Делается почти невозможное, а возможное давно стало второй тенью. Еще надо убрать телеграный способ общения с Причиной всего)). Сессия завершается.А ведь я даже не надеялась осилить эту гору учебников. Надеюсь, так же завершится и очередной круг в работе. Хочется вырваться из этой суеты и спрессованного времени. Хоть на Вербное воскресенье... Как же не хочется терять драгоценные минуты, когда стоишь в храме, словно на Небе. И как страшно, что так много людей не подозревают, что эта реальность рядом. Жальче всего тех, чья юность пришлась на "Эру жуткого пиара".

* * *

В хрустальном омуте какая крутизна !
За нас сиенские предстательствуют горы,
И сумасшедших скал колючие соборы
Повисли в воздухе, где шерсть и тишина.

С висячей лестницы пророков и царей
Спускается орган, Святого Духа крепость,
Овчарок бодрый лай и добрая свирепость,
Овчины пастухов и посохи судей.

Вот неподвижная земля, и вместе с ней
Я христианства пью холодный горный воздух,
Крутое "Верую" и псалмопевца роздых,
Ключи и рубища апостольских церквей.

Какая линия могла бы передать
Хрусталь высоких нот в эфире укрепленном,
И с христианских гор в пространстве изумленном,
Как Палестрины песнь, нисходит благодать.

"Я думал, что у каждого есть право жить так, как он хочет, я думал, что не могу запереть любимых людей в своей любви. Но что это за свобода - УМЕРЕТЬ???"

Странное крикливое эхо
Отзывалось на старый пароль...
"Веруй!"
Словно отпетые четки-вехи
Перебирал их Король
и Изгой .
Я узнаваньем давно безгрешна,
Неузнаваньем грешна.
Я без Тебя вдова безутешна,
Рядом с Тобой как орда.
Как мне узнать, где пасешь Ты, мой Верный?
Я бы босой по росе.
Только дай слышать песню свирели,
Все лишь за отзвук отдам Тебе!

[224x168]
Ну вот и все. Все встало на свои места. Исповедь. Причастие. Пост. Молитва. Нет нужды бродить душою и переживать бесполезность. Господь удивительное делает по молитвам... Весна души. Пусть пока метели. Угомонятся белые ветры скоро. И в моей России будет новая весна. Особенная. Не знаю чем, но чем-то отличается она ото всех иных. Может потому, что стадо твое рассеянное собирается, Господи мой?

Владыка:"Как живете, батюшка"
Иерей:"Вашими святыми молитвами"
Владыка (изумленно):"Что, так плохо?"

---
После службы в Красном митрополита Симона (б. Рязанского) два алтарника тащат из храма архиерейскую кафедру. Мимо них - священник. "Батюшка, Вам кафедра не нужна?" - "Какая?" -"Архиерейская" - "Костромская и Галическая" - "Нет, вроде фанерная и дощатая..."

Жизнь все же не всегда печальная штука)

Я - грешник: жажду покаяния! (И. Брянчанинов)

Дочь звонит на работу и серьезно-серьезно сообщает "мам, я завтра в 15-00 иду защищать честь школы")))))))) Будет биться на "Веселых стартах" за эту честь))))

Иосиф БРОДСКИЙ (1940–1996)
СРЕТЕНЬЕ
Анне Ахматовой

Когда она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находящихся там постоянно,
святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться
в то утро, Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: Он – Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в Нем». – Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова-то какие...»
И старец сказал, повернувшись к Марии:

«В Лежащем сейчас на раменах твоих –
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть Его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значенье и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного;
но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.


Иосиф БРОДСКИЙ
Март 1972


--------------------------------------------------------------------------------

Моя жизнь превратилась в джаЗ... Этакий джази-хауз, где воет скрипка, за ней доминошно складывает свою партию барабан, сонно лепечет труба, а клавиши давно забыли про нотный стан и нотоносец... Пусть не комильфо... так джазистее... А в мой ДР милый учудил пару некрасивых пассов... ну да и Бог с ним.. простила! Да будет ДЖАЗЗЗЗЗЗЗЗЗ

Мой левый глаз видит лучше в сумерках.... Гораздо лучше.

Мне бы проскользнуть опавшей тихо-тихо,
Сквозь туман озябшею листвой...
Слишком часто было очень лихо,
Так же лихо просыпаться не с тобой.
Словно кадры старой киноленты
Дни мелькают серой чередой.
Вся потертость, шрамы изоленты
Отмечают возраст твой и мой.
И скользя засохшими чернилами
Эти дни скрывают от меня
То, что никому они не милые.
Даже им не мило без тебя.
[612x408]

Из дневника Ольги Берггольц
12 сентября 41 г. ...Но Боже мой, я же знаю сама, что готова рухнуть. Фугас уже попал в меня. Нет-нет, как же это? Бросать в безоружных беззащитных людей разрывное железо, до чтоб оно еще перед этим свистело - так, чтоб каждый думал - "это мое" и умирал заранее. Умер, а оно пролетело, но через минуту будет опять и опять свистеть, и опять человек умирает, и снова переводит дыхание - воскреснет, чтобы умереть вновь и вновь. Доколе же? Хорошо - убейте, но не пугайте меня, не смейте меня пугать этим проклятым свистом, не издевайтесь надо мной. Убивайте тихо. Убивайте сразу, а не по нескольку раз на дню. О-о, Боже мой! Сегодня в 9.30, когда начала писать, они вновь прилетели. Но бухали где-то очень далеко... Ложусь спать, а, может быть, они будут через час? Через 10 мин.? Они не отвяжутся теперь от меня. И ведь это еще что, эти налеты. Видимо, он готовит нечто страшное. Он близко. Сегодня на Васильевском в доме, как раз напротив нашего дома, попал снаряд, много жертв... Я чувствую, как что-то во мне умирает. Когда совсем умрет, видимо, совсем перестану бояться. Нет, я держусь, я держусь, сегодня утром писала и написала хорошее стихотворение, пока была тревога, артобстрел, бомбы где-то вблизи. Но ведь это же ненормально! Человек должен зарываться в землю, падать, как маленький, просить пощады. Правильнее всего - умертвить себя самой, потому что кругом позор... Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Позор в общем и в частностях. На рабочих окраинах некуда прятаться от бомб, некуда. Это называлось "мы готовы к войне". О, сволочи, авантюристы, безжалостные сволочи!

13 сентября 1941 г. ...О, как грустно, как пронзительно грустно. Уже почти не страшно. Это неплохо, но грустно, - именно не тоска, а покорная, глубокая, щемящая грусть. Как о ком-то милом, не очень близком, с кем давно разлучили. ...Неужели я уже сдалась, иначе откуда же эта покорная грусть, эта томительная усталость. Она еще оттого, что, собственно, ты лишен возможности защищать и защищаться. Ну, я работаю зверски, я пишу духоподъемные стихи и статьи - и ведь от души, от души, вот это удивительно. Но кому это поможет? На фоне того, что есть - это же ложь. Подала докладную на управдома, который не обеспечивает безопасность населения, но кем заменишь всех этих цырульниковых, соловьевых, прокофьевых и пр., все эти кадры, "взращенные" за последние годы, когда так сладострастно уничтожались действительно нужные люди. Ничтожность и никчемность личных усилий - вот что еще дополнительно деморализует. Нам сказали: "Создайте в жэках группы в помощь НКВД, чтоб вылавливать шептунов и паникеров". "Еще" мероприятие, это вместо того, чтобы честно обратиться к народу вышестоящим людям и объяснить - что к чему. Ээх! Ну, все-таки сдаваться нельзя. Собственно, не немцы угнетают, а наша собственная растерянность, неорганизованность, наша родная срамота... Вот что убивает, но дело обстоит так, что немцев сюда пускать нельзя. Лучше с ними не будет ни для меня, ни для народа...

24 сентября 1941 г. День прошел сегодня бесплодно, но т.к. времени нет, то все равно. Зашла к Ахматовой, она живет у дворника, убитого артснарядом на улице Желябова, в подвале, в темном, темном уголку прихожей, совершенно достоевщицкой на досках, находящих друг на друга - матрасишко, на краю, закутанная в платки, с ввалившимися глазами - Анна Ахматова, муза плача, гордость русской поэзии - неповторимый, большой, сияющий поэт. Она почти голодает, больная, испуганная, а товарищ Шумилов сидит в Смольном, в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного как хлеб слова. А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки... Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич и так хорошо сказала: "Я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина и ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и Берлин, всех кто ведет эту войну, позорную, страшную..." О верно, верно! Единственная правильная агитация была бы: "Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни Родины, ни правительств - сами, сами будем жить".

http://www.strana.ru/stories/06/01/24/3669/270996.html

Надо уметь встречать нелюбовь. Я просто так решила. У ГУВХ нашла мысль, которая давно меня преследовала. Снисходительность - дьявол. Симпатия - от сердца.

начались какие-то странные проблемы с памятью. Не помню то, что случилось полчаса назад, не уверена в том, что сказала или подумала, сделала, т.к. я просто не помню, ЧТО было вообще. Не помню целые ситуации или то, что по частям. Могу дважды залезть на сайт, чтобы зарегистрироваться, и потом долго удивляться тому, что в окошках анкеты уже были вбиты данные моей фирмы. Словно протест против того, что есть и называется действительность. Мне она жутко не нравится, видимо поэтому память отказывается регистрировать внешние раздражители. У меня другая доминанта раздражителя. Другое помню. Но работе это начало мешать.

ДАЖЕ РАССЕРДИТЬСЯ я не в состоянии... я даже не могу скукожиться, как привыкла. Словно резина, разъетая керосином, потеряла свои свойства... Во че любофффффффь с людями делаит.... мда. Стала как старая собака, которую можно бить, а она лишь преданнее в глаза смотрит, и бьющий понимает, что эта собака больше человек, чем он сам.

Советую прочесть) http://gazeta.ru/comments/2006/01/13_x_515777.shtml

http://www.livejournal.com/users/oleg_kozyrev/15438.html