“Кошкина пижама”. Про жертв наших проекций

Александр Моховиков

У Мераба Мамардашвили как-то спросили: "С чего начинается человек?" – "С плача по умершему", – ответил он. Ситуация утраты, не обязательно близкого человека, а чего-то важного в жизни, играет не только опасную роль, но и создает нашу личность. В этом и есть творческое приспособление человека.

Мы все сталкиваемся с гореванием, с утратой. Это не обязательно умерший близкий, это еще и расставание, столкновение с возрастом, а иногда это умершее "я". В жизни масса всяких утрат. Выбирая что-то, мы всегда что-то теряем.

Нередко говорят о "муках" выбора, на самом деле человек страдает от того, что утратил или отверг. С переживанием страдания и душевной боли мы сталкиваемся в ситуациях разнообразных кризисов, которые дарит наша жизнь.

Я говорю "дарит" без иронического подтекста: кризисы – это дар, только мы не всегда знаем, как с ними правильно обходиться.

Правда, сегодня само слово "кризис" стало штампом. Психологи часто сталкиваются с тем, что за "кризисом", "стрессом", "травмой" или "депрессией" могут стоять совершенно другие вещи. В этом смысле важно понимать, что кризис возникает тогда, когда человек целиком (душой, телом и системой отношений с окружающим миром) вовлекается и должен встретиться с этим "вызовом судьбы".

Когда все во мне внутри содрогается, меня трясет, "штырит" и "колбасит" – это носит название кризисного состояния. Согласно классическому определению, психологический кризис – это резкое несоответствие между потребностями и способностями организма человека, с одной стороны, и требованиями и ожиданиями внешнего мира, окружающей среды – с другой.

Эта среда что-то от нас требует, бросает вызовы, к которым мы не готовы. Способностей родившегося младенца явно не хватает для того, чтобы самому организовать свое бытие в мире. Окружающая среда посылает требование "выживи": ты нужен нам в семье, нужен нашему обществу, нашей культуре и так далее.

С одной стороны, есть это "выживи – ты нужен", а с другой стороны, есть ситуация беспомощности. Это – типичная картина любого кризиса. Говорят, в китайском языке слово "кризис" обозначается двумя иероглифами, один из которых означает опасность, а другой – возможность.

Думаю, в любом кризисе можно выделить эти две зоны. Кризис – не то состояние, которое течет минуты, дни или даже недели. На то, чтобы преодолеть его, у нас уходит много сил, и нам важно для этого время.

В 1917 году вышла небольшая статья Зигмунда Фрейда "Печаль и меланхолия", на мой взгляд эпохальная для развития кризисной психологии. Фрейд ввел важное понятие – "работа горя", которое позднее расширилось и стало называться "работой кризиса".

Фрейд имел в виду, что для того, чтобы прожить горе, кризис, надо проделать работу, которую, кроме самого человека, не может осуществить никто. У него может быть психологический сопровождающий, психолог-консультант, добровольные помощники и волонтеры, даже духовный наставник или гуру – неважно, кто это

Так ли безобидны эти новые технологии?

Ну вот, скажем, когда говорят, да зачем ребенка учить писать, в прямом смысле писать, не на компьютере набивать, а писать. Зачем? Он там все исправит, ни почерк ничего не нужно. Это очень плохая мысль, потому что, вот я с другого конца начну.

В Древнем Китае – вот сказала в Древнем Китае, но это я неправильно сказала, потому что Древних Китаев было много – в какие-то из периодов китайской истории люди, которые претендовали на то, чтобы занять положение высокого государственного чиновника, должны были сдавать два экзамена. Никогда не догадаетесь, то есть может, вы догадаетесь, я не догадалась, что за экзамены.

Первый – каллиграфия, и не потому что он сам писал, там было сколько хочешь народу, которые вместо него будут писать, он должен уметь, потому что его умение это вот это умение (мозг, прим. Ред.), дело не в том, что он рукой водит, а он головой в этот момент водит, это те же зоны, между прочим, которые про речь. Это одни и те же зоны в мозгу. Это первый экзамен, а второй экзамен тоже вам понравится – стихосложение.

Мудрая цивилизация! Потому что они понимали, что это другой тип сознания, другой тип умений. Компьютер стихи не пишет, то есть «Розы-мимозы» он напишет, но если Бродского к дню рождения — так сказать, сообщаю- он не напишет, потому что это другой тип ментальности, очень важный. Не потому что это искусство, а потому что это другой тип, который никто на планете не умеет, кроме нас, мы на это должны очень внимательно смотреть. Все, что связано с искусством – искусство – не десерт.

Понимаете, все привыкли думать, что вот стейк съел, а кофе могу и не пить, пирожных не ем. Это не про то. Искусство- это другой тип жизни, это другой тип когнитивной деятельности. Это другие потерны в мозгу, это не на тему- есть важные вещи, а есть дополнительные, ну как бы приличный человек должен знать, кто такой Моцарт- это не про то.

У нас есть замечательная техника, которая позволяет увидеть, что происходит в мозгу, когда мы занимаемся тем или этим. Мы можем увидеть там и состояние злобы и депрессии, чего хочешь, но не стоит слишком доверять этому, потому что – я уже сказала- мозг сложнейшая система, а вот такие картинки, которые мы видим в научных статьях( изображение)- результат математической обработки. Это не фотографии.

Эти пятнышки – это результат того, как мы сосчитали, а если мы сосчитаем иначе,то получим другие пятнышки. Поэтому, если речь идет о медицине, упаси господь, есть опухоль или нет- то это одно, а когда речь идет о том, что происходит в мозгу, когда я вспоминаю «Белеет парус одинокий», то это совсем другое.

Кстати, про «парус одинокий». Представьте себе, что вы приходите в Институт мозга, условно говоря, и вам говорят- отправляйся в компьютер и вспоминай стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий», а мы посмотрим, где оно у вас в мозгу расположено. Ну это сразу- садись, «два», ну, предположим, так вопрос поставлен. Именно так по-идиотски не ставят, но очень близко