Уезжать из огромного города, делать вдох -
просто выскользнуть из его слишком цепких пальцев.

Отключать телефоны и не оставлять следов. Просто выйти, чтоб освободиться и надышаться.
Всё упрямо не так, собирается пустота, словно капли в ладони, холодные, дождевые.
Мы так живы друг в друге, но каждый из нас устал, что миры между нами не делают нас живыми.

Вот бы осень и лес, мшистый запах в шершавой мгле,
звёзды, падая, гаснут во тьме догоревшей спичкой.
Всё бы бросить, уехать, на грудь тебе молча лечь.
Знать, что этого времени больше никто не вычтет.

Осень красит листву в кисло-ягодный красный сок. Я пытаюсь дойти вдоль по осени до вокзала,
чтобы ехать к тебе и твоё целовать лицо. Чтобы просто общаться улыбками и глазами.
Уезжать из огромного города, быть собой, а не кем-то, чей мир на любовь усечён и сужен.
Нам так сложно сбываться внутри, принимая боль, что мы так же не можем сбываться с тобой снаружи.

Помолчим это всё. Только руки мои держи. Мир - страницы, я - лист, сухо вложенный между ними.

Я уеду из города, чтоб начиналась жизнь
там, где ты наконец-то шагнёшь ко мне и обнимешь.

(с)

rozaklara,
[365x211]

...

Где-то всё - для нас.
Где-то море - вон там, вдали.
Где-то синие волны солёные
солнце гасят.
Я иду одна.
Не пытаюсь вернуть отлив.
И ты тоже, пожалуйста,
не пытайся.

(с)

а я никогда не знала, что мне поделать с этим
таким глубоким и тёмным, таким могучим и бурным
море моё встречает меня на рассвете
единственным дублем
нашим последним совместным дублем
и море моё проводит меня на закате
плеском воды мне пожелает счастья
догонит волной, намочит подол у платья
дескать, прощай
никогда больше не возвращайся
и я понимаю, что это солёное небо
эти тёплые капли и мягкий воздух
прощальный подарок, с которым стоило мне бы
уйти
пока не поздно
пока что ещё не поздно

(с)

multiblogger,

[224x172]

Вернулся ты, когда уже навзрыд
Я перестала плакать вечерами.
Когда мирок мой, немудрёный быт
Стал мне дороже чувства между нами.
Не то, чтоб память изменяет мне,
Не то, чтоб сердце перестало биться -
Свою тоску скрывая в глубине,
Всю боль мою я прячу за ресницы
От глаз твоих. Не лги, не соблазняй
Виденьями прекрасного былого.
Как оказалось, рисовали рай
Мы красками нестойкими, и снова
Сюжет переписать нам не дано -
Тех красок, мой герой, не существует.
В любовном кубке скисшее вино.
Иди домой...
В дверях так сильно дует...


*Сатори - просветление, переживается человеком как второе рождение.

(с)

Злая_Юность,

[352x520]

Как достать тебя, такого глубоководного, донного, золотоглазого? Что делать с кессонной болезнью, рыбами, плывущими сквозь лучи? Мы были подводными лодками, якорями и водолазами, но не смогли друг друга заполучить. Как рассказать тебе, что я задыхаюсь от свободы, от безысходности, от давления в тысячу чёртовых атмосфер? Солёное море где-то в сердечной полости, и острые лопасти разрезают волны – каждому по строфе.

Как не дать нам стать океаном...
...спиралью раковины...
...бесконечным шёпотом...
...искажением...

Как выйти на берег, в песке замедляя шаг?

Если я никогда не вынырну, заканчивай погружение.

И... дай мне ещё минуточку подышать.

(с)

Так не выйдет ни в эту осень, ни в этой жизни -
ни один из нас не способен себя терять.

Немота подступает к горлу - рискни, скажись ей. С каждым новым ушедшим ты просто отрежешь прядь,
одиночка и мастер, влюбленный в себя художник, по лекалам своим сочиняющий галатей.
Каждый новый под инструментом твоим не дожил до простого и человеческого. Пустей,
не прирученный, не отдавшийся и надменный. Несвободу от прочих расценивавший, как сплин.

Захотевших тебя эта осень убьёт мгновенно, нутряно, выжигая последний клочок земли
под ногами - поскольку ты любишь в других себя же. Потому что тобою взятый настолько нем,
что забыт, отработанный, только затем и важен, чтоб тебе любоваться игрою своих теней.

Мы не можем терять себя, смертники и скитальцы. Нас так много другим, заменивших им кислород.
Весь их мир - в наших тонких, восторженно-нервных пальцах, даже если мы жаждем, чтоб стало наоборот.
Ничего не меняется: осень на осень ляжет, как зарубки на камне, как кольца в шершавый ствол.
Без вины виноваты, мы живы сердечной кражей,
не заметив, что мы не крадём у них ничего.

(с)

Когда из памяти я лишнее сотру –
И письма лет, и все записки нежных вёсен –
Прими как дар мою молочную сестру,
Мою бесправную и праведную Осень...

И будь ей братом. Не скажу – поводырём.
Вы оба с нею как потерянные дети...
Но будет легче и светлее вам вдвоём
На этом странном, потерявшем имя свете.

Я передам её как миф – из уст в уста...
Вдохну в тебя с прощальным лёгким поцелуем
Всю безнадёжность облетевшего листа
И весь покой, что естеством не наказуем.

Я передам тебе умение читать
Всю эту клинопись исчезнувшую птичью,
Которой вписаны в небесную тетрадь
Пути к иному, изначальному обличью...

А если что-то в небесах не разберёшь
Или напуган будешь яростной зимою,
Взгляни в глаза безмолвной спутнице – там дождь...
И чувство главное, знакомое... Седьмое.

(с)

Feelloveever,

[400x317]

Это было не здесь, а в каких-то иных краях,
под оранжевым небом заоблачной красоты.
Там однажды слова стали крепкими, как коньяк.
А минуту спустя стали хрупкими, как цветы.

А ещё через час, совершенно утратив вес,
разлетелись по воздуху блёстками и пыльцой.
И была абрикосовой мякоть чужих небес,
и звенело пространство от голоса с хрипотцой.

Если б кто-нибудь понял язык, разобрал акцент,
разделил бы на веточки вереск, на нити шёлк,
и наполнил бы смыслом имевшее звук и цвет,
это было б не так упоительно хорошо.

Смысл, возможно, когда-то и был, но теперь размыт;
мы так мало приносим с собой из пространства снов -
только небо оттенков шафрана и куркумы,
только нежность изменчивых, неуловимых слов.

(с)

Эти письма требуют дать огня. Дождь терпел веками — не изменял. А любовь положено причинять, потому что нежность больнее силы. Договор подписан. Повергнут в шок. Без него — ни плохо, ни хорошо. Хочешь, провоцируй его ножом? Посмотри, какой он теперь красивый.

То дома, то пристани, то мосты... Он боялся верить в таких, как ты. У него — предчувствие запятых или, в крайнем случае, многоточий. Без твоих вопросов — ему не жить. Расскажи, пожалуйста, расскажи, как тебя любили твои пажи. Как тебя хотели, а ты не очень.

Аритмия страсти. Святой закон. Чтобы тосковать — намекни, о ком? Твой читатель, кажется, с ним знаком: от таких, как он, леденеет кожа. Он красив как демон, в его крови столько боли, нежности и любви, что пора себя от него привить, потому что ты без него не сможешь.

Зазеркалье — повод сойти с ума. "Он не бог, — прошепчешь, — придворный маг". Ты его из строк солгала сама, чтобы было в ком растворить чернила. То тоска, то скука — один итог: за тебя его не убьёт никто. Потому, пусть будет придворный бог. Раз уж ты таким его сочинила.

Происходит разное, посмотри: будет всё. Однажды не хватит рифм, и огонь извергнется изнутри, чтобы дать возможность пожать плечами. Будет площадь, осень и купола. И судьба разбита напополам. Это — он, и ты его позвала.

А ненужных мы ещё не встречали.

(с)

Увези меня, моя радость, к большой воде,
где сидеть у кромки, почти становясь водой.
где ни прошлых бед, ни обид горючих, ни глупых дел,
где с тобой и только,
с тобой и только,
с тобой...
Где и память канет, и время медлит, и тает боль,
где любовь везде.

Забери меня, моя радость, из этих мест,
тут такая осень, что стынет зрачок в глазу,
все дожди стекают на этот город с холста небес,
и сентябрь рисуют,
закат рисуют,
грозу...
И в изломах линий уже ни солнца вверху-внизу,
и печаль окрест.

Увези меня, моя радость, к большой волне,
где тугие чайки над белой пеной висят.
где качает время мои тревоги на самом дне,
где я буду вся тебе,
буду вся тебе,
буду вся...
Где на самом дне жемчуга ловить никому нельзя.
Только мне.

(с)

Луг стреножен. В шелестенье речи
шёпот оседает ниже трав.
Оборвётся и замрёт кузнечик,
музыку коленками прижав.

Не вертеть педали до рассвета,
скорость не раскладывать на дни.
В сумерках ещё маячит лето
лёгким стрекотаньем шестерни.

Как велосипедные восьмёрки,
музыка наматывает срок.
Корочка с остатками зелёнки
или в свежей ссадине песок.

Смяты спицы в музыку простую.
Ось Земли едва замедлит ход
и легко докрутит вхолостую
августа посмертный оборот.

(с)

Болеть любовью, смотреть загадочно – увольте, каждый давно привит. У нас сердечная недостаточность, нехватка опиума в крови. Давай же, доктор, введи нам острое, налей целительное со льдом. Нет, не любовью болеют взрослые, любовь – об этом, а мы – о том. О том, как душно бывает вечером, как жмут привычные этажи, и нет любви, и спасаться нечем, но в ключичной венке вскипает жизнь. О том, как голос звенит серебряный, она смеётся – сойти с ума, плутая улицами, деревьями, не возвращаясь в свои дома. О том, как крепко, в одно касание, всегда сливаешься с ней в ночи. Мы все диагнозы знаем сами, но спасибо, доктор, что ты молчишь. Болеть любовью – пустое, детское, стихами кашляешь, чуток сон. У нас с ней нежность такая резкая, часы до встречи стучат в висок. Давай же, доктор, оставь теорию, забудь бессмысленную латынь. Болеть любовью, войти в историю, гореть в агонии и остыть. Любовь безумствует лихорадочно, скоропостижен её конец.

У нас – сердечная недостаточность.

Нам недостаточно двух сердец.

(с)

кроме балагуров, унявшихся в прежней наглости,
престарелых красавиц, изогнутых боево -
кто ещё с нами дремлет на ветреных пляжах в августе?
только тучи и мидии, более никого.

кроме нас, выбывших из правдолюбивых, спорящих
(речи обличительны, добродетели показны),
кто ещё свидетель всей этой роскоши, этой горечи,
этой пегости, ржавчины, белизны.

потому что воюющий с адом всегда навлекает весь его
на себя,
тьма за ним смыкается, глубока.
только мы проиграли всё, это даже весело:
мы глядим, как движутся облака.

с мокрыми волосами, разжалованные, пешие,
бесполезные, растерявшие что могли,
мы садимся на берегу пожинать поспевшие
колыбельные, штормы, закаты и корабли.

да, мы слышали: хрипнет мир, и земля шатается,
как дурное корыто, стремится в небытиё.
шарлатаны вершат свои шарлатанцы и шарлатаинства.
может, только это удерживает её.

(с)

Крылатым пора на спасительный юг,
С души осыпается медь...
И сердце колотится – маленький Мук,
Спешащий повсюду успеть.
Бежит, спотыкается... Ветер в ушах
Свистит непонятно о чём.
А Время смеётся, как злой падишах,
Маяча за левым плечом.

Мой маленький Мук, для чего, и кому,
И, главное, что доказать
Ты хочешь, пока то суму и тюрьму,
То всю королевскую рать
Хозяин сулит, но безжалостно врёт
И вновь переводит часы,
Гоня за неведомым чем-то вперёд –
Сквозь дебри лесной полосы,
За бурные реки, крутые хребты,
По вязким барханам песка?..
Опять в проигравших окажешься ты –
А цель, как всегда, далека.
И всё-таки ты не сдаёшься, малыш...
Лукава судьба и хитра –
Но ты всё равно и её победишь:
Обгонишь дорогой добра.

...А если вдруг где-нибудь ты упадёшь,
Доверчивый маленький Мук,
Почти добежав, задохнёшься...

Ну что ж,
Пускай это будет душистая рожь –
И синее небо вокруг.

(с)

У нас ничего не будет, нам ничего не светит, с нами ничего, как водится, не случится, между нами рассыпалось небо из звёздной клети, оно становится всё огромнее и лучится. Мы молчим с тобой обречённо, а в небе солнце, и глаз его голубых не найти бездонней.

Это небо говорит со мной и смеётся. Я хочу просыпаться в его ладонях.

(с)

Оставаясь в тиши этих медленных внутренних вод,
По колено в разлуке своей, по ключицы в печали,
Я тебе говорю, что и это однажды пройдёт.
Чем глазастее страх, чем немыслимей ужас вначале,
Тем неистовей свет, тем уверенней бьётся внутри
Бесконечная жизнь, ничего не оставив снаружи.
Там одна пустота, если хочешь, иди и смотри,
Как рождается мир, лишь тобою себя обнаружив.

(с)