Я так не люблю лежать в больницах, что не лежу в них уже давно,лет тринадцать. И очень хорошо помню последние два раза. Сейчас расскажу, как это было.
В наш город тогда приехали «Алиса» и «Чайф». Концерт должен был состояться вечером, во Дворце спорта. А больница, где я тогда отвисала, находилась как раз неподалеку. И я подумала: ну чего там, смотаюсь посмотрю и вернусь, никто и не заметит.
Мне сказали, что после капельницы нужно лежать. Ну я отлежала им полчаса, а потом открыла окно и вылезла на улицу. Палата была на первом этаже. Возле окна меня уже ждал Димка, мой будущий первый муж, он пообещал соседкам по палате, что проследит за мной. Тетки прослезились и благословили нас: им казалось, что это романтика. Нам ничего такого не казалось, мы просто запарились ждать, когда меня уже выпишут, и нам очень хотелось на концерт.
«Алиса» пела в первом отделении. Пить мне было нельзя, поэтому я пила только пиво. Димка был с этим не согласен и даже из солидарности пытался не пить сам, в общем, первую половину концерта мы проругались и Кинчева пропустили. Ко второй, чайфовой, половине консенсус был достигнут (решили: по последней бутылке – и все!), присоединились к толпе друзей и принялись орать «поплачь о нем». Чайфов было удобно смотреть на мужских плечах, я так их и смотрела. Весила я тогда поболя, чем ныне (после каждого рожденного впоследствии ребенка я худела ровно на размер, и если сейчас у меня хилый 42-й, то тогда был увесистый 46-й). Хрупкий Димка долго меня таскать не смог, и я попутешествовала по плечам всех наших более плотных приятелей. Не, хороший был концерт.
А у Ксюхи тогда была трагическая тоска. Концерт ее никак не развеял. Поэтому когда все закончилось, и мы вышли наружу, она от безысходности полезла плавать в бассейн возле дворца спорта. Вся наша толпа понимала, что Ксюху беспокоить нельзя и с интересом ждала, когда она выплывет. Ксюха выплыла, чуть-чуть обсохла и принялась кидать в небо свои туфли-лодочки. И орать: «суки, ненавижу!» Ну, нам с Кэт не казалось что это какой-то особенный беспорядок. Мы так и не поняли, чего прицепился этот мент. Кэт объясняла ему ситуацию без агрессии, даже обращаясь «на вы» («Гуляйте отсюда!»), мата не было точно. И этот сержант ушел, как нам показалось, понимающе. А через 10 минут, когда мы уже успокоили Ксюху и запели Чайф, неожиданно подъехал бобик. «Вот эту, эту и эту!» - показал ментовский сержант своему подопечному.
Подопечный осторожно взял меня за локоть и запихнул в бобик. Следом - Ксюху и упирающуюся Кэт. Больше им никто не был нужен. Но Димка тоже зачем-то полез в бобик (ну я ведь уже согласилась быть его женой, и ему ничего не оставалось делать). Еще полез чувак по имени Алексей, которого все звали Лепа. Лепа был образцово-показательным банковским служащим, он даже на концерт пришел в костюме с галстуком, и полез в бобик потому, что это все посчитал экзотикой. Мы – нет. Мы были возмущены творящимся милицейским беспределом.
Нас привезли в Ленинское отделение милиции. Димка, который уже не раз здесь бывал, покорно вытащил ремень и шнурки, Лепа все за ним повторял. Без ремня и шнурков человек выглядит особенно бесправно, и мы поэтому завозмущались еще сильнее и почувствовали себя практически диссидентами, страдающими за искусство.
Нас поместили в женскую камеру, где больше никого не было. А чувакам не повезло: их камера была до отказа заполнена бомжами и сомнительными личностями. Чтобы чуваки не унывали, и в этих тяжелых условиях чувствовали, что мы с ними, - мы стали петь. Мы вообще любили петь, а тогда это был коллективный эмоциональный подъем. Димка потом рассказывал, как ему хотелось убить нас, всех троих и каждую по отдельности. А мы не ощущали диссонанса и пели, пока у меня не начал садиться голос.
Часа через три, когда мы из последних сил хрипло выводили «Оо-о-озеро наде-е-ежды», в камеру вошел мент и спросил: «Кто из вас лежит в больнице?». Я осторожно сообщила, что это я, и что я никуда не пойду, пока не освободят остальных узников. Мент вздохнул, захлопнул дверь и ушел. Мы попели еще немного, уже без прежнего накала.
Мент пришел снова и сказал всем выходить. Я спросила: а наши пацаны? Оказалось, что пацанов уже вывели. Тогда я спросила, вернут ли им шнурки и ремни. Из-за плеча мента я увидела Димку, который отчаянно жестикулировал и почему-то стучал себя кулаком по башке. Что он хотел этим сказать, я не поняла. Но мы гордо вышли по одной и порасписывались в каких-то милицейских бумажках. Предприимчивый Лепа умудрился свою бумажку стащить на память. Там было написано «рапарт», а в графе про место работы - «бомж». Лепе очень понравилось, как про него написали, и до сих пор хранит этот «рапарт».
Девчонки и Лепа двинулись домой, а полыхающий от злости Дима, повел меня назад в больницу. «Всю ночь в ментуре! Трезвый! Никто не поверит... Никто не поверит!..» - сокрушался он. Однако на полную катушку меня не ругал, потому что я могла еще передумать выходить замуж.
Через несколько месяцев замуж я все же вышла. И по странному
Читать далее...