Я хотела считать, что зима - это так условно
и не стоит внимания: выдумать - зачеркнуть.
Из туманного утра день движется вверх по склону,
чтобы стать этой ночью, в которой я не усну.
Чтобы краски темнели, как пролитые чернила,
с наступлением света способные лишь бледнеть.
Я не верила, что зима - это всё, что было
у таких же, как я, кто сейчас отчуждён и нем.
Так бывает, когда стоишь, поражённый ложью:
ждал тепла, но зима вбивает меж вами клин.

Я хотела считать: мы можем... Конечно, можем...
Хорошо, что мы этого всё-таки не смогли.

(с)

Старец14,
[416x320]

А в тёплых ладонях не тают ночные сумерки,
И след у подъезда - он вовсе не твой, и всё же
Мы жили с тобой вчера, но... вчера же - умерли,
И прошлого память становится не дороже,

Чем фантик от сласти, на ветер тобою брошенный,
Хранящий не запах даже, а так - намёки...
Мы, знаю, когда-то были с тобой хорошими,
Но, видно, любви даются такие сроки,

Что хочешь не хочешь, падай. А в окнах застится,
Смелеет тоска, подбирается ближе, ближе...
Ты помнишь, как я умела, хотела ластиться,
Когда был на Кошку за что-то свою обижен?

И ты, прикрывая глаза ладонью, душой оттаивал,
Горячую радость скрывая в суровость взгляда,
Поддразнивал чуть - "неземная моя Цветаева",
И гладил по спинке, чтоб дольше лежала рядом...

Я вечно его торопила, то наше времечко,
Меж рифмами в строках таинственность смысла пряча...

Я так и осталась котёнком твоим и девочкой.
Но это теперь ничего для тебя не значит.

(с)

Тебе ли вручили тебя до утра,
игрушку тебя с кровотоком подкожным,
тебе ли сказали – пойди поиграй
с ключом, и кувшином, и зеркалом тоже.
Тебе ли, чей выдох бессмертней стократ,
которая смотрит на свет и не знает –

тебе. Ибо ты догорающий сад,
мерцающий плод и вода слюдяная.

Вода ледяная, распавшийся плот.

О, как выходили, не помня, за кем,
и долго стояли, и молча смотрели,
где ты – невеличка, душа налегке,
не губы, не волосы, не ожерелье.

Бесценное яблоко в смертной руке.

(с)

О чём бы он ни говорил –
О звоне башенных часов,
О скрипе лестниц и перил,
Дверях, закрытых на засов,

Об окнах, выходящих в сад,
В котором вьются сорняки,
О не вернувшихся назад
Птенцах, кормившихся с руки,

О тихих сумерках втроём
С луной и стареньким котом,
О снах, сдающихся внаём,
Об отраженьях под мостом,

О самом ярком из огней,
Что не пошёл слепому впрок –
Всё выходило лишь о ней,
Живущей где-то между строк...

(с)

нового постоянного читателя
CHechirska
и нового подписчика simnia@***** )

[353x317]

Ну, вот и всё... Пора, окончен бал.
Спасибо всем, кто был и танцевал,
Кто натирал паркет и плавил свечи.
Спасибо флейтам, скрипкам и альтам,
Портным – за туалеты милых дам.
И времени – за то, что бал не вечен.

Все были и прекрасны, и добры –
Учитывая правила игры
И явный недостаток стен и крыши...
Зато сиял фонарь над головой,
Изменчивый – а стало быть, живой –
Свидетельством, что есть миры и выше.

Спасибо тем, кто вместе был и врозь,
За то, что здесь сбылось и не сбылось.
Уходит ночь – и мне пора за нею...
И если не хватала с неба звёзд,
Виной тому не слабость и не рост –
А просто звёзды нА небе нужнее.

(с)

[394x512]

[385x75]

Кусочек Рождества. Войти в другую реку
На много вёрст назад. Забыться и простить.
Полночная звезда. Полуночная Мекка.
На скользких мостовых кружочки конфетти.

Кусочек Рождества. Свеча не догорела.
Рождение и смерть. И тени на стене.
По снегу босиком идёт в хрустально-белом
Рождественская ночь на огонёк ко мне.

(с)

[700x464]

Фото Валерии Никулиной

Помилуй их, оставивших меня –
И мной из тьмы не выведенных тоже.
Позволь простить друг друга, не кляня
За то, что позабыть никак не можем –

За имя, прозвучавшее в бреду,
За руки, продолжающие сниться...
За годы, что безжалостно идут,
Меняя представления и лица.

Прости нас – так по-детски горячась
Считающих сердечные ушибы –
За каждую мечту, что не сбылась...
За тех, кого не любим – а могли бы.

Мне нравится, как пугается снег тепла,
Как комнат умеет съёживаться нутро...
Мне нравится, что всё устроено так хитро,
Как раствориться могут во тьме тела.

Как осторожно пробует мышцу боль,
Словно слепые пальцы - гитарный гриф...
Мне снится чёрной памяти /Маль/стрёмный сбой,
Мне нравятся саксофоны её игры.

Мне нравится, как качается темнота,
Пригревшаяся в дельфиньем ковчеге сна.
Мне нравится очень осень - а не весна;
Её саргассы, Гримпены и вода.

Мне нравятся скверы, садики и сады,
И пение птичье, и рокерский грай ворон,
И как отползает выщербленный перрон,
И дождь четверговый смывает следы среды.

(с)

Оставь меня на Марсовом, ничком,
посередине января и мира
в ослепшем этом городе, ничьём,
пока бушует серая пальмира
вокруг, от декабря до января.
Оставь меня и прошепчи: "Всё зря".

Оставь меня, мой город пуст, как пуст
мой выдох этот; но решётка сада -
сплетенье рук (зачёркиваю "уст")
запомнит (бестолковая тирада):
от буквы к букве тянется строка,
но всё же не кончается пока.

Оставь хотя б затем, что здесь не ждёт
никто нас больше, чем мы можем сами.
Всё крошится, как этот первый лёд,
лишь терпеливый некто под часами
гвоздИками к Литейному прибит,
и ангел сна над городом летит.

(с)

Ты знаешь, сегодня вроде бы Новый год,
но дождь идёт и лужицы во дворе,
и нам, по-моему, слишком сейчас везёт,
чтоб быть ещё счастливее в январе.

И каждый, кто встречается на пути, -
не более чем абстрактный мешок с котом,
и ты пытаешься вникнуть и обрести,
не зная, как кот будет дорог тебе потом.

И ты разбираешься в тайнах его души,
и если с тобой случается вдруг беда,
он, бросив всё, без оглядки к тебе спешит.
Он постепенно становится навсегда.

Мне хочется верить, что каждый из вас готов
нести моё сердце, годами его храня,
и я благодарна Богу за всех котов,
которые строят счастье вокруг меня.

(с)

Вечер декабрьский салютами весь расшит.
Мира. Любви. И не болеть никому.
Я говорю за тех, кто сейчас молчит
и у окна всматривается в тьму.

Я говорю за тех, кто всегда один,
с кем бы ни жил и ни растил детей,
тех, кто сейчас выдыхает в форточку дым,
тех, кто сейчас молчаливей речной воды,
за одиночек всех полов и мастей.

И наклонился город, который свят,
пусть уже тем, что полон живых людей,
люди за окнами режут на стол салат,
ёлка стоит, гирлянды висят на ней,

и обнимает, берёт к себе на ладонь,
город качает и песню тихо поёт:
как же уютно светит живой огонь,
как будет новый, хороший и светлый год.

Вот я стою у окна, выпускаю дым,
вот я дышу на стекло и рисую тут.
Я говорю за тех, кто всегда один.
Пусть нас услышат.
Пусть сегодня придут.

(с)

[480x472]

Летняя бабочка вдруг закружилась над лампой полночной:
каждому хочется ввысь вознестись над фортуной непрочной.
Летняя бабочка вдруг пожелала ожить в декабре,
не разглагольствуя, не помышляя о Зле и Добре.

Может быть, это не бабочка вовсе, а ангел небесный
кружит по комнате тесной с надеждой чудесной:
разве случайно его пребывание в нашей глуши,
если мне видятся в нём очертания вашей души?

Этой порой в Салослове - стужа, и снег, и метели.
Я к вам в письме пошутил, что, быть может, мы зря не взлетели:
нам, одуревшим от всяких утрат и от всяких торжеств,
самое время использовать опыт крылатых существ.

Нас, тонконогих, и нас, длинношеих, нелепых, очкастых,
терпят ещё и возносят ещё при свиданьях нечастых.
Не потому ли, что нам удалось заработать горбом
точные знания о расстоянье меж Злом и Добром?

И оттого нам теперь ни к чему вычисления эти.
Будем надеяться снова увидеться в будущем лете:
будто лишь там наша жизнь так загадочно не убывает...
Впрочем, вот ангел над лампой летает... Чего не бывает?

(с)

Дай, Господи, мне сил не прогибаться
Ни перед кем, а быть такой, как есть,
За трудные дела без страха браться,
Забыть, что существует слово "месть".
На людях никогда не ставить штампы,
Не портить лестью мной рождённый стих,
Не петь с другими хором дифирамбы
Тому, кто не заслуживает их.
Когда смеюсь – то искренне смеяться,
Когда молчу – то искренне молчать,
Детьми гордиться, попусту не клясться
И уважать не всякую печать.
Дай, Господи, мне не просить пощады –
Пусть надо мной не тешатся враги –
И, если мне придётся... если надо,
Дай умереть, вернув свои долги.
И, Господи, храни от всех напастей
Моих друзей; и всем, кто дорог мне,
Насыпь в ладони хоть немного счастья,
Ведь Ты не скуп на счастье на Земле...

(с)

прошлую ночь, как скользкое одеяло,
я в пододеяльник сворачивала и вставляла,
переставляя местами: окно-луна-
книга-торшер-подсвеченная стена,

всё представляла себя в неприличном платье,
тесно зажатой в капкане твоих объятий
в парке, не в парке, а может быть, на берегу
тёплого моря - но так же, в кольце твоих рук.

чайки на части рвались на заднем плане,
вплотную луна приближалась к оконной раме,
утро ворвалось в спальню - простывший блик...
за ночь родился, лучше бы умер -
стих.

(с)

Ты вернулся, Кай, ты вернулся в наши края,
В наш двухцветный, снежный, алый и белый мир.
А пока ты брёл, собирала ледышки я,
А пока ты брёл, уходили твои друзья,
Завернувшись в холод, болезни, гордость, тоску и мор.

Как там вечность, Кай? Незыблема, как скала?
Ты считал до ста, чтоб увидеть меня во сне?
Я замёрзла, правда, я долго тебя ждала,
Закрывала ставни, а там - силуэт в окне.

Я топила печь, дурачок, я топила лёд.
У реки, где ты никогда не топил котят,
Я пустила алые туфли по воле вод,
Я реке подарила туфли свои - и вот
Ты вернулся. Кай, а снежинки летят, летят.

Серый ветер осени дует тебе в ребро,
Ты вернулся, Кай, замороженный, как судак.
Ты, забыв дорогу, топчешься у метро,
Ты считаешь мелочь, - бедный, иди сюда.

Ты вернулся, Кай, на ресницах твоих вода,
Ты считаешь мелочь, голову опустив.
Ты бродил, а вечность тихо вошла сюда,
И сложились сами кубики изо льда
В мой любимый, алый и белый, простой мотив.

(с)

Emilly,

[452x129]

Жемчуг, ленты, бантики, кружева.
Розовый, серебряный и прозрачный...
Чуть кокетства, чуточку плутовства
И одна горошина: на удачу.

На витрине выставлен новый сон:
Девушкам для радости и надежды.
Как весною облачко, невесом,
Как дыханье дождика, свеж и нежен.

Паруса таинственных кораблей
Возникают медленно из тумана.
Заходите, барышни, поскорей.
Каждой – сон особенный, без обмана.

А в чуланном сумраке звёздный свет,
Лунный блеск и солнечный в сны вплетая,
Трудится без отдыха сотни лет
Женщина усталая и седая.

(с)