-

-
[показать]mgu68
-
August 26th, 11:31
Прежде чем рассказать о том, что происходит в жизни мальчика из Донбасса, попавшего ко мне, я бы хотела рассказать о том, о чем писала год назад, когда Волчонок только появился в нашем доме. Почему Волчонок? Потому что мать, воюющая сейчас на Донбассе, просила не раскрывать его имени.
В психологии известен феномен. Когда умирает человек, и это видно из причитаний на кладбищах, текст идет стандартный: «На кого ты меня покинул»? Подсознательно смерть воспринимается, как невозможность жить без этого человека, как сознательное решение человека уйти. Поэтому и возникает вопрос: «Чем я провинился, что любимый человек умер»? Поэтому многие люди обвиняют умерших в том, что они не сделали всего, чтобы выжить.
У детей это выражено особенно ярко, поскольку ребенок, в силу структуры мозга, не в состоянии мыслить абстрактными категориями.
- Я плохо себя вел – мама ушла в магазин.
- Я плохо себя вел – мама поставила меня в угол.
- Я плохо себя вел – мама заболела.
- Я настолько плохо себя вел, что мама умерла.
- Я настолько плохо себя вел, что мама меня бросила.
Ребенок не в состоянии сопереживать, проходя стадию знакомства со своим Я (эгоизм). Он не в состоянии понять, что испытывает женщина, когда умирает, оставляя маленького ребенка. Поэтому ребенок воспринимает смерть матери как предательство, а если мать его бросила, это еще большее предательство.
И вот этот колоссальный невроз, который формируется у малыша после смерти или ухода матери, выражается в самообвинении.
- Я дурак, я плохой, - или другие термины, в зависимости от лексикона, сформированного у него.
Когда мы видим, что ребенок при любых неудачах обвиняет себя, это говорит о том, что у него нарушена связь с матерью, и в подсознании мать постоянно является для него обвиняющим фактором. Для диагностики психических состояний это один из ярких и однозначных симптомов.
Поэтому пятилетний мальчик, которого привезли ко мне ополченцы, со всеми документами и доверенностью, выписанной на мое имя, находясь в колоссальном неврозе, конечно же, не склонен винить судьбу, поскольку не совсем понимает, что такое судьба. Во всех своих неудачах он обвиняет себя. Он бьет себя кулаком по голове при любом промахе, и кричит: «Я дурак, я дурак».
Между собой мы стали называть его Волчонок. Он и правда похож на него: быстрый, ловкий, упрямый, дикий. Не ребенок, а маленький мужчина.
Несколько месяцев он жил среди ополченцев, видел смерть, видел разорванные тела. Его мать, работавшая военной медсестрой, осознавая, как это отражается на психике ребенка, попросила отправить его в Ростовскую область. Там пятилетний ребенок прожил в палатке еще месяц, один, обслуживая сам себя и изредка обращаясь за помощью к жителям соседних палаток.
Стоит ли говорить, как закалили мальчишку эти испытания. Если бы ему было 16-18 лет, он бы сейчас был в ополчении, как те подростки, которые идут защищать свои земли, пока их одногодки из Киева фотографируются с фашистскими свастиками.
Когда его привезли ко мне, я увидела тихого скромного ребенка. Как только ополченец, попрощавшись, вышел из квартиры, тихий ребенок схватил мою шкатулку с драгоценностями, распахнул окно и с удовлетворением пронаблюдал, как подаренная моим папой цепочка летит с 9 этажа.
Дочь, естественно, все вещи смогла найти, но первые несколько дней Волчонок показывал нам всеми способами, которые были доступны его сознанию, что он нас не любит, что ему здесь не нравится, что он хочет к маме.
Несколько недель в нашем доме творился ад. Хорошо, что у меня самый терпеливый муж, и самая терпеливая в мире дочь, которая ко всему относится философски, и из любой ситуации способна найти выход.
Выбрасывались чашки. Были попытки подтянуться на руках на подоконнике, высунуться в окно и понаблюдать за моей реакцией. Современные игрушки с громкими и дурными звуками включались в три часа ночи. Брался «Комет», и с улюлюканьем рассыпался по всему полу ванной. Слова о том, что у меня на «Комет» аллергия, не действовали, потому что для ребенка я – не мать, я – чужая тетка.
Это он не плохой, нет. И не дурно