Я онлайн, милая, это значит – пока ещё жив.
Слышишь, как голос мой по проводам бежит?
Пока есть на свете наш невидимый сисадмин,
я знаю о том, что я в сети не один.

Это я, солнышко, безумный дух ай-сик-ю.
Ты мне шепчешь в ночи то, о чём я ду-ма-ю.
Мы с тобой оба ток, ток-шоу, и только что несколько раз,
нас нет на самом деле, и никто не вычислит нас.

Что заставляет терзать тебя клаву в холодной, как лёд, ночи?
Что заставляет тебя и говорит: "Торчи"?
"Торчи на нём, он твой наркотик, шприц, героин".
Пока ты слышишь это, я знаю – я в сети не один.

(с)

Natalie-Lisa,

[335x317]

Картинку нарисовала Наталия Шевчук.

Тёплый октябрь завис
в тихих небесных водах,
лишь караваны птах
воздух качнут вдали,
листья, сорвавшись вниз,
вектор своей свободы
тянут в осенний прах,
к лону сухой земли,

чиркнув по высоте,
в ноги по-лисьи лягут,
свет их золотоуст,
солнечна их печаль...
осень пришла в Эдем –
тлеют лампады ягод
там, где шмелиный куст,
словно орган, звучал.

(с)

А мы уже там, за чертой, что бы ни говорили о рубежах, как бы нам ни хотелось ужиться и удержаться, мы уже за чертой, и некуда убежать, если шансы и были, теперь не осталось шансов. И от этого, знаешь, тихо и хорошо, в этом есть понимание и прощенье. Я не ждала тебя, и ты ко мне не пришёл, мы не держим обиды и не храним вещей, но в этом есть такая лёгкость и простота, от которой мир становится поднебесным. Я распахнулась, и ты меня пролистал. Нашим страницам в одном переплёте тесно, поэтому небо ясное. Журавли, бумажные, воздушные, неживые попарно поднимаются от земли, которую мы догнали и окружили. На земле начинается осень, её шаги всё отчетливей слышатся в воздухе напряжённом... Время забытых лиц, запрещённых книг, время любить мужей, возвращаться к жёнам, верить и сражаться за рубежи, если успел остаться в земных пределах.

Мы уже за чертой, и надо учиться жить.

В этом-то всё и дело.

(с)

По другую сторону реки
Я стою, не в силах наглядеться.
Душ ушедших лёгкие шаги
Отдаются в сердце, прямо в сердце.

И родные синие глаза
Смотрят сквозь меня так безучастно.
Как вернуть тебя - себе? Назад!..
Воды Ахерона мчатся, мчатся...

Ты меня совсем не узнаёшь?
Друг мой милый, как ты там? И где ты?
Ты уже отдал свой медный грош,
Сделал свой глоток из тёмной Леты.

Душ ушедших лёгкие шаги,
Тихий стон над вечной стылой ночью...
Береги же память, береги,
Даже Лета, знаешь, камень точит.

(с)

У изголовья – луны будильник. Питеру стукнет на днях полтинник. Память, заросшую паутиной, Питер не бередит. Он не мальчишка, он очень взрослый. Это привычно, стабильно, просто. Но иногда наступает осень - рыжая, словно... Динь!

Питер не может сдержать улыбки: в солнечном лучике пляшут рыбки, бабочки, птички, цветы и зыбкий крохотный силуэт. Питер не спит, но, быть может, бредит? Будит сопящую рядом Венди: милая, кажется, крыша едет? Ты её видишь? Нет?

Венди, конечно, прекрасно видит, чем развлекается милый Питер. Венди давно не сулят открытий сказки и прочий хлам. Что ж, эта Динь – недомерок-призрак, пусть Питер тешит свои капризы, не с секретаршей же, рыжей клизмой, тискаться по углам...

Динь не считает пространство-время, ей лишь увидеть его скорей бы, Питер в ладонях её согреет, скажет – спляши, малыш! Динь засмеётся, конечно, спляшет, ей в этом мире немножко страшно, здесь облака, как кисель вчерашний, капают с серых крыш.

Венди погладит рубашки мужу, сделает завтрак, обед и ужин, Венди умеет плясать не хуже, просто ей недосуг. На горизонте зари полоска. Динь в шутовских маскарадных блёстках, а не в пылинках алмазно-звёздных. Взгляд её прям и сух.

...

Не дёргайся, Джеймс, она всё равно улетит – сквозь стену пройдёт, сквозь тебя, сквозь себя... не удержишь. И всё, что ты можешь сейчас – не стоять на пути. Что может она? Только гнаться за глупой надеждой. В твоих городах много солнца, и моря, и трав, в старинных кувшинах живут всемогущие джинны, там краски щедры и, хвосты горделиво задрав, священные кошки проходят по улицам длинным, и дети танцуют для них под дождём лепестков, и под облаками нестройным серебряным клином на встречу с друзьями из давних лохматых веков, себя осознав, всё летят и летят лимузины... Ты сказочник, Джеймс, ты так щедр, раздавая миры, но ей почему-то летается только в тот город, где Питер выходит под мелким дождём покурить – серьёзен, успешен, женат. И бескрыл. И немолод. В тот город, где нет ни драконов, ни ведьм, ни чудес и где не нужны безнадёжно влюблённые феи. Зачем же он вырос, несносный прыщавый малец? Ведь знал, что его ей никто никогда не заменит...
Она возвращается, Джеймс. Как всегда, с помертвевшим лицом, заплаканным сердцем и снегом на солнечных косах. Укутать, обнять, отогреть, отпоить молоком, глядеть на огонь и рассказывать сказки про осень, и после – стеречь неспокойный нечаянный сон, в который тебе не пройти, разве что невидимкой.
А ты бы всё золото мира поставил на кон, чтоб выиграть счастье для маленькой глупенькой Диньки...

(с)

сломалась любимая кукла наследника Тутти,
свалилась замертво с жесточайшей температурой;
раньше ты изучала одиночество в институте,
теперь поступила в аспирантуру.

оказалось, когда говорят "не сворачивай с трассы",
стоит прислушиваться и задумываться всерьёз;
Элли, опомнись, ты уже не в Канзасе,
и с тобой разговаривает твой пёс.

запомни: не пей со Шляпником, он хронический алкоголик,
обходи стороной Чёрную Королеву, она одержима;
и не надо лгать, что тебя завёл сюда Белый Кролик,
ты сама хотела столкнуться с непостижимым.

и не надо лгать, что ты совсем из другой истории,
твой Гудвин не отзовётся — стоит ли так кричать?
и посмотри на глубокие норы по обе стороны
дороги из жёлтого кирпича.

(с)

-lampa-,

[329x262]

Смотри, в стрекозьем трепете листвы
и дня воздухоплавательном свете
горят, горят октябрьские костры,
и рядом с ними – ангелы и дети,

и все земные тяжести малы,
и лезвия тоски сокрыты в ножны,
и выгореть не страшно до золы
вступившим в листопад неосторожно,

отдавшимся пожарам и ветрам,
забывшим страх и разума плацебо,
пока весь мир – один просторный храм
и осень – словно лестница на небо...

...и ты идёшь по света полосе,
причастие стигийское минуя,
и смысл непостижимой жизни всей
как музыка звучит, как аллилуйя.

(с)

бабушка-подросток,
[363x317]

...И поэтому, дарлинг, раньше восьми не жди.
Как живётся мне, дарлинг, с медным когтём в груди?
Что ты чувствуешь, лавли, при звуке слова "тоска",
как тебе, хани, спится с вечным моим "пока"?

Как тебе, хани, спится, как ты вообще можешь спать,
что ты знаешь о том, что я тщился тебе рассказать
и побуквенно складывал в глиняный свой алфавит?
Как тебе, хани, спится с тем, кто до рассвета не спит?

Что ты чувствуешь, дарлинг, без поворота ключа?
Что я жду, замирая, когда лифт ползёт, грохоча
в чреве дома, подобием змея в эдемском саду.
Как ты чувствуешь, хани, себя в персональном аду?

(с)

Сотни тысяч ночей обнажая своё
тело,
из всевидящих глаз безуспешно гоню
холод
равнодушный, как смерть... Эй, Мессир, это я –
Гелла,
посмотри на меня, посмотри на меня,
Воланд!
Отраженье огней на зеркальных дрожит
стенах,
искупленье грехов на едином висит
cлове.
Королевская кровь не играет в моих
венах,
потому что во мне вообще больше нет
крови.
Скоро Бал Полнолуния – кончился день
сирый.
У дежурной Марго – сардонический взгляд.
Ей ли,
наслаждаясь удачей, господствовать над
миром
и колено твоё обезболить моим
зельем?
Сколько было подобных и сколько ещё
будет!
Усмехаюсь бушующей лавой зрачков:
"Донны"...
– их бессильные плечи согнёт золотой
пудель
и корона железная выжмет из губ
стоны.
Все они заменимы, как лица любых
встречных.
Только я в состояньи отвлечь от речей
вялых
и всегда буду рядом с тобой, в бытие
вечном,
провожая твоих маргарит до дверей
зала...

(с)

Боже,
храни детей,
которым за двадцать
Им умирать,
а потом ещё расставаться

Аскеру дай голос,
прохожим слух
Дай отдохнуть
неспящему после двух

Сделай так, чтобы раз
в девятнадцать лет —
крайний поезд,
последний шальной билет

Дай сибариту
трубочку и бокал
Сделай,
чтобы кофе не убегал...

Но больше — люби
поэтов и нищебродов,
выходцев из гонимых
Твоих народов:

геев и хиппи,
готов и растаманов,
странных, накуренных
и постоянно пьяных,
что-то рисующих, пишущих и читающих,
всех, ни черта в этой жизни не понимающих —

это для них я иного прошу отмерить

Лучше других
эти Дети
умеют
верить.

(с)

Так пусто
без твоего плеча и глаз, меняющих цвет.
Сражаться бы за тебя на мечах, только меча - нет.
Не с кем драться и побеждать - некого победить.
Километры. Они лежат. Лежачих нельзя бить.

Тебя я знаю уже давно, не зная тебя и дня.
И все слова прозвучали, но звучали не для меня.
А взгляды, резкие, как гаррота, пойманы в основном
по снам и фото. Я для чего-то
стану твоим сном.

На остановке поют ветра: "Иди! Уходи! Вставай!",
туманы до десяти утра. В измороси трамвай,
и город, североглаз и твёрд, стоит, травинку жуя,
но, знаешь, - он тебя очень ждёт.
И в нём тебя жду я.

(с)

Добро пожаловать, Otvetplanet )

[476x700]

Он говорит мне:
"Ты говоришь во сне.
Ты, что ни ночь – торопишься не ко мне,
Ты, что ни ночь – встречаешься с тем, другим,
И – хоть умри, хоть убей – остаёшься с ним!"

Я говорю ему: "Слушай, ведь это – сны. В снах не найдёшь ни истины, ни вины".
Я говорю ему: "Не сходи с ума. Что я там помню? Помню, была зима. Помню... Ну, что я помню? – ладонь – плечо – взгляд под ресницами, Господи – что ещё?...
Стоит ли биться, париться, жечь мосты, если сегодня, завтра и после – ты? Если ни смысла нет, ни просвета нет?"

Он говорит:
"Ты всё ещё
говоришь во сне..."

(с)

хочешь, я расскажу, как меня продырявило этим июлем —
пасмурным, пьяным, душным, скупым и снулым —
метким дротиком с пёрышком на конце, разрывной пулей;
как меня забыли, предали, обманули,
оставили умирать.

хочешь, я расскажу, как за десять дней настигает старость,
как сначала кровь сатанеет, как накрывает ярость,
скручивает боль, одолевает жалость,
а потом просыпаешься: ни черта не осталось,
только усталость, бессилие, пустота.

хочешь, я расскажу, как однажды становится всё равно,
только появляются запретные темы, невыносимая музыка и кино,
всё, что отмечено совместными вечерами — зачумлено;
подскажи: как мне дальше одной?
не отводи глаза.

помнишь, я звонила тебе и сбросила? дурацкий, конечно, звонок.
просто я не знала, как тебе всё это рассказать.

(с)

Да я ведь тебя отпустила ещё тогда, когда тебе только снились все твои города, когда ты ведать не ведал и не гадал, где вспыхнет и где отразится твоя звезда.
Пока ты молчал и только думал, куда и с кем, я потихоньку читала линии на руке (с твоей ладони, мой свет, читается, как с листа...) И я тебе рассказать могла бы ещё тогда
про все твои надежды и миражи, про все твои перекрёстки и виражи. Про каждый шаг. Про каждый камушек на пути.

Но я смолчала. И ты за это меня прости.


Ты шёл вслепую почти семь тысяч ночей и дней. И тёмные полосы были светлых, увы, длинней. И, если ночь над тобой была будто смоль, черна, то в этом есть, ну, конечно, есть и моя вина.
Мне нужно было стоять стеной за твоей спиной. Мне нужно было лететь крылом над твоим плечом. Мне нужно было идти впереди на шаг, чтоб встречный ветер не мог тебе помешать.
Чтоб тот, кто душою пуст, отводил от тебя глаза, чтоб горькое слово не в сердце твоё, а за...

А я всё надеялась – боги тебя хранят.
И ты – за это тоже – прости меня.


Но я никогда тебя не держала – лети-лети! Назад не смотри, о несбывшемся не грусти.

Ты был свободен – в выборе и в пути.

И я, быть может,
Твой выбор тоже
Должна простить.

(с)

Лежишь в траве, изнеженной теплом,
И замечаешь — небо чище с краю,
Где голубое зеркало крылом
Старательная птица протирает,

Чтоб видеть отражение своё.
А ты приподнимаешься и слышишь,
Что птица отражённая поёт
Не громче настоящей и не тише.

Как на огонь, летишь на песню ту, —
Но исчезают зеркало и птица...
А небо отражает пустоту.
И тонешь в ней.
И не за что схватиться.

(с)

Куда бежать? А главное — откуда?
Кругом вражда. Вражда меня со мной.
А я — такое маленькое чудо,
Вся белая, и крылья за спиной.

Я — ангел, точно ангел. Или аист.
Ну, может быть, полярная сова.
А главное, искать и не пытаюсь
Хоть каплю смысла в собственных словах.

Но то во мне, занудное другое,
Что ищет смысл во всём, что говорю,
Всё агрессивней требует покоя.
И я сдаюсь. Как август сентябрю.

(с)