Великая княгиня Елизавета Федоровна Предлагаем вашему вниманию фото-экскурсию по местам последних дней жизни святой великой княгини Елизаветы Федоровны, прославленной Церковью в лике преподобномученицы.
Уральский городок Алапаевск не сильно изменился за последние сто лет. Большинство зданий – в один-два этажа. Асфальтированные улицы – в центре. Почти 2 тысячи км от Москвы – а кажется, что не только километры, но целые эпохи отделяют столицу от этого небольшого местечка.
Мы идем по одной из окраинных улиц города, огибая заросли репейника и крапивы – к улице Ленина, чтобы пройти по тому же маршруту, что когда-то прошла здесь великая княгиня Елизавета Федоровна и еще семь человек.
Именно на улице Ленина находится Напольная школа, в которую привезли в 1918 году арестованных Романовых, келейницу Елизаветы Федоровны инокиню Варвару и управляющего делами великого князя Сергея Михайловича Федора Ремеза.
Живописец, скульптор, график. Почетный доктор Университета Сан-Франциско, почетный доктор Европейской Академии искусств (Париж), почетный доктор колледжа Сидар Крест (Аллентаун, США), член Нью-Йоркской Академии Наук.

Художник Шемякин – о людях, разлюбить которых уже не в силах
Я часто в своей жизни слышал выражение: за каждым великим мужчиной стоит великая женщина. Обычно имеют в виду музу. Как тривиально! Это всё разговоры для книг и кино, не более того. Да, мы все влюбляемся, но к работе это какое имеет отношение? Уж скорее муза для меня – засушенная груша, которая вдохновляет на то, чтобы я месяц её писал, как Сезанн – свои яблоки. А женщина, которая действительно стоит за великим мужчиной, – это его секретарь...
Другое дело – кого мы выбираем на роль любимой женщины? Для меня любимая женщина – прежде всего друг, близкий человек, с которым ты можешь делиться самым сокровенным, человек, который понимает тебя, поддерживает в трудную минуту и который идёт с тобой по жизни. А идти по жизни с Шемякиным очень и очень трудно...
…Бог сотворил человека из праха, из красной глины, вдунул в него душу и придал ему собственные черты. Он дал ему и имя – Адам, что дословно означает «человек».
«Сотворение Адама». Мозаика. 1183–1189. Собор Монреале, Сицилия.

Поль Элюар (1895 - 1952)
|
Необычный водопад с красноречивым названием «Вечный огонь». один из природных феноменов, когда в гармонии сосуществуют сразу две, казалось бы, противоположные стихии.
Ежедневник
Белый цвет
Зацвела первая яблонька прямо перед моим окном (давно уже ее заметила, так как она одевает свой белоснежный нежный и непривычный еще для глаза наряд, когда даже листья на деревьях не успевают появиться, и так - из года в год). Вокруг еще нагие деревья (буквально за вчерашний день прямо на глазах покрылись зеленым пушком), а среди них одна цветущая яблоня! И каждый год, забывая об этом и увидев ее, радуюсь, как старой знакомой. Вспоминаются все время одни и те же строчки: "...а зацветает первое, странное дерево, очень!"
*******
Отгремели победные залпы,
Приближая военный канун...
Много лет в нашей славной Державе
Гимн во славу героев поют.
На лощеных страницах историй,
На тиснениях шелковых лент
Имена записали героев,
Тех, кого с нами рядом уж нет.
Ну а тем, кто-живет-доживает
Свои горькие стылые дни
Помощь наша нужна и живая
Сила жарких молитв и любви.
©

Праздники
Отгремели давно залпы наших орудий,
А в воронке от бомбы трава-мурава...
Но войну не забыли суровые люди
И смеются сквозь слезы,
Ведь память жива!
Они помнят походы и дальние страны,
И простые, от сердца народа слова.
Помнят лица друзей, уходивших так рано.
Их слова и улыбки -
Ведь память жива!
Они помнят весну 45-го года...
Закружилась от счастья тогда голова!
Не узнали ее те, что гибли в походах,
Но все помнят друзья их,
Ведь память жива!
Эта память с корнями уходит все глубже,
И шумит на ветвях, зеленея листва...
Ее времени бег никогда не заглушит!
Ведь душа молода,
Пока память жива!
©

Батюшка Михаил, немолодой сельский священник, отправился ловить рыбу. Река еще после паводка не вошла в свои берега, клева не было, но батюшкой руководило чувство долга, которое, впрочем, руководило им всегда.
Однако в последние дни это чувство обострилось сугубо. Приближался праздник Троицы, особо почитаемый в здешних краях, а значит — с обязательными рыбными пирогами, но в деревне, где проживал священник, ни одного рыбака не осталось.
А ему никак не хотелось оставить соседей без праздничного пирога. Вот и пришлось — взять удочку и спуститься к реке.
Надо отметить, что дело происходило двадцать второго мая, то есть на Николин день, когда батюшка уже отслужил литургию и вернулся домой. Подойдя к воде, он перво-наперво осенил себя крестным знамением, а потом обратился к святителю Николаю, архиепископу Мир Ликийских, чудотворцу.

Последнею усталостью устав,
Предсмертным умиранием охвачен,
Большие руки вяло распластав,
Лежит солдат.
Он мог лежать иначе,
Он мог лежать с женой в своей постели,
Он мог не рвать намокший кровью мох,
Он мог…
Да мог ли? Будто? Неужели?
Нет, он не мог.
Ему военкомат повестки слал.
С ним рядом офицеры шли, шагали.
В тылу стучал машинкой трибунал.
А если б не стучал, он мог?
Едва ли.
Он без повесток, он бы сам пошел.
И не за страх — за совесть и за почесть.
Лежит солдат — в крови лежит, в большой,
А жаловаться ни на что не хочет.
|
|
" СТАРЫЙ ПОВАР". В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик — бывший повар графини Тун. Собственно говоря, это был даже не дом, а ветхая сторожка, стоявшая в глубине сада. Сад был завален гнилыми ветками, сбитыми ветром. При каждом шаге ветки хрустели, и тогда начинал тихо ворчать в своей будке цепной пёс. Он тоже умирал, как и его хозяин, от старости и уже не мог лаять. Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов. Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет восемнадцати. Всё убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, фаянсовая посуда, покрытая трещинами, и, наконец, клавесин — единственное богатство Марии. Клавесин был такой старый, что струны его пели долго и тихо в ответ на все возникавшие вокруг звуки. Повар, смеясь, называл клавесин «сторожем своего дома». Никто не мог войти в дом без того, чтобы клавесин не встретил его дрожащим, старческим гулом. Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал: — Я всегда не любил священников и монахов. Я не могу позвать исповедника, между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть. — Что же делать? — испуганно спросила Мария. — Выйди на улицу, — сказал старик, — и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет. — Наша улица такая пустынная… — прошептала Мария, накинула платок и вышла. Она пробежала через сад, с трудом открыла заржавленную калитку и остановилась. Улица была пуста. Ветер нёс по ней листья, а с тёмного неба падали холодные капли дождя. Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец ей показалось, что вдоль ограды идёт и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу, столкнулась с ним и вскрикнула. Человек остановился и спросил: — Кто здесь? Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца. — Хорошо, — сказал человек спокойно. — Хотя я не священник, но это всё равно. Пойдёмте. Они вошли в дом. При свече Мария увидела худого маленького человека. Он сбросил на скамейку мокрый плащ. Он был одет с изяществом и простотой — огонь свечи поблёскивал на его чёрном камзоле, хрустальных пуговицах и кружевном жабо. Он был ещё очень молод, этот незнакомец. Совсем по-мальчишески он тряхнул головой, поправил напудренный парик, быстро придвинул к кровати табурет, сел и, наклонившись, пристально и весело посмотрел в лицо умирающему. — Говорите! — сказал он. — Может быть, властью, данной мне не от бога, а от искусства, которому я служу, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души. — Я работал всю жизнь, пока не ослеп, — прошептал старик. — А кто работает, у того нет времени грешить. Когда заболела чахоткой моя жена — её звали Мартой — и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства и приказал кормить её сливками и винными ягодами и поить горячим красным вином, я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери: я её научил не трогать ни пылинки с чужого стола. — А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это? — спросил незнакомец. — Клянусь, сударь, никто, — ответил старик и заплакал. — Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть! — Как вас зовут? — спросил незнакомец. — Иоганн Мейер, сударь. — Так вот, Иоганн Мейер, — сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика, — вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а, наоборот, может быть зачтено вам как подвиг любви. — Аминь! — прошептал старик. — Аминь! — повторил незнакомец. — А теперь скажите мне вашу последнюю волю. — Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии. — Я сделаю это. А еще чего вы хотите? Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал: — Я хотел бы ещё раз увидеть Марту такой, какой я встретил её в молодости. Увидеть солнце и этот старый сад, когда он зацветет весной. Но это невозможно, сударь. Не сердитесь на меня за глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку. — Хорошо, — сказал незнакомец и встал. — Хорошо, — повторил он, подошёл к клавесину и сел перед ним на табурет. — Хорошо! — громко сказал он в третий раз, и внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, |
Его стихи, положенные на музыку (Комсомольцы-добровольцы, Любимый город, Моя любимая, Школьные годы, За фабричной заставой, Случайный вальс, Не плачь, Лизавета, Всё стало вокруг голубым и зелёным, Течёт Волга ) и многие другие стали настоящими народными песнями для нескольких поколений советских людей.

Сувенир победы. Поэт Евгений Долматовский со скульптурной головой Гитлера в Берлине, май 1945 года
Евгений ХАЛДЕЙ
Многие даже не подозревали, распевая застольные, что автор стихов к этим песням поэт и прозаик Евгений Долматовский, начавший свою трудовую деятельность откатчиком на строительстве московского метрополитена в тридцатые годы, в дальнейшем в качестве военного корреспондента участвовал в штурме линии Маннергейма, в Великую отечественную попал в плен на Украине, сумел бежать, не зная, что уже объявлен убитым и похороненным, а Александр Твардовский провёл в Москве вечер памяти поэта-фронтовика. Вернулся в действующую армию. Был дважды ранен, но дошёл до Берлина и закончил войну в звании майора.
Серия сообщений "Великая Отечественнная война":
Часть 1 - День Памяти и Скорби...
Часть 2 - Эх, дороги - поёт Олег Даль
...
Часть 27 - Песни о ВОВ - плейлист из 90 песен
Часть 28 - Настоящие Офицеры справят День Победы и на небесах...- включи клип в телевизоре
Часть 29 - 9 Мая - Наш Великий Праздник!
Часть 30 - Плакаты военных лет
Часть 31 - «ОТПУСК»
