...да такая же: так же ем, так же сплю ночами,
так же думаю, как хороших вернуть назад.
И всего-то, что от других меня отличает, -
эти грустные и задумчивые глаза.
Говорить стихами, молчать обо всем стихами
и терпеть, потому что иначе - никак нельзя:
я храню глубоко внутри себя чью-то память,
чтоб однажды пришедший увидел своё и взял.
Чтоб почувствовал, что он дышит, узнал, что жив он,
захотел нестерпимо кому-то себя сказать...
Нестерпимо. Поэтому часто неудержимо
я от встреченных молча прячу свои глаза.

(с)

Город (по просьбе страждущих) мной написан,
линован от улицы к улице, до мостов.
Но в нём - ничего, кроме самых обычных писем
да капель дождя, заливающих водосток.
Откуда мы здесь, одинокие, в эту Осень?
Решившие натвердо помнить, как умереть.
И я сочиняю тебе эту муть и россыпь,
а ты отвечаешь, старательный, как рефрен.
А город прощает и нас, и других, участлив.
Я вновь засыпаю не с теми, а будет тот,
я остро почувствую, как я скупа на ласки
и как не хватает для нужного мне мостов...
Но город прощает и это, он всё прощает.
Смирившись, я существую в пределах "до"
и тихо прошу лишь: "Пожалуйста, обещай мне,
что скоро забудешь..."

И выключи этот дождь.

(с)

Не оставляй себя одну – ведь ты боишься темноты.
И не тащи себя ко дну замшелым камнем немоты.
Не исправляй абрис души карандашом для губ и век,
не унижайся, не спеши забыть, что шепчет первый снег
и чьё дыхание, вспорхнув от тонких пальцев до ланит,
заставит вдруг перечеркнуть всё, из чего твой мир отлит
в стандарт прилично-формовой, в конечное число страниц...
Ну, кто последний за судьбой? За перьями из синих птиц?

Не отпускай себя гулять в страну с названьем "ностальжи" –
пусть там, на клеверных полях, шмель-утренник ещё шуршит,
пусть там зарыт ещё "секрет" – стекляшки, бусинки, цветы,
дороги в детство больше нет... есть лишь колючие кусты,
где братец Кролик, толстый франт, не знает страха и границ.
В другую сказку эмигрант давно уж – грустный братец Лис,
он Принца просит: "приручи!", а ночью плачет на Луну,
и посылает та лучи, и в каждом – по цветному сну...

Не представляй себя другой. На три-два-раз, на раз-два-три
кружил тебя вальсок хромой до блеклой выпускной зари,
и ритуальный Мендельсон, и медный первомайский марш...
А шишел-мышел вышел вон, и обломался карандаш
на фразе "я мечтаю стать..." И стало тихо и темно.
Не заставляй себя летать. Ведь все равны. И всё равно.

(с)

Ноябрь в минор макает кисти.
Дни, как шубейка, коротки.
И кружева осенних листьев
На зябких плечиках реки
Средь неулыбчивой погоды
И оголившихся ракит –
Всё, что осталось у природы,
Под корень выбравшей лимит
На музыкальность акварелей
И на веснушистость лица,
Так щедро выданный апрелем,
Но – поищите беглеца! –
Волной зелёной смыло лето
Тот легкомысленный каприз,
Лишь бурый лист, поднятый ветром,
Всё рвётся, рвётся, рвётся высь.
Танцует в сумрачном рассвете,
И улыбается заря,
И невозможно не заметить
Скупую прелесть ноября.

(с)

[700x466]

Фото Ольги Маштаковой

+ 2 в комментариях

А я, наверно, вернусь не скоро, далёкий голос звучит всё тише,
в ракушке можно услышать море, а я не слышу, а я не слышу.

Все гримы смыты, все песни спеты, не жди ответа в ночи бессонной,
но тихий голос печальной флейты разбудит город большой и тёмный.

И ночь, что томно ползла по краю, свернёт с дороги, сползёт в овраги,
качнутся реки, очнутся камни, проснутся люди, светлы и наги,

и львы проснутся, горды и смелы, и птицы в рощах, лучом согреты,
и в каждом сердце, во всех пределах большой вселенной услышат флейту.

Она о доме и милом молит, летит всё дальше, куда-то выше,
теперь ты слышишь в ракушке море?.. теперь ты слышишь, теперь ты слышишь,

оно волнует, как дальний ветер, и затихает в своём миноре…
иди на берег и слушай флейту, смотри на море, смотри на море.

(с)

vsk,
[337x223]

Её выдаёт изумрудная грусть в глазах.
Одиночество накрыло внезапно и как-то разом.
Но она говорит себе: "Я держу эту боль в руках.
Я больше не маленькая девочка из Канзаса."

Глупость Элли похожа на тлеющую солому,
В ногу с ней всегда идёт желтогривый страх.
У Элли нет сердца – она его отдала другому,
Здесь бессильны Яхве, Иегова и Аллах,
И даже великий Гудвин не может ничем помочь...
У Элли больше не будет сердца.
Зато есть дочь.

(с)

Утром
Глаза его цветом, как океан.
У меня сохнут губы, хочется много пить.
Уходит не попрощавшись, приходит, когда не ждан.
Не наглядеться и жажды не утолить.

Днём
Я как будто оторванный поплавок.
Море людей играет, тянет меня к себе.
Я боюсь толпы, мне бы ещё глоток
Воды, как глаза его... или поголубей...

Вечером
Жажда становится беспощадной.
В воде из-под крана мерещится привкус соли.
И когда он приходит, я безутешно рада –
Всепрощающе, всеобъемлюще и безвольно...

Ночью
Я сплю, прижимаясь к его груди,
Мысли мои целомудренней, чем Христос.
Мне снится вода, я – одна из морских ундин,
Вплетаю рыбёшек в зелень своих волос,
Жду, когда он утонет и станет совсем моим…
Он стонет во сне и волны мне шепчут: "нет...
Быть вместе – ещё страшнее, чем быть одним..."
Утыкаюсь в подушку. Скоро опять рассвет.

Утром
Когда он уходит, ближе уже к восьми,
Я обнимаю себя рукавами его халата.
Я учусь у него молчанию и любви.
Безудержной, безвозмездной и непонятной.

(с)

Кедровый_кофе,

[281x150]

Мой мальчик, пожалуйста, будь счастлив с нею, люби её и не вспоминай меня.
Пусть ваше время будет стократ длиннее... чем наше было. Не променяй
Её на одиночество тёмных улиц, на будни и на прочую ерунду.
А наши тени давно уснули на старых плёнках в ... (каком?) году.

Ты заслужил, мой хороший, счастья. Не пропадай, не живи вотще.
Мы были – вместе. Мы стали – части. Ты слишком долго был мой-ничей.
Ты знал всегда, сколько стоит вера, и сколько нужно вперёд бежать.
Я не умела быть самой первой и танцевать на краю ножа.

Пусть она будет не кареглаза, не ветрена, и не сочиняет стихи.
Пусть она будет твоим алмазом. Побереги её, побереги!
Мой мальчик, пожалуйста, будь счастлив с нею, люби её и не вспоминай про нас.
Чтоб каждый день был стократ ценнее... И от разлуки Господь вас спас.

(с)

1

мы не стали умнее, мы стали всего лишь большими, навыдумывали причуд —
я толкаю огромный булыжник к высокой вершине, прямо к солнцу его качу,
наугад, упираясь ладонями, следом за теми, что шагали не с той ноги —
эти древние боги любили смешные затеи и оплаченные долги,
эти древние люди имели отпетую смелость быть счастливей своих богов,
и у нас это дерзкое счастье в избытке имелось, только пряталось глубоко,
а теперь я взбираюсь за ним, как букашка на веник, что пытался её смести,
он срывался не раз, этот камень моих преткновений, он сбивался не раз, мой стих.
выбирая пути, поклоняясь то небу, то Будде, то взлетая, то волочась —
мне довольно бесед, что когда-нибудь всё ещё будет — я всё "это" хочу сейчас
и добавку ещё на десерт, но немного попозже — как залезу на самый верх,
любопытно, наверно, спросонья смотреть тебе, Боже, на Сизифа без всяких вер.
может, там не пробиться, а, может, никто ещё не был, всё равно позарез — дойти.
если есть на Земле моя правда, то только под небом, где-то в самом конце пути.

читать дальше

Женщина молчит о чём-то личном,
у неё ангина и ринит,
у неё айпод болит на птичьем,
на безличном нокия саднит.

Рассказала всё, о чём хотела,
из любви к искусству, не со зла
общие слова пустила в дело,
частные по миру разнесла.

Лес междуусобных междометий,
поле идеальных идиом,
сколько букв взошло на этом свете,
сколько запятых на свете том!

Как пройти сквозь заросли крапивы
и страницы не обжечь, скажи,
как не зацепить плакучей ивы,
пролетая полем спелой лжи?

Как на скоростном автопилоте,
в ветреных витая облаках,
удержать на тонком переплёте
крыльев разлинованных размах?

(с)

mango_delight,

[444x325]

Что ты знаешь о жизни заснеженных тех
городов,
где секундная стрелка годами стоит
как влитая,
и короткая память не стоит
напрасных трудов,
и хрипят самолёты, с саднящего поля
взлетая.

У остывшей земли на краю без причины
не стой –
прибирает зима в ледовитом своём
фетишизме
выживающих чудом в местах, отдалённых
не столь.
Что ты знаешь о жизни?..

Родом из отмороженных окон –
куда нам таким?..
И тебе не понять,
постояльцу нарядных бульваров,
отчего так бледны одолевшие брод седоки
и не смотрят в глаза, отпуская своих
боливаров.

Что ты знаешь о жизни, немногим
длиннее стишка,
где случайным словам
в изувеченном ветром конверте
до последнего верят и крестятся
исподтишка –
что ты знаешь о смерти

искромётных свечей, позабытых
у пыльных икон,
где Господь раздаёт векселя в неизвестной
валюте
и всё так же один – налегке по реке босиком
отправляется в люди.

(с)

Вижу письмо.

Сиреневые чернила. Помню, бежали по глянцевому перрону.
Я улыбался, если она звонила. Эту улыбку слышно по телефону.

Я изобрёл решительные ответы - даже на риторические вопросы.
Даже простил вонючие сигареты
и уклонялся от кончика папиросы.

Даже ушёл. Последнее, в общем, "даже".

Не вспоминаю по семьдесят раз на дню,
всё, отпустил.

В свободной такой продаже.

Только вот письма.
Зачем-то я их храню.

(с)

envidiable,

[450x300]

...Такая мода – письма в никуда. Сидишь и пишешь, сам себе, как шиза, – о ерунде кровавого суда, о низком старте с белого карниза.
Об умерших, конечно – хорошо, а о живых – небрежно и некстати. И пиво пьёшь... а пишешь, что – пишо. И в троны трансформируешь кровати.

В твоём письме красиво жгут мосты, и раны терпят килограммы соли, и в рамах тебе видятся кресты – а их ленивый только не мусолил.

В наушниках остатки кумпарсит. По клавишам – танюхе, петьке, ваське – так пишешь: "кто? Иуда? Да – висит...))) как миленький, висит до ночи в аське... А Бог давно оффлайн... и коньяка две капли... в общем, дело очень плохо..."
И так легка писателя рука, и буковки с проворностью гороха из пригоршни на белые листы "святого" Word’a... что тебе бумага?!
И снова в рамах высятся кресты, и шторы реют краешками флага...

Ты – Сказочник.
Поэт Поэту – друг!.. до выявленья в мебели скелетов, до странно-недопитого – "а вдруг...", до женщины, до первых пистолетов...
До форума... а в трауре тех лент – смешная категория наезда... И, выключая комп, ты из легенд вразвалочку выходишь из подъезда.
Вот это – жизнь.
И Тот, Кто создал нас, без сожаленья скручивает лассо. А при тебе извечный адидас, внутри – два чая, вермишель и мясо.
И ты ни сном ни духом про пишо. Да потому что вырос – там, где надо... где слишком отличалось "хорошо", попахивая мойвою и адом.

Строчи письмо... любой большой звезде, пылинке или сам себе на сдачу. Твой адресат живёт почти везде. Он глух и слеп, и на твою удачу ещё и нем (не только когда ест), а потому и спорить ему тяжко, что в окнах твоих – РАМЫ, а не крест, что твой бокал – зелёная баклажка.
У задней мысли отрастает хвост, она хоть и не ящерка, но всё же: не думаешь – какой к едрене мост сжигаем мы, когда уходим. Может, так вдребезги прощаясь, легче жить, в своей глухой красивенькой печали, достраивая строчек этажи, с крылечком троеточия в начале.

Такая мода – письма в никуда... А тут – в куда, но – мимо, мимо, мимо... Как будто это ты уже – звезда... и глух, и слеп, и нем неумолимо...

(с)

Просыпаешься заполночь, в горле холодный ком,
Чувствуешь кожей, как время идёт по тебе босиком,
И ты лишь один из следов, ты слепок с его ноги,
И кто-то внутри чуть слышно шепчет тебе: "Беги!"
И ты уже наготове, как дверь от звона ключей,
Но кто-то опять еле слышно шепчет тебе: "Зачем?"

Просыпаешься заполночь, в ладонях - вода и лёд.
Если б от этого был бы прок, ты знал бы всё наперёд,
Но ты - лишь немое имя, четыре буквы в строке,
Сказанные в темноте, написанные на песке...
И ты мычишь ей о счастье, в клетке полночных схем,
Но знаешь, что она услышит одно лишь слово: "Зачем?"

И всё равно просыпаешься, хоть за окном темно.
Ты понимаешь, что помнил о главном, и всё это было, но
Вряд ли с тобой, потому что слишком хорош финал,
И ты помнишь в лицо и поимённо всех, кто об этом знал,
И все они этой ночью к тебе приходят ни с чем.
И ты видишь у них в руках плакат со словом "Зачем?"

(с)

на том берегу музыка и огни –
красиво!
танцующей лавой,
сплетясь золотыми гривами,
скользят по воде грациозные львы.
там ждут меня самые лучшие дни,
но я не умею плавать.
увы.

здесь музыки нет,
но нас не оставят одних
ни на минуту.
как шумно и как неуютно
в толпе –
отгородиться нечем,
а самый последний вечер
должен быть нежен и тих.

тебе ведь пора улетать?
я знаю – банально, избито
и всё же...
синдром Маргариты
обычно слабеет утром.
нам было бы по пути,
как жаль, что твоя высота
опять для меня недоступна.
забыла слова молитвы...
прости.

(с)

Ольга_Иван_ова,

[262x40]