Погода наладилась. Однако гномы больше не пели и не рассказывали веселых историй — ни в этот день, ни на следующий. Им чудилось, что опасность подстерегает за каждым кустом. Ночевали они под открытым небом, и пони питались теперь куда лучше своих седоков, поскольку травы в этих местах было много, а вот мешки с провизией заметно похудели, несмотря на недавнее пополнение из запасов троллей. Как-то утром путники перешли вброд речку — на мелком перекате пенное течение с грохотом ворочало камни. Противоположный берег оказался крутым и скользким. Когда наконец они вскарабкались наверх и втащили за собой своих пони, они увидели впереди высокие горы. Казалось, до ближайшей горы не больше дня пути. Мрачной и страшной выглядела эта громадина, хотя кое-где на бурых склонах лежали яркие солнечные пятна, а вдали сверкали заснеженные вершины.
— Это та самая Гора? — шепотом спросил изумленный Бильбо. Он в жизни не видел ничего подобного!
— Да нет! — небрежно бросил Балин. — Это пока еще Туманные Горы*. Чтобы выйти в Дикие Земли, нам придется пересечь эти горы — либо поверху, либо понизу. Да и оттуда еще очень далеко до Одинокой Горы, где Смауг стережет наши сокровища.
Бильбо вскочил, быстро накинул халат и бросился в столовую. Если не считать обильных остатков весьма поспешного завтрака, там было пусто. В комнате не прибрано, на кухне — гора немытой посуды… Похоже было, что гномы перепачкали все имеющиеся в доме горшки и кастрюли. Малоприятная перспектива перемывать всю эту посуду была настолько реальной, что Бильбо сразу похоронил смутную надежду на то, что безобразное сборище прошлой ночью ему только приснилось. Сказать по правде, он с большим облегчением убедился, что гномы ушли — ушли без него и даже не разбудили!
«Хоть бы спасибо сказали!» — подумал Бильбо.
И все же, ничего уж тут не поделаешь, он был чуточку разочарован. Это его удивило.
«Не валяй дурака, Бильбо Бэггинс! — сказал он себе. — В твои-то годы какие могут быть драконы!»
— Ты куда?! — грозно спросил его Торин.
Хоббиту показалось, что гном угадал его намерение.
— Может, стоит зажечь свечи? — извиняющимся тоном спросил Бильбо.
— Нам нравится тьма! — запротестовали гномы. — Тьма в самый раз для темных дел! До рассвета еще далеко.
— Как вам будет угодно, — стушевался Бильбо и поспешно сел на каминную решетку, зацепив по дороге кочергу и совок, которые с грохотом повалились на пол.
— Тихо! — шикнул на него Гэндальф. — Пусть говорит Торин!
В глубокой норе жил-был хоббит*. Разумеется, не в грязной сырой норе, где из стен лезут червяки и дурно пахнет, но и не в сухой песчаной норе, где шаром покати и не на чем даже посидеть, не говоря уже о том, чтобы чем-нибудь подкрепиться. Вовсе нет! То была настоящая хоббичья нора, а это значит — очень и очень уютная.
Круглая входная дверь была выкрашена в зеленый цвет, и точь-в-точь посередине блестела круглая латунная ручка. От входной двери начиналась прихожая — этакий туннельчик, точнее, труба, но очень симпатичная и безо всякого там дыма. Стены были обшиты деревянными панелями, на полу — паркет и коврики; здесь же стояли полированные стулья и великое множество вешалок для шляп и плащей — дело в том, что хоббит любил гостей. Туннель шел не прямо, а все поворачивал и поворачивал, уходя в глубину холма, который на много миль в округе все так и называли Холмом. И отнюдь не единственная круглая дверка распахивалась с рассветом на его склонах — сначала на одном, а потом и на другом… Бегать вверх-вниз по лестницам хоббиты не любят, поэтому спаленки, ванные, погреба, кладовки (их было много!), гардеробные (для одной только одежды у этого хоббита предназначалось несколько комнат!), кухоньки, гостиные — все это находилось на одном этаже, а если сказать точнее, было доступно из главного коридора. По левую руку от входа располагались самые лучшие комнаты, ибо только они имели окошки — глубоко сидящие круглые окошки, выходившие в сад и на луговину, которая шла по склону до самой речки.
Было первое мая, когда хоббит и волшебник добрались наконец до просторной долины Ривендейл. Когда-то они покидали Уютное Последнее Убежище, которое теперь стало для них первым приютом. И так же, как тогда, был вечер, пони устали, особенно тот, что вез поклажу. Все нуждались в отдыхе. Бильбо слышал, как поют на деревьях эльфы, будто они и не переставали петь со дня их отъезда. Путники углубились в лес, и песня зазвучала сильнее. Чем-то она напоминала прежнюю:
Он уничтожен, побежден,
Ужасный змей крылатый!
Не помогли тебе, дракон,
Огонь, клыки и латы.
Остаться можно без меча,
Лишиться даже трона,
Но кровь должна быть горяча
И сердце непреклонно.
Лес зеленеет, как всегда,
Под ветром травы гнутся.
Шумит и пенится вода,
И песни эльфов льются.
Вернитесь, э-ге-гей!
В долину поскорей!
Когда Бильбо пришел в себя, вокруг не было буквально ни души. Он лежал на плоской площадке Вороньего Клюва один-одинешенек. Над ним висело холодное безоблачное небо. Бильбо продрог до костей, его бил озноб, голова горела как в огне.
– Хотел бы я знать, что произошло, – сказал он себе. – Надеюсь, меня еще нельзя назвать славно павшим героем. Но боюсь, до этого недалеко.
Превозмогая боль, Бильбо приподнялся и сел. Внизу, в долине, он не увидел ни единого живого гоблина. Спустя какое-то время в голове слегка прояснилось. Хоббиту показалось, что он различает вдали силуэты эльфов. Он протер глаза. Сомнений не оставалось: на равнине по-прежнему стоял лагерь. Но кто там возился у Главных Ворот? Кажется, гномы. Они деловито разбирали каменную стену. Однако творилось все в мертвой тишине. Не было слышно ни возгласов, ни смеха, ни песен. Скорбное молчание, казалось, повисло в воздухе.
Наутро в лагере осаждающих запели трубы. Вскоре на узкой тропе показался гонец. Он остановился поодаль и обратился к Торину, громко вопрошая, готов ли тот выслушать новых послов, ибо нынешним утром все переменилось. – Ага! – обрадовался Торин. – Дейн с войском! Они прослышали о его приближении. Думаю, это их немного образумит! – И он крикнул гонцу: – Пусть приходят! Но только поменьше и без оружия!
К полудню вдали показались знамена Леса и Озера. Отряд из двадцати воинов, ступив на узкую тропу, сложил на землю мечи и копья и двинулся к воротам. Гномы с изумлением увидели, что рядом с Бардом и королем эльфов идет какой-то старик в плаще и надвинутом на лицо капюшоне. В руках старик держал крепкий, окованный железом деревянный сундучок.
Потянулись длинные мучительные дни. Гномы убивали время, перебирая раскладывая на кучки драгоценности. Торин наконец заговорил об Аркенстоуне Трэйна и просил гномов хорошенько поискать его, обшаривая каждый уголок пещеры.
– Аркенстоун моего отца для меня дороже всех богатств на свете, – объяснил он. – Только его я возьму себе. Остальное ваше. Но я жестоко отомщу всякому, кто присвоит его.
Услыхав эти слова, Бильбо здорово перепугался. Он, конечно, запрятал камень хорошо, завернул в старые тряпки и подкладывал узелок под голову вместо подушки. Но что будет, если его все-таки обнаружат? И все же хоббит решил ни за что не сознаваться. В его голове за долгие часы безделья и бесконечных раздумий созрел некий хитрый план.
А теперь вернемся к Бильбо и гномам. Всю ночь, сменяя друг друга, они стояли в карауле, однако до рассвета все оставалось спокойно. Утром начали появляться стаи птиц. Они все летели и летели откуда-то с юга. А вороны, жившие здесь, на Горе, снимались со скал, низко кружили и надрывно, не переставая, кричали.
– Происходит что-то странное, – заметил Торин. – Время осенних перелетов прошло, здесь же водятся немногие птицы – скворцы, зяблики. А в небе их видимо-невидимо. Да и там, вдали, роятся стервятники, будто у подножия Горы идет кровавая битва.
Вдруг Бильбо встрепенулся.
– Смотрите, снова прилетел старый дрозд! – закричал хоббит. – Он, оказывается, уцелел, когда Смог обрушился на этот склон Горы. Но улитки-то наверняка раздавлены. Поклевать нечего. Зачем же он вернулся?
А теперь, если вы, как и гномы, хотите узнать, что случилось со Смогом, придется вам вернуться на два дня назад, в тот вечерний час, когда дракон разнес вдребезги скалу и в бешенстве улетел.
Как раз в это время жители Озерного города – Эсгарота уже сидели по домам, слушая, как беснуется на улицах холодный восточный ветер. Правда, некоторые зеваки еще прогуливались по набережным и по привычке любовались на озеро, в черных, будто лакированных водах которого отражались ночные звезды. Одинокая гора была почти не видна за грядой начинавшихся у дальнего конца озера невысоких холмов, между которыми вилась Бурная река. Лишь в ясную погоду можно было различить остроконечную шапку Горы, на которую, впрочем, горожане старались не смотреть. Очень уж мрачной и зловещей казалась она даже в утреннем свете. Теперь же Гора и вовсе была скрыта ночной мглой.
Гномы тем временем сидели в непроглядной темноте и оглушающей тишине. Они почти не ели. Они почти не говорили. Они не знали, сколько прошло времени. Они не смели шевельнуться, ибо даже шепот или шорох отдавался в туннеле громогласным эхом. Они засыпали в темноте и тишине. Они просыпались все в той же темноте и тишине. Им казалось, что вот так, в страхе и неподвижности, они провели уже много-много дней. Они задыхались в спертом воздухе. Они уже больше не могли выносить этих мучений. Они обрадовались бы сейчас любому звуку, будь это даже рык дракона. Мертвая тишина их пугала. Чудилось им, что дракон, затаившись, затевает какое-то коварство, готовит непостижимую колдовскую хитрость.
Первым не выдержал Торин.
– Попробуем открыть дверь, – сказал он. – Мне нужен глоток свежего воздуха, иначе я умру. Пусть уж Смог раздавит меня там, чем задохнуться здесь.
Долго стояли гномы недвижно перед распахнутой дверью, не решаясь ступить внутрь Горы. Наконец Торин проговорил:
– Пришло время нашему уважаемому мистеру Бэггинсу, показавшему себя добрым товарищем на долгом и трудном нашем пути… Время, скажу вам, настало, чтобы доблестный хоббит, чьи высокие достоинства намного превышают его невысокий рост… Да, самое время тому, кто дружит с удачей не меньше, чем удача с ним, испытать ее еще раз и совершить то, ради чего мы взяли его в свою компанию… Пришло, не скрою, время ему поработать и отработать свою долю сокровища.
Вам уже, надеюсь, не в новинку умение Торина толковать долго и с толком. Потому не станем пересказывать всю его длинную речь. Да и некогда. Бильбо тоже это понимал, знал он и манеру Торина, а потому сразу сообразил, к чему тот клонит.
Верность долгу,
Глубокое чувство
В душе пробудила;
Так в учении Будды
Таится
Великая сила
Всем явлениям
Самую сущность
Она возвращает,
Цзинь и Му[15] –
Элементы стихий, –
Мы остановились на том, что волшебник приказал связать Ша-сэна. Однако он не убил его, не подверг избиению и даже не выругал. Взяв в руки свой стальной меч, он стал размышлять:
«Танский монах относится к высшему разряду людей и с ним следовало обращаться по определенному этикету. В конечном счете я должен был сохранить ему жизнь. А его ученики, которых он прислал, ничего со мной не сделают. Постой-ка! – вдруг вспомнил он. – Вероятно, моя жена отправила к себе на родину письмо, и, таким образом, тайна оказалась раскрытой. Сейчас пойду узнаю у нее, как было дело».
И, приняв грозный вид, волшебник решил убить принцессу. Между тем принцесса, ничего не подозревая, закончила свой туалет и спокойно вышла в парадное помещение. Увидев рассвирепевшего мужа, который зло вращал глазами, теребил брови и скрежетал зубами, принцесса все же с улыбкой приветствовала его.
преисполненный благодарности за оказанный прием, возвратился в горы для борьбы с волшебником
Когда не можешь ты смирять
Нелепые мечты,
То как же истины достичь
Рассчитываешь ты?
В служенье Будде мы растим
Природных чувств зерно,
Но как перерождаться вновь,
Когда в душе темно?
Возможно праведником стать,
Уразумев Закон,
Иначе будешь сотни раз
В пороки погружен.
О совершенствованье чувств
Помысли в жизни сей,
Чтоб смылась скверна всех грехов
С больной души твоей,
Бесчисленные, как песок
На гангских берегах,
Грехи твой омраченный дух
Отяготят в веках.
в лесу Черной сосны оборотня
Итак, Великий Мудрец, изгнанный Танским монахом, тяжело переживал свое горе и, как вы уже знаете, неожиданно увидел воды Восточного моря.
«А ведь я целых пятьсот лет не бывал в этих местах», – подумал Сунь У-кун.
Вздымаются волны,
Бурля и вскипая,
И нет им конца,
Ни конца нет, ни края…
Путь Млечный задело
Свирепой волною,
Бушует вода
Под корою земною…
Прибой кровожадней
Могучего зверя –
Он пену с размаха
Бросает на берег…
Вода, сверхъестественной
Силой влекома,
Гремит, как раскаты
Весеннего грома.
Вода ненасытная
Берег кромсает,
А ветер неистовый
Волны бросает…
Счастливый старик,
Оседлавший дракона,
Нахмурясь, летит
Над пучиной бездонной.
На аисте быстром
Промчавшейся тенью.
Прислужник святого
Изведал волненье!…
На бреге пустынном
Ни дома, ни крова,
Ни лодок рыбацких
Средь моря пустого.
Здесь тысячи лет
Без конца, неизменно
Вздымает снега
Исполинская пена,
А в месяц шестой
Забывают о лете.
Рождающий осень –
Господствует ветер…
Здесь только порхают
Над берегом птицы
Да белая чайка
Над морем резвится:
Кричит, веселится
Она на просторе –
Других рыбаков
Не знавало здесь море…
Лишь рыбы морские
Не ведают грусти;
Кричат, пролетая,
Печальные гуси.
прекрасного Царя обезьян, прогнал его от себя
На следующее утро Сюань-цзан и его ученики собрали свои вещи и хотели отправляться в путь, но праведник Чжэнь-юань решительно отказался отпустить их. Побратавшись, праведник с Сунь У-куном очень сдружились. Снова был устроен пир. Так Сюань-цзан с учениками прожил в монастыре еще дней шесть.
А надо вам сказать, что Сюань-цзан, съев плоды жизни, как бы полностью переродился: он почувствовал себя бодрым, жизнерадостным и очень сильным. Все его помыслы были направлены к тому, чтобы побыстрее получить священные книги: ему очень не хотелось задерживаться. Наконец они двинулись в путь.
Гуань-инь оживила это дерево святой водой
Идет по лезвию ножа
Избравший праведности путь,
О кончике вершка в пути,
Рожденный в мире, не забудь!
Ведь осторожность словом «жэнь»
Передается с давних пор
Да, осторожность для людей –
Главнейшая из всех опор
Подумать надо много раз,
Как гнев терпеньем побеждать.
Не спорят славные мужи
О том, как доблесть передать,
И добродетельный мудрец
Несет ее до наших дней,
А сильные оставят нам
Своих детей – еще сильней.
Но все уходит в пустоту –
Небытие таится в ней.
1 Нормы отношений между людьми («У-лунь»). – Пять норм общественных и семейных отношений: отношения между государем и подданными, отцом и сыном, мужем и женой, братьями, друзьями.
2 Журавль – священная птица. Символ долголетия. На журавлях, по преданию, летали боги и небожители.
3 Великий Юй. – Имя легендарного основателя династии Ся (2205 гг. до н. э.).
4 Дух Тай-и – дух великого исхода, от которого берет начало все живое.
5 Эрлан – могучее божество, покорившее Сунь У-куна в бою.
Роман У Чэнъэня «Путешествие на Запад» («Сунь Укун – царь обезьян») относится к числу наиболее популярных и читаемых произведений старой китайской литературы. Несмотря на его кажущуюся простоту и общедоступность, проявляющуюся, в частности, в сюжетной незамысловатости (приключения героев во время их путешествия в Индию), роман совсем не прост и даже весьма сложен. Это видно в его исключительной фактологической насыщенности и богатстве самого разного информативного материала, в удивительном переплетении религиозно-философских идей и мотивов, что находит свое отражение в самой художественной структуре этого произведения, то есть в его тексте. К примеру, читателя поражает крайне сложный и путаный пантеон богов и духов (даосских и буддийских – в последнем случае в их китайской и индийской ипостаси). Удивляет обилие реальных личностей, а также демонов, оборотней, магов, ведунов – представителей всякого рода народных средневековых культов. Словом, фактологическая, религиозно-философская наполненность романа весьма велика, что проявляет себя в многочисленности имен, названий, понятий, фактов, деталей. За всем этим стоит не только громадная фантазия автора, но и реальная жизнь, странным образом преломленная сквозь призму богатейшего воображения У Чэнъэня. Раскрытие многочисленных реалий и понятий – этих структурных элементов бытия – означает приближение к пониманию художественного мира автора, его фантастики, обычно иносказательной, связанной с живой действительностью. Русский текст сокращенного перевода романа (преобразованного и видоизмененного в соответствии с целями популярного издания) в целом раскрывает художественный мир У Чэнъэня. Однако многие реалии для читателя остаются непонятными. Цель настоящего комментария состоит в раскрытии нерасшифрованных понятий, дабы помочь читателю разобраться в сюжетной сути произведения. Переводчик романа (крупный советский китаевед, ныне покойный А. П. Рогачев), готовя настоящее сокращенное издание к печати, по тем или иным причинам не до конца раскрыл и унифицировал сложную даосско-буддийскую терминологию. В настоящем комментарии мы даем необходимые объяснения понятиям в том их виде, в каком они встречаются в тексте русского перевода.