращению внимания внутрь — пониманию того, что источником всех пут и страданий является не объективная реальность, а сам проецирующий ум:

 

«Твой величайший враг — собственный ум. В этом мире нет препятствия большего, чем ум. Мир вокруг никогда не сбивает нас с пути, и внешнее окружение само по себе не способно отвлечь нас — это делает исключительно наш ум. Ум — это главное орудие и средоточие привязанности. И объекты твоей привязанности вовсе не находятся вовне: они живут исключительно внутри твоего ума. Твоя семья, твои друзья, весь видимый тобой мир — это не то, что предстаёт снаружи; всё это присутствует внутри тебя. Твои мысленные построения не имеют ничего общего с внешней реальностью».

---

 

Разъясняя ученикам разницу между ступенями духовного опыта, Кришнананда подчёркивал, что Освобождение наступает лишь при полном растворении разделения на субъекта и объект:

 

«Всё, что воспринимается или отражается — внутренне или внешне, — есть не что иное, как Брахман; всё есть Брахман. Нет ничего второго, кроме Атмана. Из‑за неведения (авидьи) единое знание дробится на триаду (трипути): познающего, процесс познания и познаваемый объект. В этом и заключается иллюзия (Майя). В савикальпа‑самадхи тонкая грань этой триады ещё сохраняется, и корень неведения не уничтожен до конца. Лишь в Нирвикальпа‑самадхи всякая проекция познающего и познаваемого целиком растворяется в Атмане, и тьма неведения окончательно сгорает в огне Самопознания».

---

 

Его ученик Свами Павитрананда зафиксировал воспоминания о суровом периоде подвижничества своего гуру в джунглях Ракаба. Когда после двенадцати лет непрерывной аскезы и крайнего самоограничения (приёма пищи раз в сутки или полного поста) опыт Самадхи не открывался, Кришнананда отверг полумеры:

 

«Если тело не способно стать инструментом для познания Брахмана, такое существование бессмысленно. Либо прямое переживание Истины, либо оставление этого бренного тела».

 

(В хрониках описывается, как в моменты предельной духовной жажды он опускал руку в змеиные норы или погружался на дно водоёма, предпочитая физическую смерть жизни в неведении, после чего достиг высшего преображения.)

---

 

Для Кришнананды милость Сарады Деви была опорой, открывающей путь к Освобождению даже посреди обычной жизни:

 

«Читайте и перечитывайте жизнь Святой Матери Сарады Деви. Только через это вы по‑настоящему поймёте, как жить в этом мире, как сохранить чистоту и обрести высший мир и духовное благо. Способность всецело предать своё сердце Богу — это редчайший дар, доступный лишь человеку».

---

 

Эти свидетельства показывают Свами Кришнананду не только как отшельника из округа Ховрах, ушедшего из официального центра Миссии Рамакришны в леса Пурулии, а как бескомпромиссного мастера Адвайты, для которого наставления Святой Матери были сплавлены с чистейшим практическим переживанием недвойственности.