Вопрос Вы стали регентом, или главой, Маньчжурии 1 марта 1932 года согласно историческим записям. Можете ли вы сказать нам, кто осуществлял контроль над Маньчжурией в то время?
Ответ : Вся власть была в руках генерала Хондзе, главнокомандующего японской Квантунской армией в Маньчжурии, и его помощников и одновременно – в руках начальника штаба полковника Итагаки.
Вопрос : Помните ли вы об издании ряда указов по управлению Маньчжурией от 1 апреля 1932 года?
Ответ : Ни один из них никогда не был издан лично мной.
Вопрос : Какое отношение вы имели к договору между Японией и Маньчжурией, заключенному в то время, когда вы были регентом?
Ответ : Я даже не знал о существовании такого договора за день до того, как он был подписан. На следующий день посол Японии в Маньчжурии пришел к премьер-министру и сказал: «Вот этот договор, его нужно подписать».
Последний император Китая в советском плену страшно боялся, что его передадут для суда в Китай как военного преступника и там он будет расстрелян. Он делал все возможное, чтобы остаться в СССР, и делал он это, как выяснилось позднее, с определенным умыслом. Пу И надеялся на возможность через какое-то время в дальнейшем перебраться в Англию или Америку и стать иммигрантом, учитывая, что Советский Союз, Англия и Америка являлись союзниками во Второй мировой войне. Жить там он надеялся на те драгоценности и украшения, которые ему удалось увезти с собой, этого вполне хватило бы, по его расчетам, до конца жизни. Если этот вариант с эмиграцией на Запад не удастся, то он был согласен остаться в СССР, хотя многие из его окружения хотели вернуться домой в Китай. Пока же ему надо было закрепиться в Советском Союзе. «В течение пяти лет моего пребывания в СССР, кроме устных просьб, – вспоминал он позднее, – я трижды обращался к властям с письменными заявлениями, испрашивая разрешение остаться здесь навсегда» [250].
Это наглядно подтверждается теми рассекреченными недавно документами «особой папки» Центрального архива ФСБ, относящимися к пребыванию китайского императора Пу И в советских лагерях.
На первом этапе боевых действий против Японии с 9 по 14 августа 1945 г. советские войска разгромили противника в 16 укрепрайонах, преодолели многоэшелонированную оборону и вышли на оперативный простор. К этому времени такие крупные города Маньчжурии, как Мукден, Гирин, Чанчунь, Харбин, не говоря уже о более отдаленных Порт-Артуре и Дальнем, продолжали оставаться в руках японцев.
В то время, когда в столицах союзных СССР держав уже разрабатывалась процедура торжественного принятия капитуляции Японии, Ставка советских войск на Дальнем Востоке предпринимала отчаянные усилия для того, чтобы успеть овладеть теми территориями, которые по предварительному согласованию с союзниками, должны были перейти под советский контроль.
Выполняя поставленные верховным руководством задачи, войска Забайкальского фронта и исходу 17 августа 1945 г. вышли на линию Чжанбэй, Долоннор, Чифын, Кайлу, Тунляо, Кайтун, Чжаланьтунь, Бухэду.
Вот как определялась в Москве дата объявления войны Японии и наступления советских войск.
По мнению генерала С.М.Штеменко, который возглавлял оперативный отдел и являлся заместителем начальника генерального штаба, план операций, разработанный последним совместно с командирами фронтов в июне 1945 г., предусматривал начало военных действий против Японии между 20 и 25 августа. Штеменко утверждает, что намерения Трумэна в использовании атомной бомбы были неясными, и они не обеспокоили Сталина, когда президент сообщил ему в Потсдаме об испытании нового вида оружия (информация об испытательном взрыве атомной бомбы была получена СССР на линии разведки – В.У.). Новых распоряжений в этой связи в Генеральный штаб не поступало. Изменения в конечной дате операции произошли 5 августа, когда Сталин, вернувшись в Москву из Потсдама, переговорил с маршалом Василевским, которому было поручено самому определить начало наступления, исходя из уровня подготовки. Штеменко вспоминает, что в своем докладе о состоянии подготовки наступления, «которая уже была практически завершена», Василевский предложил начать его не позже 9 или 10 августа, так как погода в это время была благоприятной, да и существовала опасность того, что японцы успеют завершить укрепление своих сил в Маньчжурии и в Корее [222].
На основании секретного приказа, поступившего из Токио, в 1936 году в Харбине был создан и размещен секретный Отряд № 731. Однако позднее он был выведен за пределы многолюдного Харбина, где было довольно много ненужных «глаз», в лице шпионов и разведчиков различных стран, представителей дипломатических миссий и консульств. В 20 километрах от Харбина вблизи станции Пинфань к 1939 году был отстроен целый военный городок, получивший название Лагерь Хогоин («Приют») (носивший, казалось бы, безобидное официальное название «Управление водоснабжения и профилактики Квантунской армии»), в котором и был размещен секретный Отряд № 731. Там имелись многочисленные научно-исследовательские лаборатории и различные службы, где шла подготовка к практическому применению бактериологического оружия. Отряд был оснащен специальным оборудованием для культивирования чумных и тифозных бактерий, бактерий сибирской язвы, брюшного тифа, паратифа, дизентерии и холеры. Проверка эффективности изготовляемых образцов бактериологического оружия и изыскание способов лечения эпидемических заболеваний в этом «Приюте» велась путем производства опытов над живыми людьми.
Командование Квантунской армии ранней весной 1935 года предложило императору Пу И нанести ответный визит японскому императору в знак благодарности за то, что тот год назад прислал своего брата в Маньчжурию с поздравлениями по случаю вступления Пу И на престол. Данная акция одновременно являлась бы фактом укрепления «дружбы между Японией и Маньчжоу-Го» на уровне императоров. Устройство поездки брало на себя руководство Квантунской армии. Японское правительство организовало специальный комитет, состоящий из четырнадцати человек, во главе с государственным советником бароном Хаяси Гонсукэ и выслало для встречи императора линкор «Хие мару» и три военных судна. Для вспомогательной охраны Пу И были направлены три военных конвойных судна под такими сентиментальными названиями, как: «Белое облако», «Густое облако» и «Легкое облако». Во время отплытия с визитом в «дружественную» Японию из Даляня Пу И проинспектировал два японских миноносца «Тамама» 12-й и 15-й. Когда император прибыл в Иокогаму, в его честь состоялся воздушный парад, в котором приняло участие сто самолетов. Ему был устроен благосклонный прием, отданы императорские почести. Пу И пробыл в Японии три недели, вся его поездка заняла 26 дней.
Японцы по своим разведываетльным каналам были хорошо осведомлены обо всех действиях Пу И. За ним постоянно следили, при нем неотлучно находились люди, доносившие о каждом шаге его действий и разговорах Пу И. Как писал сам император, в первую очередь это был его слуга Ци Цзичжун. Он появился еще в императорском дворце в Пекине после того как Пу И выгнал почти всех евнухов из дворца. Тогда он был молодым человеком, которому император очень доверял. Когда Пу И выехал из Тяньцзиня на Северо-Восток он взял его с собой и понятное дело, тот знал каждый шаг молодого императора. После создания Маньчжоу-Го Ци Цзичжун был послан на учебу в Японию в военную академию, вскоре став офицером в марионеточных войсках Северного Китая [164].
Из показаний Пу И на Токийском процессе: «Генерал Ёсиока (японский министр двора императора Маньчжоу-Го – В.У.) дал мне список родственников, которым разрешалось видеться со мной. Когда я встречался с этими родственниками, японская жандармерия следила за тем, когда они приходят и уходят, и докладывала об этом Квантунской армии. Вся корреспонденция, которая приходила на мое имя от различных друзей, задерживалась и просматривалась японскими цензорами. Генерал Ёсиока на основании инструкций, полученных от генерала Умэдзу, запрещал мне посещать могилы моих предков» [165].
В своей агрессивной внешней политике Япония рассчитывала активно использовать российских граждан, проживающих на Северо-Востоке Китая. Сколько же российских граждан, включая и русских, было на территории Маньчжоу-Го, какие слои и классы они представляли?
Отличительной особенностью русского дальневосточного зарубежья, включая и Маньчжурию, являлась «двуслойность» его происхождения: первая группа – это эмигрантская диаспора образовалась на основе дореволюционного населения полосы отчуждения КВЖД, вторая группа – из прибывших сюда во время гражданской войны бывших подданных Российской империи.
Таким образом, основную массу первых российских жителей полосы отчуждения накануне 1917 г. составляли следующие категории: железнодорожники и их семьи; гражданское население, занятое торговлей, образованием, здравоохранением и т.п.; члены Заамурского округа, вернувшихся с фронтов Первой мировой войны, семьи казаков, кочевавшие на лето из Забайкалья и т.п.
Характеризуя действия Пу И в период Маньчжоу-Го, следует сказать, что он был человеком довольно неуравновешенным, жестоким, трусливым и подозрительным. Если мы посмотрим на обличительные сведения, поданные его домочадцами, когда они все сидели в китайской тюрьме в начале 50-х годов (хотя здесь следует учесть долю приукрашивания действительности и наговаривания на Пу И, чтобы обелить себя и очернить бывшего императора), то они подтверждают такие характеристики. К примеру, Сяо Жуй сообщал о том, что Пу И использовал сирот в качестве слуг и как он был жесток с ними, часто незаслуженно наказывал. Да Ли сообщал, что «Пу И был человеком жестоким, трусливым и особенно подозрительным». «Он был коварен и лицемерен, – писал Да Ли. – Своих подчиненных он не считал за людей, а когда был в плохом настроении, проклинал и бил их, даже если они были невиновны. Если он был немного нездоров или утомлен, страдали от этого прежде всего слуги, которые, получали пинки и тумаки, считали, что еще хорошо отделались. При посторонних он держался так, словно был самым добрым человеком на земле.
К концу 1932 года в государственном аппарате Маньчжоу-Го находились специально подготовленные и командированные из Токио три тысячи заместителей и советников – японцев, которые по существу и вершили все дела «государства» Маньчжоу-Го [105].
Еще до официального признания Маньчжоу-Го японцы совершенно секретно подготовили будущий проект договора о сотрудничестве.
На Токийском процессе в 1946-1947 гг. на стол суда в качестве доказательства была положена секретная стенограмма заседания Тайного совета Японской империи от 13 сентября 1932 г., в которой содержался текст секретной части договора между Японией и Маньчжоу-Го и приводились высказывания членов этого совета, которым надлежало этот договор утвердить. Документ довольно любопытный и циничный.
В данном документе оговаривалось, что это соглашение «будет строго конфиденциальным по взаимному соглашению между Японией и Маньчжоу-Го».
Потерпев поражение в Шанхае, Япония занялась укреплением своего военно-политического аппарата на оккупированной территории трех северо-восточных провинций Китая. Еще в ноябре 1931 г. Совету Лиги наций стало известно о «похищении» японцами свергнутого с престола бывшего китайского императора Пу И.
Пу И в своих воспоминаниях рассказывает, что накануне 18 сентября 1931 г., он только и думал о том, что скоро вновь станет императором. 30 сентября 1931 г. в Тяньцзине Пу И был приглашен в японские казармы, где ему вручили большой конверт, в котором находилось письмо от его дальнего родственника Си Ся, являвшегося начальником штаба у заместителя главнокомандующего Северо-Восточной армией Чжан Цзолиня и одновременно губернатором провинции Гирин (Цзилинь) [82]. Си Ся, воспользовавшись отсуствием своего начальника, сдал Гирин японским войскам без боя. В письме Си Ся просил Пу И, «не теряя времени, немедленно» вернуться в «колыбель своих предков»; с помощью японцев, писал он, «мы сначала получим Маньчжурию, а потом и Центральный Китай» [83]. Си Ся сообщал, что, как только Пу И вернется в Шэньян, Гирин сразу объявит о восстановлении цинской монархии.
Когда однажды Джонстон пришел к Пу И (к этому времени у ворот резиденции были сняты часовые национальной армии) и рассказал о новостях, которые он прочел в иностранных газетах, в частности о намерении Фэн Юйсяна в третий раз двинуться на Пекин, эта информация крайне взволновала императора. Вновь встал вопрос о необходимости укрыться в Посольском квартале. Был предложен в Посольском квартале немецкий госпиталь, где один из докторов знал Пу И. Быстро был разработан план, как обмануть бдительность властей республики, а также отца императора, который был категорически против его отъезда из своей резиденции. «Сначала я и Джонстон отправились навестить двух императорских наложниц – Цзин И и Жун Хуэй, также покинувших дворец и живших в переулке Цилиньбэй, – рассказывал об этом позднее Пу И. – После этого мы возвратились в Северную резиденцию и тем самым завоевали ее доверие. Первый шаг был сделан». На следующий день был предпринят второй шаг. В тот день погода была плохая, дул сильный ветер, воздух был наполнен желтой пылью и в двух шагах ничего не было видно, это должно было помочь беглецам. Они сели в автомобиль, по обеим сторонам автомобиля на подножках, как положено церемонии сопровождения важной персоны, стояли двое полицейских. «Желая якобы посмотреть в переулке Бяобэйхутун сдающийся внаем дом, мы намеревались, сделав круг, попасть оттуда в Посольский квартал, и прежде всего в немецкий госпиталь, а затем в иностранную миссию, – продолжал свои воспоминания Пу И. –. Стоило только попасть в Посольский квартал, как все остальное, связанное с переездом Вань Жун, не вызывало затруднений [50]. Наконец, император появился у немецкого доктора Диппера в Посольском квартале, его поместили в палату для отдыха. Джонстон ушел связаться с английской миссией. Однако в там не очень желали видеть императора, было заявлено, что в «миссии мало места и принимать императора неудобно». Опасность того, что за Пу И могли приехать из Северной резиденции и вернуть его обратно туда возрастала с каждой минутой.
К 1924 г. обострилась борьба между милитаристскими группировками на Северном фронте.
6 октября войска Чжан Цзолиня начали наступление против главных сил У Пэйфу. В ходе многодневных боев под Шанхайгуанем чжилийцы потерпели сокрушительное поражение. Одной из главных причин были измена Фэн Юйсяна, оголившего фронт в Жэхэ, что дало возможность Чжан Цзолиню сосредоточить мощную группировку войск под Шаньхайгуанем.
Фэн Юйсян примкнул в 1920 г. к У Пэйфу и сделал быструю карьеру: стал командиром дивизии, затем генерал-губернатором Шэньси, а после первой чжили-фэнтяньской войны, генерал-губернатором Хэнани. Вскоре, однако, между ним и У Пэйфу возникли трения, в результате чего Фэн Юйсян лишился Хэнани и вместе со своим 30-тысячным войском был переведен в –Пекин на малодоходный пост генерал-инспектора армии. В 1923 г. он сыграл видную роль в изгнании президента Ли Юаньхуна и помог Цао Куню занять освободившийся президентский пост, примкнув к группе фрондирующих генералов чжилийской клики. Победа У Пэйфу над Чжан Цзолинем в надвигающейся второй чжили-фэнтяньской войне не сулила Фэн Юйсяну ничего хорошего, и это побудило его вступить в сговор с фэнтяньцами.
Во время правления цинской династии Китай превратился в полуколонию империалистических держав. Куцые реформы, которые стало проводить правительство в первом десятилетии ХХ в., уже не могли спасти маньчжурскую империю. Они даже ускорили ее падение.
Одним из центров подготовки антиманьчжурских выступлений был центральный город провинции Хубэй – Учан. Там действовали две революционные организации – так называемое Литературное общество и Союз общего прогресса. Членами революционных организаций состояли несколько тысяч солдат и младших офицеров из частей «новой армии» в провинции Хубэй. Восстание было назначено на октябрь 1911 г., сначала на 6-е, потом на 16 число. Но за неделю до последнего срока, 9 октября, на территории русской концессии в Ханькоу в конспиративной квартире революционеров произошел взрыв, привлекший внимание полиции. Она захватила на квартире списки заговорщиков, тут же начались аресты и казни, революционерам грозил разгром.
Для Поднебесной основным потребляемым средством был опий, где это наркотическое средство являлось основой и двигателем всех сладострастных оргий.
Пристрастие к курению опиума повсеместно и широко распространилось в стране в ХIХ веке. Хотя опиум как медицинское средство был известен в Китае начиная с VIII в., предположительно он был завезен в Поднебесную арабскими купцами в качестве снотворного средства. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен с ХVIII в., благодаря распространению его в период оккупации голландцами Тайваня. Первоначально в ХУШ в. курение опиума распространяется среди жителей ряда приморских провинций Южного Китая, а в конце ХУШ в. опиекурение становится серьезной общественной проблемой, существование которой начинает признаваться правительственными кругами Поднебесной. Первый императорский указ о запрещении курении опиума был издан в 1729 г. А в 1796 г., в первый год своего правления, император Юнъянь (годы правления Цзяцина) издал указ о запрещении ввоза опиума, однако это не значило, что наркотика стало ввозиться меньше. Так, в 1798 г. управляющий пароходством доносил старшему начальнику в Индии, откуда шел опиум: «все уверены в том, что комиссар морской таможни втайне поощряет эту незаконную торговлю в целях личного обогащения, поэтому он, конечно, не может активно проводить настоящее запрещение».
После смерти Тань Юйлин японец настаивал на том, чтобы император подыскал себе подходящую кандидатуру из японских девушек. Последний решительно отказался иметь жену-японку, так как он отлично понимал, что « это было равносильно тому, чтобы иметь в своей кровати чужие глаза и уши». Когда японец понял, что Пу И против японских девушек, он вскоре принес ему несколько фотографий китайских учениц из Японской школы в Люйшуне (Порт-Артуре). Сестра Пу И предупредила брата, что эти китайские девушки обучены японцами и их можно приравнять к японкам. Но видя назойливые предложения японцев Пу И понял, что его все-равно заставят жениться на той кандидатуре, которую подыщет Квантунская армия, и выбрал весьма молодую девушку из предложенных ему на фотографии по фамилии Ли Юйцинь. Итак, пятнадцатилетняя девушка стала его очередной «женой», войдя в императорский дворец. Однако уже через два года после ее появления во дворце Сына Неба, то есть еще до ее совершеннолетия, государство Маньчжоу-Го потерпело крах, после чего Пу И превратился в советского военнопленного, а его молодую «жену» отправили домой в Чанчунь. Как вспоминала Ли Юньцинь, практически она была «дворцовой игрушкой», ее задачей во дворце было прислуживать императору, делать все, чтобы ему было радостно. Пу И просил петь для него и она пела, посидеть вместе с ним и она сидела по нескольку часов, пока от скуки не засыпала. Тогда он сердился и бил ее. Почти ежедневно она слушала, как он рассказывал ей родительские наставления и афоризмы, буддийские каноны, закончив, он требовал от нее, чтобы она пересказывала услышанное. По собственному признанию Пу И, он ее рассматривал как маленького неразумного ребенка. Если ему хотелось ее видеть, он шел к ней, если настроение было плохое, он гнал ее прочь с глаз. Иногда он ее грубо ругал либо бойкотировал. У них не сложились нормальные взаимоотношения, какие должны быть между мужем и женой, они почти не жили вместе [38].
Состав наложниц во дворце Сына Неба время от времени обновлялся. Во время династии Цин каждые три года в императорском дворце происходили своего рода «смотрины», когда в несколько туров отбирали лучших и наикрасивейших девушек Поднебесной.
"О, несравненная красота изысканных дев дворца!..
В них обаяние, сладость в них!
Пудра нравится и сурьма – черных бровей черта…
Строен, и статен, и тонок стан, –
Так миловидны черты лица, грация так проста!
В платье коротком летом она, – тонкого шелка ткань,
Тело чуть светится сквозь шелка, а сквозь него – луна…
Танец взвивает края одежд, – благоуханный ток,
Зубы в улыбке ее сверкнут, поступь ее легка!
Полуоткрыла она уста и взор устремила вдаль…
Душу захочешь отдать ей в дар – если душа чиста!"
(перевод А.Адалис)
Так писал о девушках императорского дворца уроженец Чэнду в Сычуани знаменитый поэт Сыма Сянжу (179-117 г. до н.э.) еще в древнем Китае.
Когда императору исполнилось шесть лет было решено, что ему пора начинать учиться. Императрица Лун Юй подобрала для мальчика учителей– наставников. Астрологи рассчитали благоприятный и счастливый день для начала занятий и учеба началась. Сначала мальчик учился в парке Чжуннаньхай, но вскоре место учебы переместилось в не очень большой дворец Юйцингун, где в детстве занимался император Гуансюй. Тесно зажатый двумя рядами низеньких служебных помещений дворец был разделен на множество маленьких пустовавших комнат. Пу И были отведены для занятий две сравнительно большие просто обставленные комнаты, находившееся в западной стороне дворца. В одной из комнат стоял у окна длинный стол, на котором лежали коробки из под шляп и стояли вазы для цветов. Около стены находился кан (низкая кирпичная лежанка, внутри которой проходил дым, на которой сидели и спали. Зимой отапливалась наподобие печи, была весьма распространена в Северном Китае), сидя на котором мальчик и начал свои занятия, а партой ему служил низенький столик. Пу И первое время пугали громадные часы, висевшие на стене, диаметр их циферблата достигал двух метров, а стрелки были длиннее человеческой руки. Главным его учебником были «Тринадцать классиков», помимо них он изучал своды семейных укладов и описание подвигов предков, а также штудировал историю основания цинской династии. Наставники для мальчика, сидящего в классе, прочитывали вслух несколько раз определенный текст. Однако заставлять его заучивать наизусть, как это было в старых традиционных китайских школах, они не имели права и не проверяли пройденных уроков. Поэтому было решено, когда мальчик отправлялся на поклон к императрице, он зачитывал ей вслух заданный текст. Чтобы этот текст лучше запоминался каждое утро, когда император вставал с постели, главный евнух, стоя около спальни, несколько раз громко читал урок, пройденный накануне. Никого не касалось – сколько запомнил маленький Сын Неба и вообще было ли у него желание что-нибудь запомнить. Ему не давали специальных тем для написания сочинения и не обращали внимание на желание мальчика сочинять стихи. Как-то он написал несколько парных надписей, сочинил одно-два стихотворения в жанре люйши, но это никого не интересовало во дворце и мальчик продолжал писать стихи для собственного удовольствия ради забавы. Кстати, позднее он писал довольно неплохие стихи, которые стали известны. Мальчика все же больше интересовало содержание прочитанных книг, а не их литературная форма.
Помимо выше перечисленных наложниц во дворце Сына Неба еще имелись нюй гун (дворцовые девушки), которые стояли на последней ступени и гун нюй (дворцовые служанки), которые были за пределами всех ступеней и являлись самыми низшими существами во дворце.
Все эти числа, как мы видим, имели космологическую семантику. Однако эти цифры не являлась пределом для количества гаремных девушек и женщин. Как утверждают китайские авторы Дянь Дэнго и Ван Япин именно в период династий Тан (618-907 гг.) и Мин (1368-1643 гг.) было больше всего наложниц во дворцах императора, число их доходило до 40 тысяч человек и более. Известно, что император Сюаньцзун (712-756), отличавшийся крайним любвеобилием и подпавший уже в шестидесятилетнем возрасте под чары 22-х летней очаровательной наложницы своего сына Ян Гуйфэй, держал в своих дворцах около 40 тысяч женщин.
Всем мужчинам, кроме Сына Неба и его евнухов, запрещалось оставаться на ночь в пределах стен императорского дворца (поэтому и называемого «Запретным городом»), который превращался в своеобразный «женский мир».
"В прошлом в Запретном городе ежедневно к определенному часу все – от князей и сановников до слуг – должны были покинуть дворец, – вспоминал последний император Пу И. – Кроме стоявших возле дворца Цяньцингун стражников и мужчин из императорской семьи, во дворце не оставалось ни одного настоящего мужчины".
Выполняя роль надзирателей, евнухи использовались одновременно и как слуги, шпионы, и как сводники. Некоторые из них становились доверенными лицами правителей и высших сановников государства и оказывали влияние на политическую жизнь страны. Император-дракон делал их своими "ушами, клыками и зубами".