сентябрь — это тёплый свитер на всякий случай,
это играйся с ближними, но не мучай,
это город, хмельной и гулкий, как контрабас;
наши неудачи нас чему-нибудь да научат,
только не в этот раз.

разлюбить — это соблюсти по всем правилам строгий пост,
от всего отказавшись, уповать на духовный рост,
это вопрос терпения и дисциплины;
одинокий как перст становится пуст и прост,
и сердце его податливо, будто глина.

осень ещё золотит дома, но уже рукава натягивает на пальцы,
наставляет: ни о ком не жалеть, не привязываться, не возвращаться,
опекает новоявленных разлюбивших, чертит вокруг них круг,
подливает в стакан, вытаскивает на танцы;

утешает: счастье вздумало уходить по-английски и потом появляться
без предупреждения, без расписания,
вдруг.

(с)

Ты возвращаешься резко, вдруг,
Ура мобильному интернету!
А у меня уже новый друг.
И очень мало осталось лета.
Ты тем же жестом бросаешь плащ,
И так же щуришь глаза на солнце.
И рад бы снова сказать - не плачь,
Не плачь, октябрь к нам ещё вернётся.

Ты всё такой же, и мир вокруг
Тебе на радость льёт дождь из тучи.
Но у меня, слышишь, новый друг.
И он честнее тебя.
И лучше.

(с)

какой была до него, да это уже не важно
словно отчеркнули список и подвели итог
каким был прошлый мир твой крошечным и домашним
до того, как он взвёл курок

и каким разверзся всеобъемлющим катаклизмом
как вымыло изнутри весь накопившийся хлам
что значили в тех реалиях две нескладные жизни
так легко разделённые пополам

как между "до" и "после" пространство заполнилось рвами
кривые дороги, глухие стены, пустой вокзал
и ты пишешь теперь неразборчивыми словами
всё, что он тебе
когда-то
недосказал

(с)

Елена_Николаевна_-_Кот,
[391x341]

Благословенна осень в самом её начале,
Когда сентябрь еле слышно позвякивает ключами,
Но дверь ещё заперта; в предрассветном тумане
пахнет яблоками и свежеистопленной баней.

Это – способность природы умирать, оставаясь живою,
Молча стоять в полный рост с открытою, ножевою
Раной закатного солнца. В тусклых низинах севера
Деревья глядят на нас, как будто мы тоже - деревья.

Запах сырой земли, правда воды неровной
Острее с каждым дождём; с каждым "ку-ку" негромким
вглядываешься, застыв, листьям упавшим в лица
и понимаешь – всё это не повторится.

(с)

Дождь-графоман всю ночь за окнами
чернила разливал в косую
линейку, и губами мокрыми
шептал себе под нос, рисуя
иероглифы на мокром шёлке
уже остывшего бетона
каллиграфически и тонко,
размеренно и отстранённо.

Заканчивался август грозами,
в тумане предрассветном тая,
открыв дорогу неопознанному,
но долгожданному Китаю -
с его строфой, желтее лисьего
окраса, и с коротким слогом,
с упавшими на воду листьями,
смиреньем, творчеством и Богом.

(с)

что сказать, Умбертин, жизнь похожа на небылицу,
но порой так тоскливо, что сдавливает виски.
я брожу по ночам - без тебя очень плохо спится,
собираю опавшие звёзды на ночники.

иногда я пытаюсь читать, но их слабой искры
хватит только на пару страниц, да и то - вопрос.
оттого-то теперь моя комната слишком быстро
превращается в кладбище перегоревших звёзд.

мне их жаль, ну и что, что теперь это просто камни.
им, как людям, наверное, сложно светить поврозь.

знаешь, в каждой упавшей звезде миллион желаний.

Умбертин, как ты думаешь, а хоть одно - сбылось?

(с)

Волшебное...

Для тех, кому лень идти по ссылке - текст полностью во вложении.

GreendeePinker,

[262x40]

Когда устанешь – скажи, и я подставлю плечо,
А если очень попросишь – так могу донести,
Ведь мы с тобою ведомы вавилонской свечой,
Куда она приведёт нас, я не знаю, прости.

А с неба капает дождь, и с неба сыплется снег,
Поди дождись от него обетованных нам манн,
Но если ты в этот миг решишь довериться мне,
То я не брошу тебя, ты это знаешь сама.

Пока на небе горит Луна, влекущая вдаль,
Пока таверны манят теплом каминных огней,
Я понимаю, что ты на самом деле звезда,
Но это знание я топлю в еде и вине.

Я буду просто молчать, поскольку если вдруг кто
Узнает тайну твою и твой почувствует свет,
Я потеряю тебя, мой серебристый цветок,
В остроконечной траве и пожелтевшей листве.

У окончательных врат, где неприветливый страж
Берёт за вход по монете минус скидка за опт,
Мы догадаемся вдруг, что мир по-прежнему наш
От огнеглавых глубин до запредельных высот.

Ты не устала? Скажи – и я подставлю плечо:
Наш путь – не женское дело, будь с собою честна,
Ведь мы с тобою ведомы вавилонской свечой,
Куда она приведёт, мы не обязаны знать.

(с)

Юрий_Стайер,

[202x287]

Деревья разговаривают шёпотом донных вод, шелестом у корней. Медленные слова капают, как смола или дикий мёд; я знаю, ты сейчас думаешь обо мне, поговори со мной.

Здесь ходят двое, вчера они были тут и резали имена на моей коре; она вся умещалась в его ладони, лёгкая, как прибой. Мне, наверно, больно, я до сих пор плачу горькой смолой; я, наверно, поэтому говорю с тобой.

Их отец иногда приходит, трогает мне кору, пробует на вес яблоки, зреющие к утру, – наливаются ли медовой горечью, сахарною тоской, чтобы было не поймать губами и не удержать рукой. Каждый раз по яблоку падает, обрывается в траву, когда ты там думаешь обо мне, говоришь со мной.

Их отец садовник, он вырастил и тебя; иногда я думаю, может быть, ты мне брат. Но тогда ведь ты должен быть рядом: деревья так не растут, чтобы между тобою и мною – целый его вертоград, зелёные заросли и озёра подземных вод. И я даже не знаю, – когда эти двое приходят, ломают ветки, чтоб развести костёр; когда я чувствую запах дыма у самых своих корней; когда я роняю яблоки и корни свои выдёргиваю из огня – слышишь ли ты меня?

Потому что деревья, не то что люди, умеют идти на зов; и эти двое, которые ходят, – я думаю, и они были деревьями с шелестом у корней, пока он не позвал её, пока он не пришёл за ней. И тогда они встали рядом, и земля их выпустила из рук, и отец-садовник забыл, где они растут. До сих пор ещё в том овраге, откуда она и он, не зарастают воронки ни вереском, ни лопухом; и донные воды обходят эти места стороной, делая землю немой. А я уже забываю язык корневого шелеста, шёпота донных вод, и слова уже не капают, как смола или дикий мёд, а бегут, расплавляя вены, прямо в мою ладонь, посуху, по щекам. Знаешь, я уже не слышу шороха тростника, мне кажется, я держу яблоко, и ветка моя – рука, и мне холодно, я по пояс стою в земле, в этой утренней тишине, с окровавленною росой; слышишь, слышишь меня, я думаю о тебе, приходи ко мне, поговори со мной.

(с)

Бинтовала рубцы и крепко сжимала зубы,
всё стремилась куда-то с рассвета и до отруба,
убегала тайными тропами, погребами,
а за мной ходила маленькая девочка Люба
с острыми окровавленными зубами.

И во мне горело прошлое, словно хворост,
застывало улыбкой скособоченной, беспокойной.
Я училась стрелять на меткость, потом на скорость,
я всадила в эту девочку две обоймы.

А она за мной ходила, не отставала,
от неё не спрятаться было под одеялом,
по ночам она из меня выгрызала куски,
поутру я вставала, и всё начиналось сначала,
и глаза её были внимательны и близки.

Я её травила ядом для тараканов,
я давила её колесами автомобиля,
но опять я слышала, как шагом она чеканным
приближается, как руки её пробили
тонкое стекло, выходящее в тёмный сад.

...нет, говорила я.
Не надо меня спасать,
не поможет ничья протянутая рука мне...

А потом я устала и села на старом камне,
слушая: вот неотвратимо, как прокажённого бубенец,
подходит всё ближе девочка с косичками-червячками,
вот сейчас дойдёт и дожрёт меня наконец.
Здравствуй, маленькая девочка моя Любовь.
И она подошла, и, дотронувшись еле до лба мне,
виновато поцеловала прощающимися губами
и ушла такими лёгонькими шажками,
что совсем не оставалось следов.

(с)

Вечный август, я знаю, где ты живёшь.
За брусничным мостом, там, где тёплый дождь
Мягко стелет свой шум на перину песка.
Там дрожит заводная пчела у виска.

Напевая о том, что сегодня – среда.
Видишь – август вокруг, и лишь он - навсегда.
И лишён он, как ты, и печали, и слёз.
Принимая сейчас только лето всерьёз.

Ты без мыслей, без слов, ты – звенящий сосуд,
Твои руки, как листья, впитали росу.
Так соцветия кашки легки и белы
За момент до пике медоносной пчелы.

(с)

Есть два варианта:
Первый - когда в толпе
Высматриваешь похожие силуэты,
Выслушиваешь похожие голоса,
Вынюхиваешь такие же сигареты.

Когда ходишь по городу как в полевой игре,
Ищешь кругом знаки, ключи, сигналы:
Вот кто-то крикнул в трубку "спишемся в сентябре!"
Или ребенок ноет "купи мне такого, мама!"

Хуже другой вариант, записывайте, друзья.
Когда в толпе
Ни один не похож на тебя.
Вообще ни одно плечо, ни одна рука.
Не встретишь ни интонации, ни запаха табака.

Когда всё, что есть - уместилось в одной горсти.
Вы знаете, сердце размером как раз с кулак!
И ходишь по кругу. И просишь: пусти, пусти.
А город молчит и душит.

У нас - вот так.

(с)

Я вышел вон, был день горяч и влажен,
А мир так густо смазан и налажен,
Что все его двенадцать колесниц
Беззвучно-плавно над землёю плыли,
Не торопясь, не поднимая пыли.
Так мы живём, не поднимая лиц.

Земля была черна, и в этом цвете
Хранилась память о грядущем лете.
Здесь будущие травы и цветы
В беззвучном вальсе путаясь, кружили
И, вырастая всё-таки, служили
Лишь подтвержденьем этой черноты.

Врастали в облака деревьев кроны,
Над ивою темнел полёт вороны,
Немыслимый, как поворот ключа,
Но полдень повернул его беззвучно;
Грач танцевал на пашне, потому что
Земля была под лапкой горяча.

И отворилась дверь, и там, за дверью,
За небом, за огнём, водой и твердью,
Пришедшими на небывалый смотр,
Ни пустоты, ни времени не зная,
Рыдают, потеряв ключи от рая,
Апостол Павел и апостол Пётр.

(с)

kurortomania,

[450x278]

We couldn't say them,
So now we just pray them
Words that we couldn't say

(c) The Seatbelts


я могла бы держать секонд-хенд несказанных слов,
непрошёптанных нежностей, фраз "на особый случай".
я храню их гербарием в книжице про любовь.
может быть, у кого-то другого им будет лучше.

я могу продавать их недорого, по рублю,
наблюдать из-за стойки лениво и неохотно,
как какая-то дама примерит моё "люблю" -
и повесит обратно, - мол, слишком уж старомодно.

только этот нелепый товар не в ходу сейчас.
и, наверное, всё это - просто ходьба по кругу.
я сжигаю гербарий и вместе с ним запас
неистраченных слов, не успевших родиться в муках.

кто-нибудь непременно использует против нас
всё, чего мы с тобой не сумели сказать друг другу.

(с)

*)
[700x515]

Уснул на груди у ветра... Зову, зову.
Не слышит, меня не помнит, себя не помнит.
Звонит в колокольчик медный — у колокольни,
Ласкает губами клевер да сон-траву.

Пошли ему, Боже, Боже, другую ночь,
Серебряный месяц сверху да землю снизу.
Веди его, Боже, голубем — по карнизу
От окон, от стен подальше, от боли прочь.

Паси его, Боже, Боже, — свою овцу,
И сердце его, и норов его упрямый.

...

Отсёк бы мне руку, Боже, — по локоть самый! —
Чтоб нечем тянуться было к его лицу.

(с)