В ночь с Хэллоуина на Ивана Купалу
святочная вода в проруби закипала,
выходил из той проруби страшный Лук-Пырей —
с одной стороны монголо-татарин, с другой — непало-еврей.

Гой, говорит, еси, кто ещё, говорит, не помер,
я, говорит, ваш гейм, который давно уже овер,
я, говорит, царевич, звали меня Иван,
я вас качал на руках, покуда был разливан,
покуда ходил на змия, пока становился змеем,
спали вы в седельной суме моей, ни о чём не жалея,
пока я искал своё чудо, пока летело на блюдо,
сам я теперь и есть недреманное Чудо-Юдо,
сам я себя и съем, всё просто — жуй да глотай,
сам себе и устрою чудоюденфрай.

А по блюду катится яблоко — всё в первородной шерсти,
вкусом горько-солёное и блестит, как поддельный перстень.

В ночь с Ивана Купалы на святой Хэллоуин
духи спящих вод боролись с демонами тихих долин,
храп стоял вполнеба, свист лежал вполземли,
выходили из всех морей затонувшие корабли,
нарисуй, говорили, нас, покуда не видит глаз,
покуда последняя краска на свете не пресеклась,
потом отдали швартовы из высушенной травы,
канули в свою глубину, как за рыбой морские львы.

А по блюду — синее яблоко, не было синей никогда,
Если попросишь — покажет, если запомнишь — беда.

(с)

Ирмо,

[342x412]

Свет за стеклом ни о чём, водяная взвесь,
город расколот на случай и неизбежность,
ты до сих пор нелегально прописан здесь,
в хосписе для любви, где сиделкой – нежность.

Сколько бы сердце ни затворяло слух,
ни превращало вечный сентябрь в изгоя,
или любить, или выжить – одно из двух...
Это проходит, и настаёт другое

утро, и мир из раковины ночной
тянет наружу, словно улитка, рожки.
Жить на миру тяжело, умирать – одной
проще, последнюю жизнь приручённой кошки

сбрасывая, как дерево жёлтый лист,
воздух стрелой пронзая – немого крика.
Ты его не услышишь, но оглянись! –
может, ещё с тобой твоя эвридика.

(с)

спрятано здесь

мой последний октябрь, как соки твои горячи,
так карманы плаща прожигают от дома ключи,
так целует ребенок, так в стенку соседка стучит,
выливается кофе из турки на чистую плитку.

забирай меня всю, оставляй мои руки в тепле,
чтобы эта зима не смогла подобраться ко мне,
я ещё так слаба, так нежна, так нуждаюсь в тебе,
что не песни пою — а беззвучно читаю молитвы.

каждый год этот круг, каждый год этот дивный обман,
паутиной тумана покроет оконный экран,
бесконечной зимы безобразный, пьянящий канкан
всю распустит по нитке меня, словно вязаный свитер...

но пока не пришло, не пристало к холодной спине,
оставайся со мной, мой октябрь, в моей глубине,
стуком в дверь, телефонным звонком, поцелуем во сне,
сохрани меня всю и не дай меня больше в обиду.

(с)

Дай бабочкам такие имена,
чтоб цвет их крыл звучаньем был угадан.
Дай зимним пчёлам мёда и вина,
а детям — смирну, золото и ладан.
Войди в мой дом — и я зажгу свечу,
в глухой ночи лицо в ладонях спрячу.
Скажи мне: "Замолчи", — я замолчу,
скажи: "Заплачь", — и я, как дождь, заплачу.

Свет льнёт к душе, как влага к кораблю,
как ласточка к пустому небосводу.
Скажи мне тихо: "Я тебя люблю", —
и я пойму, как пламя любит воду.
Как любит дух покинутую плоть,
как вечность любит бег секунд поспешных,
как безнадежно любит нас Господь —
нас, обнажённых, плачущих и грешных.

(с)

Андрею Розену


осень в реторте смешивает
розу с табачным дымом -
готовит парфюм для города
в упадочном ретро-стиле,
и лёгкая тень забвения
скользит по местам любимым,
по улицам глупой юности,
по тем, кого мы любили.

алхимия забывания,
секретное зелье чили,
в нём умбра, кармин и золото,
кровавый подбой и лилии,
и голоса далёкие
тех, кого мы любили,
тех, кого мы любили,
тех, кого мы любили...

"куда подевался мальчик,
которым я был когда-то?"* -
а он всё сидит, как птица,
над выцветшей картой мира,
и видит песок и камни,
моря, имена и даты,
и страны, в которых не был,
а годы проходят мимо.

а годы проходят рядом -
виска почти не коснулись,
и близкие страны дальше,
и дальние страны ближе,
и вот саграда фамилья
в конце патриарших улиц
и звонкое имя чили
на красном вине в париже.

а осень всё варит зелья,
забвенье мешает с явью,
сиянье мешает с кровью,
и соль, и песок, и эхо...
а мальчик сидит, как птица,
и видит иные страны,
которых никто не видел -
ну, кроме умберто эко.

(с)

* - так говорил хоакин мурьета

Мой далёкий друг, слышите, играет
Флейта за окном, спутав времена…
Бог давно вручил мне ключи от рая,
Но за эту дверь я пойду одна.

Грустный силуэт вьюга нарисует,
Плечи Петербург кутает в снега…
Женщина молчит. Женщина тасует
Карты, но на них – только берега,

Нет мостов, увы. Встречи не случится.
Режет нашу нить лезвие Невы.
Жаль, что вам ещё предстоит родиться,
И понять, что все, в сущности, мертвы.

Только пять минут мне Господь оставил,
А потом слуга дунет на свечу.
Жаль, что я вам снюсь, бедный, бедный Павел…
Жаль, что в этом сне я всегда молчу.

Движется к концу маленькая пьеса,
В Доме без любви так заведено…
Кто-то на снегу пишет вам "Ванесса",
Только вам нельзя выглянуть в окно.

(с)

От моей руки до твоей руки
кроткий поцелуй, или вздох: "Беги",
или взгляд один, из таких твоих,
что свинцом висят между нас двоих.

От моей руки сотни вёрст до той,
в чьей когда-то спал жаркий шёпот мой,
где словам был дом, а сейчас стал – мрак,
и брожу я в нём, сам себе – дурак.

От твоей руки только взмах, и лишь
пустота одна, где живёшь, как спишь.
Что моей руке – сироте вполне,
без твоих "прощай" – сироте вдвойне,

без твоих "прощай", без твоих "пока"...
Можно долго ждать по ночам звонка,
или видеть сон, или сон во сне,
тот, в котором снам места больше нет.

(с)

слова обладают свойством передавать как есть
всё то, что нельзя удержать в потоках ранимых сердец.
скажи, если можешь сказать, зачем мы с тобою здесь?
и если начало трагично, каким же будет конец?

лишённые памяти дети, всё смотрим друг другу в глаза
в надежде узнать себя, в надежде увидеть дом,
я помню, кто ты, а тебе помнить меня нельзя,
но, если ты хочешь, дальше пойдём вдвоём,

и я покажу тебе небо, и то, что за ним. позволь.
я перепою тебе песню сквозящих в душе ветров,
я знаю больше, чем можно. а многия знания - боль -
взорвёт изнутри и отпустит. сожжёт и отпустит вновь.

(с)

Боже, столько всего во мне - расставаний, смертей, дорог. Научи меня каменеть, как скалистый большой отрог. До которого нет пути. Ни по небу, ни по земле. Там живёт одинокий тигр, недоступный ничьей стреле. Что минута ему, что век... Одиночества не боясь, он гуляет в густой траве.

Расскажи мне, что это я.

Всё равно, что хула, что нимб, тигр, лениво траву жуя, ловит в ней звёздный свет Плеяд, прикасается лапой к ним. Он не помнит ни яд молвы и ни тех, кто его предаст. Заживают на шкуре швы, не оставив в душе следа.

И не скучно мне там ничуть. Тем, кто в сердце моём живут - буду сниться, когда хочу. Не тогда, когда позовут (если вспомнят). А скажут: "Жаль... Что поделаешь... Дань войне..." - я успею от них сбежать, затерявшись в похожем сне.
Тигр мой ласковый и ничей. Он на звёзды один глядит. Боже, ведая суть вещей, убеди меня, убеди!

Что всё правильно... убеди...

(с)

Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен и тема угадана,
а потом всё быстрей и быстрей, подчиняясь ключу, -
как в "Прощальной симфонии" - ближе к финалу - ты помнишь, у Гайдна -
музыкант, доиграв свою партию, гасит свечу
и уходит - в лесу всё просторней теперь - музыканты уходят -
партитура листвы обгорает строка за строкой -
гаснут свечи в оркестре одна за другой - музыканты уходят -
скоро-скоро все свечи в оркестре погаснут одна за другой -
тихо гаснут берёзы в осеннем лесу, догорают рябины,
и по мере того как с осенних осин облетает листва,
всё прозрачней становится лес, обнажая такие глубины,
что становится явной вся тайная суть естества, -
всё просторней, всё глуше в осеннем лесу - музыканты уходят -
скоро скрипка последняя смолкнет в руке скрипача -
и последняя флейта замрёт в тишине - музыканты уходят -
скоро-скоро последняя в нашем оркестре погаснет свеча...
Я люблю эти дни, в их безоблачной, в их бирюзовой оправе,
когда всё так понятно в природе, так ясно и тихо кругом,
когда можно легко и спокойно подумать о жизни, о смерти, о славе
и о многом другом ещё можно подумать, о многом другом.

(с)

Переводи меня.
В иероглифы,
неспетые песни,
нечитаемые сочетания, чужие слова.
Переводи меня в неизвестное.
Переводи меня -
пока я жива.
Не снаружи, а внутри,
теми,
кто ещё не сдался. В час кутерьмы
пожалуйста,
не переводи меня через -
переводи меня сразу в.
Ты говоришь - смысла мало,
а исчезнет и эта кроха,
мол, никто не поймёт,
никогда не очнётся зал.
Господи, ты это сейчас так сказал -
будто это плохо.
Будто кто-то кого-то
здесь когда-нибудь понимал.
Нет - единственное,
что мы по-настоящему можем -
это стать ещё непонятнее,
чтобы вдруг
через столетие
проступить иероглифами на коже
чьих-то чужих
прикоснувшихся к книгам
рук.

(с)

но дай дождя, наполни и умой, возьми непрочных, обними бумажных.
два языка, певучий и хромой, цветут во рту, стеклянные, как жажда.
не погляди, куда ушли в отказ, что тверди отреклись, нащупав фазу.
больного колокольчика балласт расклеивает ласты водолазам.

а тот, который виделся и нет, заговорит, отчаливая выше,
когда руками поднимает свет из глубины на леске и не слышит.
не отпусти, возьми его за край, возьми огнём под горло и ключицы,
и даже двойника ему не дай, не надо рыбаку, пускай не спится.

(с)

медленной воды далека долина что морской конёк что речной трамвай
человечий берег зовут марина а подводный берег не называй
хорошо молчим от чего лечили забывали днями звонить родным
ночевали санта моя лючия на холмах и лодках по выходным

берег далеко водяные звоны чужеземцу родина но пока
говори ещё календарь бессонный колокол без трещины у виска
маленькому сердцу награда ветер и слезе отрада горючий шёлк
никого не люблю никого на свете никого на свете и хорошо

(с)

После нас ничего не будет, даже потопа.
Ни пустых обещаний в ночи, ни любви до гроба.
Мы оба –
Всё, что есть под луной, под землёй и гораздо ниже.
Я знаю, механик, что ты знаешь и ты меня слышишь.
Ближе
Не может быть никого, даже если врасти друг в друга.
Я приварен к ней, я прикручен к ней туго.
С луга
В город летит сентябрь в своём хрустале и в блёстках.
Он поёт на латыни мне о других городах и звёздах.
Воздух –
Он один для всех, как вода, как любовь, как жажда,
Всё равно ничего с тобой не бывает дважды.
Каждый
Умирает и не воскресает снова.
И тебя убивает одно лишь тихое слово.
Иного
Исхода ты и не ждал, хоть и был уверен, что прочен
Мир вокруг и внутри, и т. д, и т. п., и прочее.
Точка
В центре круга вмиг обернулась мишенью.
Мы стоим у стены и не в силах просить прощения.
А в моей руке – короткий меч, а в твоей – две вишни.
Мы вернёмся с тобой туда, откуда вышли.
Закрой глаза.
Это не больно.
Это всё когда-то было любовью.
Поднимают ружья
Где-то вдали:
10
9
8
7
6
5
4
3
2
1
Пли!

(с)

Comonika,

[283x259]

спрятано здесь

спрятано здесь

мне и времени жаль, а и хочется взять и проспать
этот бреющий дождь, эту осень. с улыбкой маньяка
осторожный фонарь молча смотрит в окно, и кровать
не расстелена, и виртуозна строка Пастернака.

кто придумал, что я это время люблю, тот теперь
потирает довольно ладошки. у вымокших клёнов
нет ни душ, ни сердец, и как следует, мало потерь
кроме листьев, пока ещё звонких и слишком зелёных.

нет ни лета надежд, нет ни вёсен несбывшихся дней,
даже стрелки уснули на вечном одре циферблата.
только дождь, только осень особо прозрачных кровей,
точно мне и тебе за мечтания наши расплата.

(с)