уровень играющего зума
чужой земли на лет блестящих труб
поуровнево
выслушать укор машин
попутно
мчащихся с асфальтом вместе
припомнить запах жженой глины и баллонов
посеянных одесную свиней
и
просто
выдать
нет
выгуливать и молча
смотреть как лед на профиле камей
рисует чьи-то лица под ногами
под ногами?
заправившись
с бензоколонки неприязни и отвращения
под медленно потеющий укроп...
два самолета на ноги
и в бой...
у меня внутри
другой триколор
выцветший
вместо белого розовый
вместо синего голубой
верю в лещадность
*опы
и все
синюшно красные союзы
остались в прошлом
двухсторонних карандашах
избытки старого совка
там громоздятся
снимки чьих-то слов не сказанных
обломки старых почти выпыленных временем больниц
с пустыми глазьями оконных медленных проемов
гле хлеба наст пережевал больной
казавшийся ребенком
они кучкуются вжимаясь в холод стен
боками с измененным номером металла
таблицы чудика придумавшего антиподность
русскому морозу
их волны складок шелестят от погружений дайверской руки вовнутрь
как в чрево ада
а на поверхности встречают
чтобы раздеть
и пригубив
оставить парой сладости минут
десерта
они
всего лишь холод
принявший обличие ветвей
пустых дорог
и ада
быть чужим в себе
и из чужих собой
и только ларь
уже царапанный сварливо старый знает
что
там
варяг
не эскимо
здесь никого
кроме тебя
Корней
[700x525]истории никто почти не пишет
кому какое
что там
у молекул на уме
так медленно
кружит промасленно безмраморная пыль
под плиткой свой вальс
минут
не видимый
но сущий
волны зеркал
бугров проржавленных в асфальте
смолы кусочков
с формой ананасьей
скажи бог
вещь
чувствует
когда ее
касается чужой
я
знаю
как
в системном жерле
плешь иллюзий
за дюжин черта выставив
сирени европыльской хмель
нетривиально обнулив
неодиночество рассчетов
от года когда точкой в карту впилась
маленькая родина
кара
послать все к черту
выдав цифрам два нуля
из слипшихся
катышек
ртути
они сольются
как пи лун на жире супа
и станут из восьмерки
пустотой
скажи
а почему
в кредит
не покупают
книг?
как оказалось
покупают
когда то было сказано
теперь ты знаешь все
но оказалось
все еще
скрывалось
теперь
наверно
точно
все
противно
утра
и распахнутый ангар
где как-то в медленном стекле
рыбка воспоминаний растворялась
сквозь лед зимы
между континентами контентов
затонул и больше не всплывет
упертый груз
из банок и шурупов
фобийначчи
иначе
зачем смотреть в окно
где кукурузка не горит
зачем
зачем
зачем
ящик эхолота
трассирует звук
на дрифте слова
плавает мажор
два берега
а между ними
свалки городов
сирены скорых
автостопы поездов
песчаник насыпи
колонны генералов
реанимаций рыбки золотые и чертики
советские с систем
но чтоб увидеть
или подумать
что увидел
достаточно поднять
косуху лба
в окно
упершись
взглядом
непреодолимое
рядом
и
эта фишка
не
редиска...
кащей
запрятал
канес
на октагоне
и тихо вздернулся в саду
а чувство...
не похоже ни на что
но человеческое
жаба и подснежник
в одном флаконе
звезда
упала в пыль
берложье утро
кровит собачьей краской
взрыв разбуженного снега
мензурка крыши
писает в асфальт
что еще выдать
на гора
про то
что никогда
здесь
не
увижу..
снимая скальп...
а свечи загораются в
вчера
как день сурка в 4-м марта
а может крысы
сидит и никуда не убегает
от сейлов по медвежии тошнит народ
и не осталось ни сражений ни корриды
чужие норовят в других песочницах натырить гравий
жру за постящуюся нить
и только
вне светофора бывших правок
вне 500 вращений
вне себя
только прорезь и камень
пора
становиться
быками
гравий бесится
крест пустой
где у месяца
свечный той
то из графика
диаграмм
то из золота
панорам
там до ниточки
вместо дыр
тетрис выпустит
звук пальмир
после лобовых
тех что вдрызг
разбивались о
новый год
посиреневый
а теперь
амореттовый
но не верь
ни любви весне
ни теплу
там по камушкам
льется к дну
из подснежника
старый гной
рваной западной
и чужой...
крест как ниточка
дзеты крап
ананасовый
по утрам
авакадово
нет
иной
он теперь
молчит
ной
я не адель
но
все равно
поздно
да?
[388x430]убыточно и тяжко
менять чужие камыши
на жмых
пустого косяка
еще не та изнанка
стань
забывчивостью
утра
если можно
навсегда
пока
падение не станет
наше
Традиция осознания своей вины в массовом соборном варианте существует только в православии. Человек в силу свое организации на базе двух начал личного "эго" и общественного, в герметичном и слитом состоянии именуемом "душой", очень редко признает свою неправоту, а еще реже вину. Искреннее раскаяние требует внутренней катастрофы и надломленности, длительной трагедии и пересмотра базовых ценностей. Сделанное признание в порыве и по расписанию, чем-то напоминает воинскую присягу, но где теперь СССР, и где советские воины.
Если рассмотреть сам механизм традиции, то не связывая его с языческой частью, предшествующие этой массовой исповеди, это момент, когда человек ищет внутри себя у кого и за что он может выпросить разрешение отнестить к прошлому без неприязни. Именно это, сосредоточение на собственном негативе и является точкой сборки, перед началом поста, когда предстоит воевать с внутренним зверем любви.
Ведь именно в структуре эго, а не души, лежат векторы всех несогласий, конфликтов, преступлений. Сосредоточившись на своей животной части, человек набожный, понимает, что предстоящие 49 дней, он будет нейтрализовывать в себе именно это начало, в прямом и переносном смысле. В прямом через пищу, развенчанием себя с частью животного мира, и через духовные требования добродетели, миролюбия и покаяния.
Такой симбиоз накануне весны, когда в бой за радугу вступает "зеленка" во всех ее проявлениях, символизирующая в эзотерической литературе чакру любви, переводит организм в состояние повышенной энергоемкости. Уменьшение эго не происходит, оно прячется в нишу кинетики и просто до поры до времени находится там в сонном состоянии. Из этой кинетики силы переходят на труды землепашцев и садоводов, становясь новой пищей для многочисленных КРС и самих людей. Так, пост превращается в осенний урожай.
Чем глубже получилось раскаяние в период заготовленного веками "Прощенного", тем глубже объем кинетики ушедших в пост. Чем проще такой отклик, тем меньше чужого и наносного во внутреннем мире, а объем, имеет малую глубину и скорее всего поверхностен. Но он самодостаточен по траектории бытия: без претензий на свое, и без иллюзии щедрости, раздавать чужое. Это очень маленькая локация мира.
Так было, несколько месяцев назад история этой энергосхемы немного изменилась. Там в глубине 17 века, родилась тонкая линия, которая становится с каждым днем невидимой но действенной расщелиной двух миров, ставших сегодня чужими. Не каждый это может осознать, но осознавший, молчать не может. Ведь правда, бережет не только одного, но и тех, кто по объективным причинам вне темы.
Как будто древний процесс, связанный с постом, "Прощенным" и остальными таинствами перестал быть одним континентом, а стал разными берегами реки истории. И пока она течет, им никогда не быть рядом.
исповедь наоборот
чтобы в схорон отправить негатива
золотое дно
кинетик
еще ны высушенного идеалом человека
живого
как мокрица грязи под ногами
особенность
слепящих жадных к мясу звезд
от мясорубок до прокруста эпидемий
бросающих зверьков детенышей
безжалостно и глупо
но
есть же
хакеры
извечных ценностей
и олухи
есть
и не у кого
кроме глухарей
просить
нет
не прощений
разрешений
цинично сплюнув на асфальт
идти в сухое
вместо слез
песком измазав рожу
испытывая отвращение
от запаха
протухшей падали
и отражений
себя в летящих зеркалах...
не все прощают...
в игольном ушке
швабры
и космос и далекий фон
трибуны блюда
старой как окно
седой гориллы
еще бы фигу
прифигачил
на знаках водяных
развалов сказок
по щучьему веленью
такую бы весну
вернуть
в фантом
столичный
из постсобачьего
рождества
автобуса в ступеньках
так растворяются грибы
в их землях
а запах
комуфляжа от клубники
в свече эха
оно
из амплитуды 1,6 секунды
вползай из камня
от кровавого кулака
умений пережевывать себя
дадут весенне
польется грязь экстазами в фольгу
а ты
запутаешься в штрафах
как в волокне Есенин
и
мост
в каньоне моря расползется
старой жабой
как я на гололеде
без
красного
зеленого
и желчи
ои
герои копят тени
чужих иллюзий
в бесстрашии восторги покупая
для новых плазменных галер
чем отличается
распущенность от щели
ничем
когда однажды камень прокатился
оттуда-и-обратно
не жду
не плачу
не хочу
боюсь
простых вещей...
на генеральных направлениях желтеет
хранитель пола
из образов все время
прирастая
шерстью
мети его собаку не мети
в прислушку
чищу
персики
рефлексы забывая
сон в руку
не торопится
а жаль
у них была белая
садист
[700x466]
[700x450]проснувшимся в вчера
она хиляет исполнять желание
мое
окрестно пахнет шоколадом
горьким
и пешкой краски
алюминий отпускает день
из тюбика
а ты
смеешься
надо мной
последовательно
и перечишь
из монограммы
жгут
стекая по ногам
шероностоуново
нет
не помню как
курить бросаю
прямо в снег
как ты тогда
как ты
пятое агрегатное
после плазмы
смерть
купи меня
Ганя
и он купил
за сороковник...
рулон весь в засечках
рефленность бумаги
чем-то напомнило
тетрадку
в косую линейку
когда-то торчала из ящика
вслед улетевшим машинам
противного цвета зеленого
сильно
уже не получится быть
а слабо
пока страшновато
огромная куча...на колодках
почти омерзительна
даже себе
себе особенно
сознание не умирает
приходит отключка
всего лишь проточность
теории волн
а тень
она прячется и в перебежках
у мертвой воды собирает ключи
вот он
после яблок зеленых и глупых
уже не услышит
но сколько вокруг
нетронутой чистой воды осталось
которую больше никто
не тронет
не словом ни делом
такая вода
потом превращается в книги
они в подземелья горы что не тает
но
кукла в такси ведь мертва
а значит
касается ...
пятого агрегатного...
из колеса..где старится собранный с пыли фундамент его городка..
и немного паркета...немного...немного..
а........................
........................
..................
..........
...
.
жаль
паяльником в пекло
там
в углу машины
мерлой тканью
два экрана на промерзлых клеммах
куклу прошлого соединившую пространство
как телегу без колес
везут
а тут
греет и не может
ветошь слова
кулеры машин и агрегат ПК
артикулы лепят на резину
бывшего
а радует
и останавливает
одна вещь
как выход и возможность
памяти обглоданной из ржи
два носка с паркетом
смысл
песочница света упала на символ
апостроф
звук юзает тишь
бидвачит протравленный кулер машины пытаясь
еще неумело
перековеркать
но повод угас
для слов и для тонкой
натужной и нервной
похожей на лезвие
чаши чужой
стоит как жираф
после выстрела неба
а может
как черный
щенок не птенца
блакитного лебедя
после отбелки
вне хлора
под шейк у компрессора сна
на айсе светильника
трон кукурузы
латунно собрал
как в кадило сандал
опять мироточит
гул шин и замазка
пропитаны стекла
слова
и тепло
лампадностью масла
за слово
любовь
звериную долю
и бледное темя
зеленки на поле не хватит уже
а йод
он останется
там
где в партере
поклоны не меряют
мигом
утрат...
я знаю
никогда не оторвусь
ворованные фильмы не пойдут на пользу
вишневые пожары будут греть
экраны
а так
все го лишь
рана
с одной европы на другую
перекочевала...
