Гостиная в кремовых тонах, розовая спальня и оранжевая детская, опустевшая с тех пор, как единственная дочь вышла замуж. Картины, книги, изображения Нефертити на стенах, статуэтки, фарфор, льняные салфетки в кольце, ковры, черные напольные вазы-кувшины — работа грузинских мастеров. Муж и жена были искусствоведами, кандидатами наук. Любо-дорого было посмотреть, как эта пара выходила на прогулку!

Он — осанистый, полный, с густой шевелюрой, зачесанной назад. Если бы не седина, эти вдохновенные волосы придавали ему сходство с Шопеном. Да и вообще, было в облике его нечто музыкальное. Только юношеская скрипка уже превратилась в массивный контрабас.

Она — худощавая, очень белая, с седыми легкими волосами. Притягательная той особой нервной красотой, которая свойственна неуравновешенным натурам. Лицо ее было подвижно в каждой черточке, и это производило странный эффект. Словно с дьявольской быстротой менялись картинки в калейдоскопе, и тонкий, будто кистью писаный образ, через секунду мог стать некрасивым, даже отталкивающим, и наоборот. За эту особенность муж в шутку называл ее «небус мутабиле» — облако изменчивое.

Вместе они смотрелись великолепно, и им было смертельно скучно друг с другом.

Поженились они давно, еще в аспирантуре, вместе было прожито почти тридцать лет, и тишина в их доме нарушалась все реже. Да они и не тяготились ею. Наоборот, втайне досадовали, когда внуки гостили у них больше, чем раз в неделю.

Нет, конечно, радовались, когда дочь с мужем и двумя ребятишками навещала их по воскресеньям в два часа дня. Они накрывали большой стол в гостиной, уставляли его тарелками с едой, непременно клали детям гостинцы возле их приборов. Девочке — в розовой обертке, мальчику — в голубой. Куколки, машинки, карандаши и — всегда! — большую шоколадную конфету «Гулливер».

Дети радовались, шумели, целовали бабушку и дедушку. Те смеялись, оживленно беседовали. Но уже через три часа начинали сдержанно поглядывать на стенные часы.

Знакомые им удивлялись. «Совершенно невозможно, — размышляли они, — что людям после стольких лет брака может быть так интересно вдвоем. Такого не бывает!» Знали бы они, что бывает, еще как бывает! Только не вдвоем, а вчетвером. Он, Она и их Одиночества. У каждого — свое.

Спали, впрочем, вместе. Но каждый строго на своей половине, отчего середина кровати казалась более высокой, чем края. Прикроватные тумбочки были завалены искусствоведческими журналами, и тишину нарушали лишь отрывистые фразы: «Да», «Нет», «Уже поздно, завтра рано вставать», «Что нужно для дома?» — да нежное пианиссимо переворачиваемых страниц.





Как-то перед Новым годом дочь принесла им два билета на маленький концерт в филармонию. Концерт назывался «Волшебство». Программа была необычной — Аллеманда Вайса, Бразильская Бахиана Вилла Лобоса и композиция «Три песни» под гитару.

Идти не хотелось. Они давно уже привыкли отмечать праздник, сидя за накрытым столом перед телевизором. Даже не переодевались в нарядные одежды. В час ночи ложились спать. День переползал в день, год в год, и бесчисленные изображения Нефертити на стенах тускнели и покрывались пылью.

Но обижать дочку не хотелось. И воскресным вечером 29 декабря соседи вновь глазели на торжественное дефиле супругов. Он — в черном пальто и серебристом шарфе, с вдохновенными непокрытыми волосами. Она — в белой шубке, черном платье и лаковых туфельках-лодочках. И маленькие руки в черных перчатках теребили сумочку…

Продолжение следует…

отсюда

Сдав верхнюю одежду в гардероб, Она услышала разговор двух пожилых женщин рядом.

— Что это ты, Зина, — выговаривала одна другой — получше обуви не нашла, что ли? Ну, кто в таких ботах в театр ходит? Ты бы еще валенки надела!

— Да, ну! — добродушно отмахивалась полная женщина в шали на плечах. — Бог с ними. Удобно и удобно! Это раньше любую тряпку нацепи — и все оборачивались! А сейчас посмотрят и скажут: «Аккуратная старушка пошла».

«Аккуратная старушка, — усмехнулась Она. — Хорошее определение». Нервным движением одернула платье, поправила легкую прядку и поспешила за мужем в зал.

Концерт начался в полной тишине. Аллеманда и Бахиана произвели странное впечатление. Теплые волны скользили по их телам, нежа и баюкая одновременно. Он задремал, Ее тоже сковывал сон. Некоторые посетители даже посапывали в своих креслах.

Третьим номером были загадочные «Три песни». На сцену вышел щупленький мужчина с гитарой. Ни концертного костюма, ни галстука. Черные брюки, зеленый свитер, потрепанные туфли. Он выглядел уставшим. Вслед за ним выплыли две полные немолодые женщины в шерстяных платьях и с платками на плечах. Каждая из них тоже несла гитару.

Мужчина подошел к микрофону и негромко сказал:

— Дорогие друзья! Мы благодарны вам за то, что в эти предпраздничные дни вы нашли время и пришли на наш концерт. Поверьте, нам очень дорого ваше внимание. Мы не случайно начали нашу программу двумя классическими произведениями. Как нам кажется, они должны были подготовить вас к тому, что вы услышите сейчас. Из нашей жизни стала уходить любовь. Мы можем называть это как угодно — нестабильностью в политике, экономике, падением нравов, недостатком воспитания. На самом деле, это просто дефицит любви. И мы хотели бы еще раз спеть об этом чувстве, ибо оно — первоначало всему.

По залу прошелестел снисходительный смешок, но мужчина, не обращая внимания, прошел вглубь сцены и сел в центре. Справа и слева от него расположились женщины. Свет погас и луч сфокусировался на троице.

Женщина слева низко склонилась над микрофоном, отчего ее фигура в шали стала походить на нахохлившуюся птицу, и начала мягким, очень благозвучным голосом: Я

Вас люблю. Не надо уходить.
Со мною может что-нибудь случиться.
Вдруг разорвётся солнечная нить,
Которая в окне моём лучится.
Я Вас люблю, я Вас люблю сильней,
Чем это видно Вам из Вашей дали.
Зимой я выпускала снегирей,
Которые до Вас не долетали.
Я Вас люблю, и в комнате моей,
Раскрашивая воздух синим цветом,
Живут и вянут васильки полей.
Я Вас люблю. И холодно мне летом.

Она напряглась, подалась вперед и в лице ее появилось что-то жалкое. Будто стала разжиматься невидимая душевная пружина, вокруг которой Она была собрана. Давно забытое, нежное забилось в каждой жилке, черты обмякли. Сейчас Она снова была «небус мутабиле», но Боже мой, каким старообразным! И старообразность эта не отталкивала, а наоборот, привлекала своей теплотой. Она нашла руку мужа и чуть сжала ее. Тот слушал заинтересованно и чуть отстраненно.

Вторым пел мужчина. Он смущенно кашлянул и начал через минуту после первой исполнительницы. Луч света остановился на нем:

В полях, под снегом и дождем,
Мой милый друг,
Мой бедный друг,
Тебя укрыл бы я плащом
От зимних вьюг,
От зимних вьюг.
А если мука суждена
Тебе судьбой,
Тебе судьбой,
Готов я скорбь твою до дна
Делить с тобой,
Делить с тобой.
Пускай сойду я в мрачный дол,
Где ночь кругом,
Где тьма кругом, —
Во тьме я солнце бы нашел
С тобой вдвоем,
С тобой вдвоем.
И если б дали мне в удел
Весь шар земной,
Весь шар земной,
С каким бы счастьем я владел
Тобой одной,
Тобой одной.

На Ее щеках появились две светлые влажные полоски. Муж сжал Ей руку. Лицо Его было уставшим, добрым и немного растерянным. Надо было прожить всю жизнь вместе, чтобы