Поезд подходил к Белдингвиллю, и Поллианна с тревогой поглядывала на тётушку. Час от часу беспокойство и дурное расположение миссис Чилтон усиливались, и девушка не на шутку опасалась момента, когда за окнами появится знакомый вокзал.
На тётушку нельзя было смотреть без слёз. Последние полгода состарили бедную женщину не меньше чем на десяток лет. Глаза совершенно поблекли, лицо осунулось, щёки ввалились, а лоб избороздили глубокие скорбные морщины. Углы губ опустились, волосы были гладко зачёсаны назад и туго стянуты на затылке – точно так же, как в тот первый раз, когда много лет назад девочка Поллианна увидела её впервые. Словно по мановению злой волшебницы, добрые черты характера, такие как мягкость, весёлый нрав, которые женщина приобрела в супружестве, оказались в одно мгновение сброшены, как отслуживший карнавальный костюм, и она снова превратилась в прежнюю миссис Полли Харрингтон – ворчливое существо, которое никого и никто не любит.
Прошло несколько лет.
Городок Белдингвилль находился в предвкушении знаменательного события. За всю его историю подобное нетерпение имело место лишь однажды: когда после долгого отсутствия Поллианна Уиттиер возвращалась домой из санатория на «своих ногах». Тогда имя чудесной девочки тоже не сходило с уст жителей городка… И вот опять Поллианна взбудоражила сонную жизнь Белдингвилля. На этот раз своим возвращением из Германии.
Но теперь это была совершенно другая Поллианна. Теперь ей было целых двадцать лет. Шесть зим она провела в Германии, а летом вместе с доктором Чилтоном и его женой путешествовала по Европе. За все эти годы девушка приезжала в Белдингвилль всего один раз, когда ей исполнилось шестнадцать, да и то всего на месяц.
Через неделю после возвращения Поллианны миссис Чилтон пришло письмо от Деллы Уитерби:
«Как жаль, что Вы не можете видеть, как изменилась моя сестра после общения с Вашей Поллианной! – писала медсестра. – Правда, Вам трудно было бы это понять. Вы ведь не знали, какой она была раньше, все эти годы. Впрочем, Вы, наверное, успели заметить, как темно и мрачно было у неё в доме. Но главное – мрак и тоска царили у неё в душе, она совершенно потеряла интерес к жизни, носила вечный траур…
И вот приехала Поллианна. Кажется, я так и не сказала Вам, что поначалу моя сестра ужасно жалела, что согласилась взять девочку к себе. Буквально с первой минуты. Она даже дала себе слово, что, как только Поллианна начнёт, по её выражению, “читать ей свои проповеди”, без колебаний отправит её обратно ко мне.
На этот раз о возвращении Поллианны в Белдингвилль было известно лишь нескольким самым близким друзьям. Поэтому обошлось без оркестра и торжественных речей. Но те немногие, кто пришёл встречать её на вокзал с тётей Полли и доктором Чилтоном, радовались как никогда. Казалось, объятиям и поцелуям не будет конца.
Едва приехав домой, девочка обзвонила всех старых знакомых. А уже на следующий день отправилась с визитами. По словам Нэнси, «бесценную девочку» несколько дней просто «рвали на части», все хотели, чтобы она первым делом заехала в гости именно к ним.
И конечно, куда бы Поллианна не приходила, её встречали вопросом:
– Ну и как тебе показался Бостон?
План был великолепный. Он созрел в голове у Поллианны буквально за пять минут. И девочка тут же поделилась им с миссис Кэрью. Но миссис Кэрью план не понравился, и она так прямо об этом и заявила.
– Уверяю вас, мэм, это будет замечательно! – тут же заспорила Поллианна. – И совсем не хлопотно! Пусть ёлка остаётся как она есть, только подарков нужно повесить побольше. До Нового года ведь всего ничего! Только вообразите, как обрадуется девушка, придя к нам! Вы бы тоже обрадовались на её месте, если бы на Рождество у вас вместо подарков были мозоли на ногах, а вместо угощения – один дешёвый пирожок.
– Ох нет, это переходит всяческие границы! – нахмурилась миссис Кэрью. – Ты ведь даже не знаешь имени этой подозрительной особы!
Миссис Кэрью была в ярости. Это ж надо, она снизошла, буквально заставила себя пойти и предложить несчастному калеке счастливый билет, а тот – взял и отказался! Просто возмутительно! Миссис Кэрью была не из тех знатных леди, которые смиренно переносят отказ и насмешки. Но ещё больше в данной ситуации её ужасало, а что, если этот Джемми и есть настоящий Джемми! Ведь в глубине души она прекрасно сознавала, что её намерение взять мальчика к себе объяснялось лишь тем, что, приютив беднягу, она надеялась раз и навсегда заглушить в себе эти бесконечные сомнения, которые выматывали всю душу: «Джемми или не Джемми?..»
Что и говорить, отказ мальчика переселиться к ней оскорбил и расстроил миссис Кэрью до глубины души. Да ещё в такой форме! Ведь он прочёл её самые потаённые мысли… Впрочем, теперь миссис Кэрью была даже рада тому, что не питает к этому Джемми никаких чувств (как он ей об этом и заявил), – в таком случае она тем более имеет полное право спокойно «умыть руки» и просто забыть о неприятном инциденте.
Миссис Кэрью внимательно проследила за тем, чтобы в доме, где жила семья Мэрфи, был сделан надлежащий капитальный ремонт. На этом вопрос можно считать закрытым, с чувством выполненного долга решила она. И больше к этому не следует возвращаться. Мальчик оказался не её Джемми. Да и не мог им быть. Как полуграмотный калека мог быть сыном её сестры?! Разве такое возможно? Поэтому нужно просто выбросить это из головы… Однако миссис Кэрью мыслями постоянно возвращалась к одному и тому же: к маленькой комнате и бедному мальчику с грустными глазами. А в ушах эхом отдавался один и тот же вопрос: «А вдруг это всё-таки Джемми?..» К тому же молчание Поллианны, в глазах которой читался немой упрёк, стало для женщины тяжким испытанием.
Шикарный лимузин миссис Кэрью пронёсся по проспекту Благоденствия и повернул на Арлингтон-стрит. Глаза Поллианны радостно сияли, а миссис Кэрью по-прежнему была ужасно бледной. На переднем сиденье восседал маленький разносчик газет Джерри, с важным видом показывавший дорогу водителю Перкинсу, который поглядывал на мальчишку с откровенным неудовольствием.
Когда автомобиль притормозил в бедном переулке у обшарпанного подъезда ещё более обветшалого дома, Джерри выскочил на тротуар и, распахнув заднюю дверцу лимузина, с комичным видом стал изображать швейцара, дожидаясь, пока обе знатные леди соизволят выйти из машины.
Первой выпрыгнула Поллианна. Девочка удивлённо обвела глазами бедный квартал и печально покачала головой. Затем вышла миссис Кэрью, которая изо всех сил старалась не замечать окружавшую её нищету. Шикарный лимузин сразу окружили оборванные, чумазые ребятишки. Грозно сдвинув брови, Джерри замахал на них руками.
На обратном пути Поллианна принялась мечтать о том, как уже завтра под каким-нибудь благовидным предлогом выманит миссис Кэрью на прогулку в городской парк, а уж тогда… Правда, пока Поллианна ещё не знала, как это устроить. Знала лишь, что должна сделать это во что бы то ни стало.
О том, чтобы напрямик сказать миссис Кэрью, что она разыскала Джемми и хочет показать ей мальчика, не могло быть и речи. Кто знает, а вдруг он всё-таки окажется совсем не тем Джемми? Тогда она только зря расстроит бедную миссис Кэрью, и ещё неизвестно, что из этого выйдет. Со слов служанки Мэри, Поллианна знала, что уже два раза из-за таких ложных надежд и расстройства, когда какого-то мальчика объявляли сыном её покойной сестры, миссис Кэрью долго болела. Вот почему Поллианна решила сказать женщине, что просто хочет прогуляться с ней завтра в городском саду, а уж под каким, как говорится, соусом это подать, девочка сообразит по ходу дела.
Но «завтра» не случилось. Зарядил дождь, и пришлось сидеть дома. Никакого парка. Дождь шёл и на следующий день. На третий день ярко светило солнце, и Поллианна специально вышла пораньше. Увы, мальчик вообще не появился, хотя она прождала его весь день. Только на четвёртый день она застала его на обычном месте и сразу бросилась к нему.
– Ах, как я рада, как я рада тебя видеть! – воскликнула она. – Где ты был? Почему не приходил вчера?
– Не мог. Вчера у меня были боли, – объяснил мальчик.
Поллианна заметила, что сегодня он бледнее прежнего.
– Боли?! У тебя что-то болит? – сочувственно пробормотала она.
Первого мая путники достигли ущелья, в котором стояла Последняя (теперь получалось, что первая) Приветная Обитель. Сгущались сумерки, пони заметно устали – особенно тот, который вез сундуки с золотом и серебром. Всем хотелось отдохнуть. Дорога нырнула вниз, и послышалась песня. Бильбо подумалось, что эльфы Раздола не переставали петь с тех самых пор, как он с гномами здесь побывал. Как только въехали на лужайку, эльфы запели новую песню, удивительно похожую на ту давнишнюю. Звучала она приблизительно так:
Бильбо очнулся и увидел, что вокруг никого нет, а он лежит один-одинешенек у подножия Враньего Пика. Над ним раскинулось стылое безоблачное небо. Холод пробирал до костей, однако лоб хоббита пылал жаром.
– Что со мной стряслось? – пробормотал Бильбо. – Ладно, потом разберемся. По крайней мере, к павшим героям меня уже не припишешь. Ничего, с этим можно и не спешить.
Он сел и скривился от боли. Потом посмотрел на долину. Там громоздились горы трупов, среди которых, как показалось Бильбо, бродили эльфы. Он протер слезящиеся глаза. Так и есть. Вон и лагерь, в долине, цел и невредим. А кто там суетится у ворот? Похоже, гномы восстанавливают стену. Но почему тихо? Где радостные клики, где песни? И тишина какая-то неприятная – печальная, горестная.
На следующее утро спозаранок в лагере запели трубы. Вскоре гномы увидели, что к стене по узкому гребню кто-то идет. На некотором отдалении от стены посланец остановился и окликнул гномов: мол, согласится ли Торин вновь выслушать Барда – ибо поступили кое-какие важные вести, да и обстоятельства изменились.
– Верно, из-за Даина они так всполошились, – сказал Торин. – Ветер донес слух о его приближении. Я согласен! – крикнул он. – Но пускай приходят без оружия.
Около полудня у стены вновь зареяли стяги Леса и Эсгарота. Два десятка воинов сложили у начала гребня свои мечи и копья и лишь потом двинулись дальше. Среди них были Бард и король эльфов, а еще – какой-то старик, закутанный в плащ с капюшоном. Он держал в руках большую обитую железными обручами корзину.
Томительно тянулись дни. Гномы с утра до вечера копались в сокровищах. Только теперь Торин заговорил о Завет-камне и просил всех помочь в розысках этого самоцвета.
– Завет-камень моего отца, – сказал он, – стоит дороже реки золота, а для меня вообще не имеет цены. Из всех сокровищ только его я возьму себе. И горе тому, кто покусится на него!
Бильбо перепугался – страшно даже представить, что сделает Торин с хоббитом, если найдет самоцвет, который, между прочим, был спрятан в узле тряпья, служившем Бильбо подушкой. Однако он продолжал хранить свою тайну; вдобавок мало-помалу у него начал складываться план.
Вернемся же к Бильбо и гномам.
Ночью поочередно несли дозор, но ничего подозрительного не заметили, вот только над Горой собиралось все больше птиц. Обитавшие на Горе вороны кружились над вершиной с громкими криками, а с юга подлетали другие птицы, стая за стаей.
– Что-то здесь не так, – сказал Торин. – Осень минула, все перелетные птицы давно должны были улететь в теплые края. И вот на тебе! Тут и скворцы, и зяблики, а за ними целые стаи стервятников. Не иначе где-то поблизости случилась великая битва.
– Глядите! – воскликнул Бильбо, ткнув пальцем. – Вон тот самый дрозд! Верно, удрал, когда Смог принялся крушить все подряд, а теперь вернулся. Хоть один уцелел – улитки-то, боюсь, сгорели заживо.
Если вам, как и гномам, очень хочется узнать, куда пропал Смог, мы должны будем вернуться на двое суток назад и вспомнить тот вечер, когда дракон завалил верхнее отверстие потайного хода и полетел к Эсгароту.
Жители Эсгарота сидели по домам, ибо с востока задувал холодный ветер. Лишь некоторые, любители вечерних прогулок, прохаживались по набережным, поглядывая на звезды в небе и на отражения звезд в воде. Одинокой Горы из Эсгарота было не видно, ее скрывала гряда холмов у дальнего конца озера (сквозь проход в этих холмах несла свои воды Бегущая); только в ясный день можно разглядеть самую вершину зловещей Горы. А сейчас и она скрылась в сгустившихся сумерках.
И вдруг вершина возникла из мрака, будто охваченная пламенем, возникла – и вновь пропала.
– Глядите! – воскликнул кто-то. – Снова этот огонь! Дозорные говорят, что прошлой ночью он полыхал до самого рассвета. Что-то там происходит?
В потайном ходе было темно и так тихо, что даже шепот казался громким криком. Перекусили и легли спать. Засыпали, просыпались, а вокруг было все то же – непроглядный мрак и тишина. Никто не знал, сколько прошло времени; казалось, минули не одни сутки. Так недолго и задохнуться или сойти с ума; хотя бы глоток свежего воздуха! Пусть даже возвратился бы в свое логово дракон – и то стало бы легче: вот он, тут, под боком; а тишина наводила на неприятные мысли о том, что Смог затаился где-нибудь неподалеку и замышляет что-то ужасное. В конце концов терпение истощилось.
– К двери! – велел Торин. – Хоть надышимся вволю перед смертью. Уж лучше погибнуть в бою с драконом, чем задохнуться в темноте.
Несколько гномов поплелись вверх по проходу. Их ожидало разочарование. В потайном ходе случился обвал, и до двери теперь было не добраться.
Гномы долго спорили, кому идти на разведку. Наконец Торин заявил:
– Приспело время нашему уважаемому господину Торбинсу, хоббиту смелому и выносливому – нам бы его терпение! – надежному спутнику и, да простится мне это выражение, любимчику удачи, – так вот, приспело время и ему заняться делом. Свою долю сокровищ нужно еще заслужить.
Вы уже знаете, как изъяснялся Торин Дубовый Щит в особо торжественных случаях, поэтому пересказывать всю его речь нет ни малейшей надобности. Без сомнения, повод у него был самый что ни на есть подходящий, но Бильбо невежливо перебил гнома, ибо сразу понял, куда тот клонит.
По Долгому озеру плыли два дня. Наконец корабли вошли в Бегущую, и путники снова увидели Одинокую Гору, сурово вздымавшуюся вдалеке. Под вечер третьего дня, поднявшись, сколько могли, против течения, высадились на левом, западном берегу реки. Лошади и пони уже дожидались в условленном месте. И тут выяснилось, что снаряжения с провизией слишком много и всего не увезти; часть пришлось оставить на берегу, под наспех устроенным навесом. Но вот охранять добро было некому – горожане, сопровождавшие компанию, наотрез отказались задержаться хотя бы до утра.
– Когда сбудутся песни, тогда и потолкуем, – говорили они, боязливо поглядывая на Гору. И то сказать, в этих местах гораздо проще было поверить в дракона, чем в какого-то наследника древних королей. Повсюду царило запустение, наводившее на самые мрачные мысли. Правда, в этакой глуши вряд ли кто-нибудь покусится на оставленные припасы. Поэтому гномы не сильно огорчились, когда горожане распрощались – одни уплыли на кораблях, другие ушли пешком по берегу.
Плыли и плыли; потихоньку светало и становилось все теплее. Река обогнула крутой утес слева по течению, у подножия этого утеса пенились буруны. Вот утес остался позади, и вдруг поросшие лесом берега куда-то пропали! И тут Бильбо увидел!
Река словно распалась на сотни крохотных извилистых ручейков, на озерца и омуты, испещренные островками; впрочем, основное русло сохранилось. От края до края раскинулась беспредельная равнина. А далеко впереди темным острием упиралась в облака гора. Ее ближайших соседей на северо-востоке отсюда видно не было, и она одиноко вздымалась над равниной. Одинокая Гора! Казалось бы, хоббит должен был обрадоваться, завидев цель путешествия – ведь он забрался в такую даль, преодолел столько препятствий, чтобы добраться до этой горы, – но она ему с первого взгляда не понравилась (и это еще мягко сказано).