Побережье пустынно, над волнами носятся птицы,
ты тревожишь морскую, солёную тишину.
Это море сумело когда-то тебе присниться,
ты зачем-то решила довериться этому сну.
Вот идёшь, и песок залезает к тебе в кроссовки,
южный ветер в лицо выдыхает ночную соль.
Ты всегда получалась всего лишь как часть массовки,
а теперь получила внезапно большую роль -
и играй, если можешь, и если не можешь - тоже,
и не жалуйся после, что хочешь начать с нуля.

Если держишь синицу в руках и как можно строже,
то и незачем вовсе разглядывать журавля.

Перед бурей особенно чувствуется затишье,
при котором всех звуков галактики в принципе нет.
Вот бы море смогло всё стереть, что считается лишним,
вспоминая которое, хочется цепенеть:
чтобы сразу, с размаху отрезать горчащие мысли,
чтобы больше не видеть убийственно точные сны...

Ты идёшь - и весь мир для тебя не имеет смысла,
как песок и вода для тебя не имеют цены.

Ты любимица высших, чуть что - так обнимет небо
и спасёт от смертельной, идущей к тебе беды,
ты уверена только, что этот эффект плацебо
заменяет всю действенность докторской ерунды.
То есть там, где ты будешь опять и довольно скоро,
всё сойдёт за ребячество, выдумку, баловство.

Но сейчас будет дождь, и осталось одно лишь море,
только море,
всё море - и, кроме него,
ни-че-го.

Ты сидишь на песке, строишь замки, рисуешь лица,
пишешь имя и ждёшь, пока волны его сотрут.
Ты когда-то нечаянно морю смогла присниться,
и теперь это море - лекарство от всех простуд.
Только здесь ты внезапно поймёшь: ты - совсем живая,
только здесь нужно чувствовать сутками напролёт.

...ты сидишь на песке, чьим-то именем оставаясь,
просто ждущим, пока
это море
его сотрёт.

(с)

Что ты, княже, говоpил, когда солнце меpкло?
Ты сказал, что лучше смеpть, нежели полон.
И стоим, окpужены, у pечушки мелкой,
И поганые идут с четыpёх стоpон.

Веют стpелами ветpа, жаждой pты спаяло,
Тесно сдвинуты щиты, отвоpён колчан.
Hам отсюда не уйти, с беpега Каялы, -
Пеpеpезал все пути половец Кончак.

Что ты, княже, говоpил в час, когда затменье
Пало на твои полки воpоным кpылом?
Ты сказал, что только смеpд веpует в знаменья,
И ещё сказал, что смеpть лучше, чем полон.

Так гоpи, сгоpай, тpава, под последней битвой!
Бей, пока в pуке клинок и в очах светло!..
Вся дpужина полегла возле pечки быстpой,
Ну а князь пошёл в полон - из седла в седло.

Что ты, княже, говоpил яpостно и гоpдо?
Дескать, Дону зачеpпнуть в золотой шелом...
Я лежу на беpегу со стpелою в гоpле,
Потому что лучше смеpть, нежели полон.

Как же мы забыли, князь, самое пpостое -
Что доводишься ты, князь, сватом Кончаку.
Hе обидит свата сват и побег подстpоит,
И напишет кто-нибудь "Слово о полку"...

(с)

и мгновенно воздух сгустился и опустел
смолк телефон, утих ежедневный эфир
неужели этого каждый из нас хотел
город полон пустых и бездушных тел
и у всех свой замкнутый и недоступный мир

посмотри - где проходит жало карандаша
остаются следы и шрамы
говорить так же трудно, как и дышать
и саднит в груди - где раньше была душа
пусто место до новой драмы

не моя граница, не мой отказник, не мой предел
говори, не спеши, прячься в моих руках
выбрасывай сломанные карандаши, оставайся совсем не у дел
не оставляй следов
не замедляй свой шаг

встань на поручень, парапет, поднимись к небесам
к самым заветным своим мечтам
обернись ко всем своим внутренним голосам
перейди рубеж

я буду ждать тебя
где-то там

(с)

Неуязвимая,

[380x236]

Ты целуешь себя перед тем, как покинуть дом.
Я целую дом свой перед отъездом в Канны.
Одиночество в сердце борется со стыдом,
Друг на друга ставя призрачные капканы.

Удержись, моя радость, покуда твой воздух чист,
В Нагасаки, в пыльной и тёмной утробе боли.
Ничему не верь, никого не слушай, лучись,
Научись, например, ходить по канату, что ли.

Ты целуешь себя перед тем, как сойти в весну,
Как шагнуть с ума и в зеркале отразиться.
Я целую время, которое протяну
До весны, что плачет, грезится и грозится.

Я целую дом перед тем, как уйти в кино -
Мне покажут жизнь в деревне под Хиросимой.
Одиночество неопасно, вполне смешно,
Как щекотка - и точно так же невыносимо.

Ты целуешь себя, чтоб вернуться в себя назад,
Но глаза грозят зелёным огнем номады.
И когда ты плачешь, и сны по лицу скользят,
Зеркала в прихожей мой бледный рот отразят
Сквозь кровавый оттиск бесстыжей твоей помады

(с)

И когда тёплый ветер пропоёт нам hasta luego, мы пойдём по вершинам, не приминая снега. Не оглянемся – всё равно уже не вернуться, станем, станем высокими – не дозваться, не дотянуться. Будут петь нам моря об уходах и расставаниях, о далёких портах, о загаданных там желаниях, о больших кораблях, не вернувшихся из похода, городах в облаках, появляющихся с восходом, о сокровищах, тайнах, водоворотах, бурях - обо всём, о чём ветер поёт, и о чём не дует, обо всём, о чём птица молчит, торопясь к рассвету, то ли есть мы теперь, то ли были, и больше нету. Вдоль земли, вдоль земли, рукава окуная в море, вдоль земли по широкой дороге не в такт прибою, всё вперёд и вперёд, огибая чужие страны, до тех пор пока судеб своих не покинем странных, и когда у нас спросят, кто такие, зачем, откуда, мы посмотрим на них, в ожидании слов, как чуда. Каждый слишком высок, слишком тонок, неузнаваем, мы не ведаем, кто мы, мы, правда, уже не знаем, слишком много прошло поворотов оси, событий, расскажите нам, кто мы, пожалуйста, расскажите, мы немного побудем для сказок и улиц ваших, только больше не надо спрашивать о вчерашнем.
Мы - круги на воде, поворот колеса в природе.
Мы идём – и уходим, мы скоро совсем уходим.

(с)

Наташульчатость,

[640x384]

Почему у героя холодный кошачий взгляд?
Вас опять обманули - он тоже идёт вслепую.
По нему не стреляют, о нет, - по нему палят.
У него под рубашкой сегодня четыре пули.

Эти первые кадры обманчивей женских снов.
Убивают и в них. Но не в нашем условном фильме ж.
Так что пуля вошла на излёте. Причём весной.
Потому не фальстарт, а фальшивый, но всё же финиш.

За вторую герой отработал чужой контракт,
Отработал по полной - без жалоб, без слёз и воя.
Начинал до заката и вкалывал шприц утра
В посиневшие вены под зорким зрачком конвоя.

Между нами: о третьей он сам иногда молил,
Выходя покурить из своей непутёвой роли.
У дверного звонка оборвалась верёвка - пли.
Кинолента трещала, но цепко держала ролик.

Он и знать не хотел о судьбе своего рубля.
По заклятым друзьям недоеденный плакал ужин.
Он стрелялся со всеми, кто мог по нему стрелять,
Но до выстрела в сердце не знал, что кому-то нужен.

Почему у героя тигриный, голодный рык?
Он набрёл наконец на тропу. На свою тропу ли?
Даже титры не скроют умелой его игры,
Как рубашка навыпуск не скроет четыре пули.

(с)

eversleeping,

[337x313]

На небе звёзды, на лицах маски, на вертелах - соловьи.
А я читаю чужие сказки, рассказываю свои.
Тиха молитва, крива дорога, окольна тропа моя.
Но если четверо встретят бога, одним из них буду я.

Пророки нынче нечасто помнят, куда и зачем идут,
У каждой кошки есть пара комнат, в которых её не ждут.
Налью воды, пригублю вина я, дыхание затая.
И если трое его узнают, одним из них буду я.

Но лёгок крест и посильно бремя, и низок его полёт,
И вовсе не сразу наступит время, когда закончится лёд,
Когда откровение выйдет боком, когда метнётся змея.
Но если двое пойдут за богом, одним из них буду я.

Мы будем с богом играть в рулетку, смотреть прекрасные сны,
Мы будем ждать холодного лета среди ледяной весны,
Прощая далёкому солнцу пятна, разматывая клубок...
Но если один вернётся обратно, то это и будет бог.

(с)

Там жили понедельник и среда.
Среда любила маленькие вещи -
иголки, гвозди, дыры в потолке.
А понедельник плакал иногда,
по воскресеньям выглядел зловеще.
Возились тихо мыши в уголке -
их злые дети с длинными хвостами -
и крошки хлеба прятали в руке.

Вода перемещается в реке.
Любовники меняются крестами.

Вот шевелится рыба в рыбаке
остатками поджаренного тела.
На плоском блюде блещет чешуя.
Рыбак стоит в дурацком колпаке,
душа летит, куда она хотела,
а не туда, куда хотела я.

Её встречают вторник и четверг,
грозы июльской Божий фейерверк,
безумный дятел, жемчуг пресноводный.
Там стая птиц легка, как детский всхлип,
и караван ветхозаветных рыб
бредёт по суше, ни на что не годный.

(с)

Как будто взяли огонь в груди и скрылись среди холмов.
Теперь огонь всегда впереди, чтоб требовать новых дров.
И я ломаю их на бегу сквозь лес, за своим огнём,
Кричу: останься же, погоди, вернись, ещё заживём!
Но только озеро впереди - блестящий бессонный глаз.
Пойми, ведь был же огонь в груди, - украден, исчез, погас.
А озеро шепчет: всё хорошо, ложись, притаись на дне,
Укрой следы свои камышом, поведай печали мне.
Но я не могу, кричу, не могу - мне надо догнать других.
Пусть лучше замертво на бегу, чем здесь, в камышах глухих.
Отпустит озеро - и опять валежник, туман и мгла.
Огонь, огонь из моей груди сжигает меня дотла.
А хохот где-то ещё не стих, играют среди берёз.
И вот я почти настигаю их, мой голос дрожит от слёз.
Кивком головы отведут упрёк, укажут на город мне.
...А там сияет мой огонёк в каждом втором окне.

(с)

меховая_шубка,

[344x418]

Мой милый, я пишу тебе туда, где лето жарче и зима короче, роняя поцелуи многоточий на твой покой смешным кусочком льда. Твой тихий город на краю земли не ждёт письма, и почта запоздает, а может, вовсе не дойдёт, кто знает. Письмо не шрам, оно не заболит.

Дыханием считая позвонки, я привыкала к мысли - всё конечно: усталость глаз, уверенность предплечий однажды станут звёздно далеки... Мой милый, я пишу тебе тому, что много лет спустя меня оставит.

И я надеюсь, этих строк бесправных я никогда не отошлю ему.

(с)

как знакомо подступает к горлу отчаянье,
шепчет: едва надорвавшееся — порви;
всё пройдёт, и это пройдёт, вернётся к началу;
господь милосердный, благослови

нас, схоронивших свои печали
в больших коробках
из-под любви.

(с)

Птица симург слушает дождь –
к ней вернулось чутьё.
И дождь волнуется, как огонь
в сумерках рощ,
и ночь ревнуется, как любовь,
и всё рифмуется, только тронь,
когда глядит на неё.

Дереву пара влюблённых слов
снится вместо синиц.
На склоне ветра – мокрая соль.
Воздушный мальчик идёт босой
на высоте ресниц.

Волна за волной, вокруг прибой –
черёмуха и весна.
Одна с одной,
одна со дна,
другая едва видна.
Одна напротив – против – одной,
а вместе – опять одна.

Душа с душой,
одной хорошо,
другая едва живёт.
Душа за душой,
одна как озноб,
другая как дон Кихот.
Одной из них хорошо одной,
другой душе – надо стать другой.
Одна убегает,
другая ждёт,
и птица симург для неё поёт,
для неё одной.

Или это душа для неё поёт?
О том, что вместе они – полёт.
Там, надо мной.

(с)

День! —
просто лучше не может быть:
долги смывающий дождь
бьёт водомётом сквозь плоть городских
плит, и битый воздух болит,
и свет горит — как любить любых.
Солнце. Обратный дождь.

Фонтаны — веером, струи — с дом,
радужных капель прыть,
идёшь себе по воде пешком
за каждым источником, родником,
лучом, — весь день преломляясь в них
и думая ни о ком.

Идёшь пешком, а могла бы плыть —
лодка в наклонной воде
спешит над крышами за тобой,
сшибая рога антенн бортом,
и лодочник дышит в затылок твой
и сушит вёсла в дожде.

И что ключи прорасти смогли —
греет, пока идёшь,
как дождь, идущий из центра земли,
ещё не остывший дождь.

А от солнца — пар, и от крыши — жар,
и долго ещё идти,
веслу — грести, и ручьям — цвести,
а всех обиженных, Бог мой, прости,
высокой водой накрывая Шар, —
прости. Сегодня. Прости.

(с)

В который раз мне снится дивный сон:
рояль, мундштук, "Курвуазье", бокал,
клубника, розы, юноша-гарсон
и фоном - изумительный вокал,

рука, рука и звёздчатый сапфир,
изящен каждый жест - до тошноты,
и интерьер - изысканный ампир,
где я ампирна и ампирен ты...

А дальше в кадре: сумки, сколиоз,
готовка, стирка, мир сквозь паранджу...
Я просыпаюсь - и смеюсь до слёз.
И замуж за тебя не выхожу.

(с)

Верх совершенства - не оставлять следов -
Ни на снегу, ни в жизни случайных встречных.

Есть ли то место, где мои плоть и кров?
Верю, что есть.
Но от этого мне не легче.
Верить нельзя. Потому что - а если нет?
Злая реальность сны разметает в клочья.

Снегом заносит путаный лисий след.

Где этот дом, что снится мне ночь за ночью?

Годы в пути, время следом несётся вскачь,
Будто бы дразнит - замри, успокойся, ну же...
Лисья натура, сколько её ни прячь,
Рвётся наружу крапинками веснушек,
Россыпью снов.

Неужели так далеко
Цель моего изжизненного побега?

Дом - это просто тёплое молоко,
Тёплые руки -

и никакого снега
.

(с)

[604x402]

На полустанке,
или в шумящем аэропорту,
или на белой пристани в тумане вечернего полумрака -
где-то там меня ждут
девушка в свитере
и большая собака.
Я знаю о них,
хотя не видел их никогда.
Их нет даже в снах моих сумбурных и торопливых.
Но я знаю -
я должен добраться туда,
где эти двое ждут меня терпеливо.
Это не просто,
ведь белый цемент снега занёс
все дороги
и все дорожные знаки.
Но девушка стряхивает снежинки с волос,
и некоторые тают на носу у собаки.
А от вселенского холода
лопаются рельсы и провода,
и нету ни карты, ни связи -
лишь то, что чутьё подсказало.
И так страшно:
вдруг я доберусь туда -
а они уже ушли, не дождавшись, с вокзала...
Стирательная резинка времени
хочет оставить лишь снег.
Но я снова точу карандаш,
и опять выступают из мрака
мои далёкие, соскучившиеся по мне -
девушка в свитере
и большая собака.

(с)

Стихотворение из романа "Паутина", опубликованного под псевдонимом Мерси Шелли.
Сайт автора