Нет! Еще любовный голод

Не раздвинул этих уст.

Нежен — оттого что молод,

Нежен — оттого что пуст.

Но увы! На этот детский

Рот — Шираза лепестки!—

Все людское людоедство

Точит зверские клыки.

РАЗЛЕТЕЛОСЬ В СЕРЕБРЯНЫЕ ДРЕБЕЗГИ...

СОБИРАЯ ЛЮБИМЫХ В ПУТЬ...

СОЛНЦЕ — ОДНО, А ШАГАЕТ...

Март 1919

Легкомыслие! - Милый грех,
Милый спутник и враг мой милый!
Ты в глаза мне вбрызнул смех,
и мазурку мне вбрызнул в жилы.

Научив не хранить кольца,-
с кем бы Жизнь меня ни венчала!
Начинать наугад с конца,
И кончать еще до начала.

Быть как стебель и быть как сталь
в жизни, где мы так мало можем...
- Шоколадом лечить печаль,
И смеяться в лицо прохожим!

Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!

Прочти – слепоты куриной
И маков набрав букет,
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.

Не думай, что здесь – могила,
Что я появлюсь, грозя...
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!

И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились...
Я тоже 

Цветаева Марина

На солнце, на ветер, на вольный простор...

НИКТО НИЧЕГО НЕ ОТНЯЛ!..

12 февраля 1916

а потом тебя, настоящую,не спасут ни лечебные строчки, ни крепкий надежный щит,
когда с сердцем живым да на самый жестокий суд он отправит тебя. и предательски замолчит.

поначалу все будет трепетно: чуть жива, ты утонешь в его глазах, что синее синего.
как он ласково заплетет тебя в кружева. как безумная нежность сделает вас бессильными.
как на кончиках пальцев колкость и холодок. как внутри застревает дыхание, словно сгусток,
если он прикасается к шее и целует тебя в висок.
...просто высшие из существ...величайшее из искусства...

вдруг захочется так бессовестно-жадно - жить. сердце полнит любовь бесконечно животворящая.

вот тогда этот мальчик достанет свои ножи,чтоб проверить, насколько живая и настоящая...

он задумает сверхжестокий эксперимент: сколько вытерпишь,сколько вынесешь, сколько стоишь...
как искусный хирург, он сожмет в руках инструмент, чтоб достать из тебя что-то важное и святое.
он вонзится в тебя самым острым из острых жал. не поможет потом бальзам из лечебных строчек.
безупречный охотник наточит скорей кинжал,чтоб проверить, насколько живее обычных, прочих...

он проникнет в тебя аж по самую рукоять. будет липко внутри, оглушительно и пьяняще.
и потом тебе, моя девочка,не унять эту рану внутри, раскаленную и саднящую.

чем живей ты, тем интересней тебя распять.
помни, милая, это и бойся себя, настоящую.


Юлия Юровских

Чтоб не стоять на коленях в чужой обители,
Кто-то возводит храм на своей крови…

Мы так спешили стать друг для друга квитами,
Что растеряли остатки былой любви.
Вроде построили храм с золотыми люстрами,
Скатерти-ленточки. Мебель стоит по углам.
Может, я слишком…, слишком умею чувствовать,
Если не лечит боль не один бальзам.
Может, мы слишком…, слишком в душе отчаянны.
Мысли по ветру. В сердце – обид решето.


…Если такие, как я,
априори
не приручаемы,

Значит, тебя
мне уже
не заменит
Н И К Т О…

12.03.13.


© Copyright: Юлия Юровских, 2013
Свидетельство о публикации №113031300980

Блаженством равен тот богам,
Кто близ тебя сидит, внимая
Твоим чарующим речам,
И видит, как в истоме тая.
От этих уст к его устам
Летит улыбка молодая.

И каждый раз, как только я
С тобой сойдусь, от нежной
встречи
Замлеет вдруг душа моя
И на устах немеют речи...
А пламя острое любви
Быстрей по жилам пробегает...
И звон в ушах... и бунт в крови...
И пот холодный проступает...
А тело, — тело всё дрожит...
Цветка поблекшего бледнее
Мой истомлённый страстью
вид...
Я бездыханна... и, немея,

В глазах, я чую, меркнет свет...
Гляжу, не видя... Сил уж нет...
И жду в беспамятстве... и знаю —
Вот-вот умру... вот умираю.

В семь не умерли от рыбьего жира перед завтраком, в десять не были сожраны монстром из шкафа, в семнадцать не повесились, глядя, как пишут не нам глупые нежности. Семнадцать лет, не часов, конечно. В двадцать пять, наверное, все кризисы переживём, мировые, личные. Живучие, очень живучие. Жаль, что никчёмные. 

Мы же не здоровые как космонавты. Мы даже не здоровые как призывники. Нас уже привозили в травму интересно покалеченными, чем попало накачивали, зашивали, пересобирали без лишних деталей. И один хирург говорил не дёргаться, если еще дорога рука, а одна старая селёдка не пускала в кабинет, хотя кровь со лба текла так, что ресницы склеивались. На здоровый образ жизни смотрим с уважением, но тоже издалека, так что болели, болело, будет еще болеть. У волка боли, у медведя боли, иногда пытались аж помереть от смешного чего-нибудь, типа гастрита особо острого, в глазах пропадала картинка, и живот вспарывало раскалённой ложкой, и лежали, мокрые, слабые, вывернутые наизнанку. Ревели, хихикали, выдыхая говорили тем, кто сидел рядом — зато ощущения какие! какой опыт! а ты и не знаешь как это, лошара! — и замолкали, вдыхать учились. Те, кто был рядом, считали наше чувство юмора чувством полного идиотизма и разводили нам порошки, поджимая губы. 

Мы не то чтобы поняли что-то там про любовь. То родину были готовы продать за родинки на плече, то добирались от одного чувства к другому автостопом, на попутных кроватях. Влюблялись как и все, быстро, пара часов, неделя, сразу до гробовой доски, каждый раз до гробовой доски и честно не понимали, про каких это бывших нас спрашивают, кто там вообще был-то? Не было никого, только ты. Подхватывать с полуслова, приходить мириться сразу — уже не до гордости, ездить на тот край света за твоим любимым Бальзаком, сутками нежничать в одеялах до голодного обморока, давать свою — свою! — чашку, которая почти святыня, никому и никогда. Что значит "ты со всеми так", кто такие все? Я не их люблю, а тебя. А потом как-то раз не прийти в девять, остаться работать, сбросить вызов, сбросить вызов, сбросить, сколько можно, получить "с кем ты, какого хрена" — восемь вопросительных, шесть обвинительных — и понять, что вот и гробовая доска, что домой не хочется до стекла в горле. Значит, не то самое. Мы знаем о любви всё, мы ничего не знаем о любви. 

Мы совсем не умеем жить про большие деньги, да и просто про деньги не всегда получается. Научились не тому, ни факультета экономики в анамнезе, ни еще каких кружков кройки и нытья. Зато профессор говорил, читая наши работы — страшного мастерства достигают некоторые дети вопреки образованию — и мы сияли. Страшным мастерством сейчас можно заработать на съёмную кв с душем на кухне и растворимый кофе — но ещё не самый плохой. И если вдруг нас решат уйти, то недели на три сбережений хватит, а дальше будем сушить сухари и кормить кошкой собаку, а в июле ещё и черника растет, в августе арбузы из клеток воровать можно, друзья, опять же, котлетами подкармливают, ноги не протянем. 

Мы, наверное, счастливые. Кто бы мог подумать. Недавно оказалось, что со счастьем там тоже всё просто. Не когда хорошо, весело, пьяно — а когда смерти в эту секунду нет. Разбитая губа — счастье. Новые ключи в кармане — счастье. Сообщение от понятно кого — счастье. Потерянное пальто — счастье. Билет до моря — счастье. Заявление по собственному — счастье категорическое. 
И год впереди високосный, достать чернил и выпить, не плакать же, в самом деле. 
И никчёмным нам вполне есть к чему жить.

Не раз и не два волновал меня этот вопрос: о ком, чёрт возьми, ты считал, я пишу эти строки? О Джареде Лето, о бывшем, о мэре, о Блоке? Твоя интуиция терпит тотальный износ.

Зачем, как ты думаешь, я покупала духи? Сто первое платье и шпильки [в них дьявольски больно ходить]? Не затем, чтобы ты посмотрел недовольно и мне приписал непонятно какие грехи.

Я честно пыталась стать лучше, насколько могла. Училась поменьше язвить [милый, как это сложно!], вести диалоги двусмысленно и осторожно. Мои начинания в полдень сгорели дотла.

Я сущий кошмар наяву. Не дай Бог и врагу такую как я. У тебя будут лучше и слаще - молчать, улыбаться, хвалить тебя больше и чаще. А я стать твоим идеалом, увы, не смогу.

Я всё еще склонна к творительному падежу, тебе же винительный крайне к лицу. Виноваты, конечно же, все в неудачах твоих и утратах.

А я? О тебе я уже ничего не пишу.

Лёша Самолётова

Переломы срастаются, сходят на нет синяки.
Заживают порезы, бледнеют со временем шрамы.
Жар пощёчины тает с румяной шершавой щеки.
Исцеляют саднящее горло чаи и бальзамы.

От таблеток на утро проходит любая мигрень.
Стоматологи лечат пульпиты и пародонтиты.
Можно вправить на место сустав, если он набекрень.
Можно после болезни вернуть тонус, сон, аппетиты.

В исключительных случаях в дело идёт алкоголь.
Сколько методов, средств и возможностей - платно/бесплатно.
Я болею тобой. Ты фантомная тихая боль.
Что мне делать, скажи, если вылечить - безрезультатно?

Лёша Самолётова

Он не любит меня. Или делает вид, что так.
В мире много других - беззаботных, смешных, простых.
У кого-то квартира, элитных пород хомяк
или в членах семьи шесть банкиров и семь святых.

У кого-то тончайшая кость, в пол лица глаза.
У кого-то отсутствие склонности ревновать.
Кто-то, чтобы он не предложил, бесконечно "за".
Кто-то может не злиться и голос не повышать.

У кого-то такие же вкусы в кино, в еде.
Кто-то денно и нощно готовит ему борщи.
Кто-то есть в его пятнице, вторнике и среде.
Кто-то тайдом стирает носки его и плащи.

Он кого-то ведет после выпуска новостей
отдыхать на атласе наглаженных простыней.
Он кого-то спасает от сложностей всех мастей.
Очевидно, кому-то поддержка в

Марина Цветаева - стихи 
 

          О. Э. Мандельштаму

Откуда такая нежность?
Не первые — эти кудри
Разглаживаю, и губы
Знавала темней твоих.

Всходили и гасли звезды,
Откуда такая нежность?—
Всходили и гасли очи
У самых моих очей.

Еще не такие гимны
Я слушала ночью темной,
Венчаемая — о нежность!—
На самой груди певца.

Откуда такая нежность,
И что с нею делать, отрок
Лукавый, певец захожий,
С ресницами — нет длинней?

А я ..всегда по нему тоскую.
И мне .. всегда на него плевать.
И я танцую, и я рискую,
И мне тонуть и всегда всплывать.

А я ..за стенкой черствей гранита.
А я ..я рядом, рукой подать.
А если что-то в груди разбито,
Уже ..осколков не сосчитать.

Ночью я чинила глобус