Орнамент снов не повторить воде,
Приученной к слепому превосходству,
Как зеркало, брезгливое к уродству.

Спи, дорогой. Разгадок нет нигде.

Шалтай-Болтай и прочие шуты
Остались погремушками в июле.
Разведены прекрасные мосты
И каменные рыбы утонули.
Небесный зонт похож на парашют.
Скажу, и – эхо выпорхнет протяжно.
Я трогаю губами горизонт:
Температурит, выглядит неважно... –
Всё потому, что мёд отравлен был!
И краска с сот, с сетчатки – не сотрётся,
Раз кто-то аки посуху ходил
По краешку расплавленного солнца.

(с)

дар мой, моё наследство, полкоролевства мои, полцарства,
как от тебя отвертеться, как отписаться, как отказаться,
ты мой июльский зной, мой вездесущий, мой неповинный,
наполовину со мной и ещё с кем-то наполовину;
каменная стена - ни суда, ни следствия, ни причины,
серый мой кардинал, никто и не понял, как всё случилось,
думала, что сама, всё сама, по собственному велению,
тихо сойдёшь с ума, опускаясь медленно на колени;
ты мой июльский зной, ко всему равнодушный, пожароопасный,
видишь - огонь стеной, леса до срока одеты в красное,
а тебя не поймаешь, ты неподсуден, ты неприметен -
тонкое летнее марево, дрожь водной глади, горячий ветер.

(с)

tinazeibert,
[350x450]

я говорю тебе: вместо смерти золотая летняя кровь
растечётся по венам, толкнётся в сердце - и поминай как звали.
смотри, я отныне ветер,
безымянный сторож пустых дворов,
голубых цветов, прорастающих из городских развалин.

я хранитель бумажной, ветхой и сладкой небыли,
я тот, кто за час до рассвета услышал выстрел...
я помню,
как потомок салемской ведьмы
мою душу
по буквам
на белый лист
выпускал из грохочущего "Ремингтона".

и с тех пор время суток прозрачные сумерки,
с тех пор время года лето,
время ранних яблок на солнечной стороне.
одуванчики тянут стебли из-под каменных склепов,
ибо летние травы бессмертней любых камней.

я говорю тебе, что ускользнуло во сне,
вернётся во сне же,
яблоком в руки, тёплой звездой над крышей...
в день середины лета бессильна любая нежить,
впрочем, мы сами не хуже нежити,
так уж вышло,
и когда оживают ночные тени в пустых лабиринтах улиц,
когда по спине мурашки и фары по потолку,
я вырезаю контур растущей луны
на серебряном теле пули,
я вырезаю свою улыбку на круглом её боку.
я открываю окно, говорю, смотри же, а ты не веришь,
ты подбираешь на слух,
забываешь на вкус,
переводишь на бред.
это дорога живых,
по колено травы
и лето за каждой дверью,
а смерти нет,
говорю тебе, смерти нет...

(с)

VALOVE.

[421x327]

Я ношу тебя точно у сердца, как талисман.
И ты сходишься в точку на шее между ключиц.

Ты - мой бережный штиль, лютый ветер в лихих штормах. Ты моя тишина, что всегда о тебе молчит.
Накрывая ладонью, плетёный держа шнурок, пропуская его сквозь пальцы, когда одна,
я тепло твоё осязаю - оно остро, мне отчётливо виден твой профиль, твоя спина,
и я знаю, как пахнет кожа. Твой вкус и цвет. И я слышу твой голос, дыхание, ломкий смех.
Я почти провожу губами по карте вен, прохожу по ним, как корабль, осев на мель
возле жилки височной. Не веря себе сама, я с тобой говорю, словно ты сейчас тут сидишь.

Я ношу тебя точно у сердца, как талисман,
накрываю рукой, и ты бьёшься в моей груди.

(с)

Слушай, пока тебя не увёл от меня конвой,
пока во мне вОда считает до десяти,
не осалив кого-то ещё. Пока мы с тобой
пересекаемся здесь - во времени и в сети.
Пока ещё город утренний глух и нем,
пока, как струна, натянута эта нить.
Слушай, пока распахнута дверь во мне
рядом с сердцем, - нам нужно поговорить.

Слушай, это на взлётной мы полосе,
это секунды колёс отсчитывает мотив;
поезд-самоубийца, в котором мы едем все,
не задаёт вопросов, а только летит, летит.
Верно нам спели - этот поезд в огне,
в общем-то, все мои танцы напрасны тут.
Я в соседнем купе, загляни ко мне, -
и можно смело отправиться в пустоту.

Слушай - стремителен поезд и ночь чиста.
Слушай, пока в углу мерцает моя броня;
да, я косноязычна, но воду не пить с листа, -
лучше приди и сядь напротив меня.
Может, продолжим путь хоть до следующего столба,
времени скажем - хотя бы на время - стой;
вдруг этот мир и жив тем, что летят слова -
рельсы над отступающей пустотой.

(с)

я молчу, если страшно, молчу, если мне темно,
всё равно ведь придут, уведут в свой прохладный плен,
но когда в тишине кто-то бьётся в моё окно,
я впускаю его, наливаю в бокал вино
и готовлюсь быть близкой, раз больше никто не смел;

подпускать — так легко, если в сердце легло навек,
отпускать — так несложно, когда не берут в расчёт,
но когда горькой болью других укорочен век,
я грущу, что я только какой-то там человек,
ничего не решаю, ничей не равняю счёт;

сохрани меня, боже, от этих смешных обид,
разменяй мою злость и гордыню на горсть тепла,
но когда позволяешь мне так — до конца — любить,
то держи это всё, оставляй это вечно жить,
даже если я — не смогла.

(с)

из чертополоха корона моя
переплелись через сердце корни
ягода алая - кровь на губах
ягода чёрная - гарь на ладони

кем-то была я - луна помнит, кем
а я кружусь у ветра в объятьях
ягода алая на языке
ягода чёрная пачкает платье

мох приласкаю босой ногой -
он отзывается следом лисьим
ягода алая дарит покой
ягода чёрная - чёрные мысли

мне в круговетви мчать до утра
не разбирая дороги и сути
ягода алая прочь гонит страх
чёрная ягода мутит рассудок

я засмеюсь, и пусть этот смех
душу заставит дрожать паутиной
ягоды алой хватит на всех
чёрной - лишь на невинных

из чертополоха корона моя
а в остролистных глазах - только темень
лисы бегут за мной... кем была я?..
луна смеётся... где мы?

(с)

прежде чем стану радиоактивным пеплом,
грудой осколков, коробкой цветных деталей
в этой весне, где вдогон соловьиным трелям
тикает таймер,

выйдем на улицу, ветру подставим лица -
перед тем, как проснуться за этим краем;
если свобода в том, чтобы выбрать себе убийцу,
я выбираю.

как под ногами земля вращается быстро,
с каждым чёртовым шагом всё меньше шансов;
повремени перед тем, как мне в голову выстрелить,
дай отдышаться,

прежде чем молча проводишь меня по плацу,
где за секунду покажут мне всё мое детство, -
дай сделать вдох, успокоиться и собраться,

дай наглядеться.

(с)

Летнее солнцестояние, новый отсчёт,
Небо течёт по венам, темнеет кожа.
Господи, что за безумный выдался год,
Кто там вращает вселенский коловорот
И провернуть всё никак не может.

Мы, как радары, стоим, отражаем свет,
В зоне покрытия - прочерки и многоточья.
Если на все вопросы - один ответ,
Глупо читать по буквам, которых нет:
Помню, люблю, скучаю... и прочее, прочее...

(с)

Я рискую в чём-нибудь повториться, на запястье время замкнуть кольцом.

Я люблю почти что по-матерински, я почти по-детски смотрю в лицо.
Я тут слышу скрип циферблатной стрелки, как любовник слышит и часовщик.
Я привыкла: мы происходим редко, но тем громче каждый из нас звучит.
Это важно - верить в счастливый случай. Знать, что кто-то хочет с тобою встреч.
И мы держим руку на пульсе, учим, как бывать не рядом, но всё же греть.

Я люблю тем пристальнее и тише, чем сильнее время нас держит врозь -
чтобы всё запомнить и всё услышать, даже то, что с губ твоих сорвалось
несерьёзно, горько или случайно. Чтоб, не веря в данность, что ты пропал,
потеряв из виду тебя, с начала кропотливо складывать, словно пазл.

Я рискую время считать и стать им, чтоб во мне пружиной сжимались дни,
где мы слишком нежные, так некстати, что любой увидевший обвинит
нас в таком бесстрашии быть родными, в опьянённой близости на виду.

Только нам бы нами побыть - иными нас к себе другие упрямо ждут.

Я рискую в чём-нибудь повториться, торопясь любить до того, как бой
городских часов проведет границу, разделяя стрелками нас с тобой.

(с)

Потому что с тобой говорю я на всех языках,
На живом и на мёртвом, на нынешнем и на вчерашнем,
Я сама то дремучая выпь, то немая треска.
Быть тебе кем угодно — уже не смешно и не страшно.

Спи теперь до рассвета. Качается дом на ветру,
Ночь полощет луну в отсыревшей небесной лохани.
Город будет тянуться к тебе миллионами рук,
Только мне, только мне не дотронуться даже дыханьем.

Я жалею тебя, потому что мы были близки
В послезавтрашнем дне, где лишь контур ещё осязаем,
Потому что мы смертны, как эти простые стихи,
И как эти стихи, мы однажды тут всё потеряем.

Эта глупая нежность не ведает звуков и букв,
Но её немоту обретая, как редкую милость,
Ничего не ответь на мою тишину, если вдруг
Ничего не случится. Уже ничего не случилось.

(с)

Ночь, одержимая белизной
кожи. От ветреной резеды,
ставень царапающей, до резной,
мелко вздрагивающей звезды,
ночь, всеми фибрами трепеща
как насекомое, льнёт, черна,
к лампе, чья выпуклость горяча,
хотя абсолютно отключена.
Спи. Во все двадцать пять свечей,
добыча сонной белиберды,
сумевшая не растерять лучей,
преломившихся о твои черты,
ты тускло светишься изнутри,
покуда, губами припав к плечу,
я, точно книгу читая при
тебе, сезам по складам шепчу.

1987

(с)

а потом всё крошится - возьми его и рассыпь.
вязкое, как песок, тебя поглощает время.
отчаянный часовщик разбивает свои часы,
но всё равно стареет.

а потом ложится всё - молчанье на губы, снег,
тела, чьи-то тени длинные - ни признака новой жизни.
отчаянный часовщик помнит часы на своей стене
до мельчайшего механизма.

а потом всё слушает монотонный шуршащий шум.
хуже колодца и маятника, молота с наковальней...
отчаянный часовщик, про которого я пишу, -
я.
а ты - это время,
что сейчас
меня
убивает.

(с)

Вот горизонт, он так невозможно жёлт,
словно стоишь, ослеплённый, под фонарём.
Вот - двое: один из них любит и напряжён,
другой постоянно врёт.

Вот падает луч и тянется, словно нить, -
будто бы свет, как клубок, с горизонта снят.
И одному нужно вовремя объяснить,
другому - не объяснять.

Раньше бы осознать это всё, сложить,
уметь вот такое предсказывать наперёд.
Но погибнет один, хотя и остался жив,
а другой будет мёртв, хотя он и не умрёт.

(с)

Какая печаль обречённости и тоска...
Насколько нас любят любимые, если врут?
Мрак мой, нет, я не буду тебя искать.
Я знаю, что ты - вокруг.

(с)

Живи. Как полагается – живи.
Дыши, дыши, не убегай сквозь пальцы.
Смотри, как рано утром соловьи
На солнечных выныривают пяльцах
И вышивают золотом зари
Одно и то же тонкое – жи-ви.
Живи, давай, хоть ложку молока,
Хоть вечер с книжкой, хоть бульона чашку.
Смотри, какие нынче облака,
Какие кеды, дети, свет, ромашки,
Тюльпаны, стражи улиц городских.
Смотри, какое будущее время.
Какой смешной и неуклюжий стих,
Какой вокруг зелёный май со всеми.
Ну как тебя спасти живьём, скажи,
На глубину куда пробиться свету.
Я целый мир несу тебе – транжирь.
Возьми хоть колокольчик, хоть монету,
Хоть дом, хоть эхо старого двора,
Хоть запах – вишен, дыма ли, прибоя.
Нет, правда. Оживай, давай. Пора.
А то ведь я останусь здесь тобою.

(с)

так тосковать взахлёб - и не знать, о ком; кто там растаял в сумраке заоконном...
знаешь, как сердце становится тайником, сундуком без ключа,
подрёберным хрупким схроном,
как оно бьётся, когда замирает воздух, трудно терпеть, но стократно страшней привыкнуть, -
держит внутри листву, и смолу, и воду, ящерицу на камне, осоку и землянику.
солнце мерещится в соснах, туман с утра, с веток стекает розовый тёплый свет.
эти реки, они называются цна и пра, тёмные и золотые, как змеи в густой траве.
дышишь, и чудится запах речной воды, смотришь - в глазах остаётся пустой осадок.
вот тебе родина, сладок ли этот дым? слёзы глотаешь - и отвечаешь: сладок,
жжётся внутри, закрываешь глаза - и пусть, что там теперь, на дне безвоздушной бездны?

ягоды в горсть не собрать, не коснуться травы, не взглянуть -
только вдохнуть.
выдохнешь - и исчезнет.

(с)

Мальчик назвался груздем
и лезет в кузов, -
зажигает так, что за него не стыдно в аду сгореть;
весёлый мальчик,
сочиняющий грустную музыку
ночами, полными дыма от сигарет.
Из струн высекает играючи
чистое золото;
мальчик, рядом с которым я - просто медь
звенящая;
пробы, если и были, - сколоты,
- но, когда он играет, я не могу не петь.

Мальчик, - так редко рядом,
так мало вместе,
так рано огни ночные плавятся за стеклом.
(Как тебе грустно,
если вот так тебе - весело,
как же темно-то, если вот так - светло?!)
Мальчик, - не стану ни музой твоей,
ни обузой;
я - только голос, коснувшийся слуха, - едва-едва...

Весёлый мальчик сочиняет грустную музыку,
а я - сижу,
не могу подобрать
слова.

(с)