Внимание общественности к этой песне привлек в 1983 году Сева Новгородцев - в своем шоу "Рок-Посевы" на Би-Би-Си он поделился с миром сенсационным открытием: официальный гимн ВВС РККА не что иное, как нацистский марш с другим текстом, чуть ли не "Хорст Вессель".

[показать]
Ну, с Хорстом Весселем он слегка загнул - просто название песенки у всех на слуху, а другие названия большинству не о чем не говорят.
Тем не менее марш штурмовиков с мотивам, один в один похожим на марш советских летчиков, действительно был. Назывался он Berliner Jungarbeiterlied (Песня молодых берлинских рабочих). После 33-его года этот марш выходил на пластинках, включался в песенники, звучал в одной из сцен в "Триумфе Воли". Так кто же у кого увел мелодию?
Есть версия, что Юлий Хайт написал музыку, а Павел Герман слова советского марша еще в 1921, а то и в 1920 году. Но никакой критики такие утверждения не выдерживают - 1920 год это еще и война с Польшей, в дополнение к Гражданской. 1921 - война еще продолжается на Дальнем Востоке и в Средней Азии. Какое уж там "спокойствие наших границ". И с воздушным флотом дела обстояли как то совсем неважно. Самое первое, обнаруженное, издание Авиамарша датировано маем 1923 года. В тексте все сходится - ультиматум Керзона, строительство заводов Юнкерса в Филях. На чем лететь "все выше и выше" уже есть. Противоречий никаких нет. Марш советский - подтверждено документально.
А как же мотив песни попал к нацистам? Не сразу. Почти сразу он попал к немецким коммунистам. Коминтерн не только спонсировал стачки и восстания, не только выделял средства на издание газет и листовок и пошив красных флагов. Из Москвы приходили и полезные пропагандистские материалы. Вот и "Марш Авиаторов" кто-то заботливо, почти дословно перевел на немецкий. Получилась Lied der roten Luftflotte - Песня Красного Воздушного Флота. Между 1925 и 1926 годами песня дошла до берлинских коммунистов. Хорошая получилась песня, но проблема заключалась в том, что для уличных шествий и митингов она совершенно не годилась - про Германию там не было ни пол-слова. А какое дело немецким избирателям до советского воздушного флота?
Тем временем в 1926 году в Берлин руководить работой местной ячейки НСДАП приехал молодой Йозеф Геббельс. Приехал и пришел в ужас - Берлин был "красным" городом, нацистов в нем не набиралось и тысячи, партийных бюджет состоял из одних долгов. Но Геббельс стал наводить порядок - половину из этой тысячи он прогнал, набрал новых людей, стал организовывать митинги со скандалами и мордобоем. В итоге о нацистах в Берлине заговорили. Вскоре появились и штурмовые отряды. А в ту пору случаи перехода бойцов из "Рот Фронта" (Союза Красных Фронтовиков) в штурмовые отряды и наоборот были не редкостью. Вот и принес кто-то из перебежчиков с собой "Песню Красного Воздушного Флота". Мелодия понравилась. А за словами дело не стало - простой текст представляет собой набор лозунгов для рабочих: пролетарий поднимайся на борьбу за свободу и хлеб, хватит господам жировать и т. д. и т. п. Такая песня подошла бы и коммунистам, если бы не строчка про еврейскую тиранию (а то как еще узнаешь, что песня нацистская?). Автор текста неизвестен. Кто-то приписывает авторство штурмфюреру СА Хорсту Весселю - он действительно развлекался тем, что перекладывал свои слова на популярные мелодии. Одна из таких песен стала после его смерти нацистским гимном, не к месту упомянутым Севой Новгородцевым четверть века назад на Би-Би-Си.
Так что, как видите, мы ничего у нацистов не заимствовали. Да и нацисты у коммунистов эту песню позаимствовали, по всей видимости, чисто случайно. Но зато возник живучий миф о нацистском происхождении советского марша.
http://vehrwolf.livejournal.com

1.
[500x312]

1.
[471x700]

2.
[628x545]

3.
[700x692]

4.
[628x642]

5.
[700x507]

6.
[582x700]

7.
[583x700]

8.
[512x700]

9.
[509x700]

10.
[628x584]

11.
[700x516]

12.
[700x470]

13.
[700x441]

Советская власть на первом этапе своего существования большое внимание уделяла антирелигиозной пропаганде, как среди детей, так и среди взрослых. С 1922 года в СССР издавалась газета "Безбожник", вокруг которой быстро сложилась сеть корреспондентов и читателей. Благодаря им в августе 1924 года в Москве было образовано Общество друзей газеты «Безбожник».

I съезд ОДГБ, который состоялся в апреле 1925 года, постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество, получившее название «Союз безбожников». В том же году появился ежемесячный научно-методический журнал «Антирелигиозник», который стал органом Центрального Совета Союза безбожников СССР.

С 30 января по 4 февраля 1932 г. в Москве проходила XVII партийная конференция, одобрившая план развития промышленности на 1932 год и принявшая директивы к составлению второго пятилетнего плана социалистического строительства. На конференции была сформулирована главная политическая задача второй пятилетки - окончательно ликвидировать капиталистические элементы и классы вообще, полностью уничтожить причины, порождавшие классовые различия и эксплуатацию, преодолев пережитки капитализма в экономике и сознании людей, превратив все трудящееся население страны в сознательных и активных строителей бесклассового социалистического общества.

Задачи, как видим, были поставлены, и цели определены. Для религиозных организаций эта определенность XVII партконференции была равносильна приговору. Сознательные и активные строители нового общества не могли быть носителями "религиозной заразы". Антирелигиозную деятельность необходимо было усилить. Разумеется, Союз воинствующих безбожников не мог стоять в стороне от этого дела. И действительно, к ноябрю 1931 г. в его рядах числилось уже свыше 5 миллионов членов, объединенных в более чем 60 тысяч ячеек (а ведь в 1926 г. в Союзе было только 87 тысяч человек, в 1929 г. - 465 тысяч, а в 1930 г. - свыше 3,5 миллиона!). Тиражи антирелигиозной литературы также увеличивались год от года: если в 1927 г. организации безбожников издали книг и брошюр общим объемом в 700 тысяч печатных листов-оттисков, то в 1930 г. - уже свыше 50 миллионов. Тираж газеты "Безбожник" в 1931 г. достиг полумиллиона экземпляров, а тираж журнала "Безбожник у станка" - 200 тысяч. Вовсю организовывались кружки юных безбожников (к концу 1931 г. в них было 2 миллиона человек). Кстати сказать, в 1932 г. в государственном антирелигиозном издательстве тиражом 12,5 тысячи экземпляров вышел и первый том пятитомного сборника председателя ЦС СВБ Е.М. Ярославского "Против религии и Церкви".

На какие средства Союз жил и содержал свою бюрократию, занимался издательской деятельностью? Официально - на членские взносы (60 копеек с горожанина и 24 копейки от жителя деревни), а также доход от литературного издательства. Реально - помогало государство, заинтересованное тогда в усилении безбожной пропаганды. Именно государство было заинтересовано в создании специальных антирелигиозных рабочих университетов - специальных учебных заведений, создававшихся с целью подготовки антирелигиозного районного актива буквально накануне нового наступления на религию и Церковь в СССР. Первый такой университет появился в Рогожско-Симоновском (Пролетарском) районе Москвы. В 1930 г. в Москве был даже издан сборник программ и материалов "Рабочего антирелигиозного университета". Средства на создание такого университета во всех крупных городах СССР могла предоставить только центральная власть.

Перепись населения, прошедшая в 1937 г., стала своего рода барометром религиозных настроений, имевших место в советском обществе. Внесенные в опросные листы по личному указанию Сталина вопросы о религиозных убеждениях дали потрясающую информацию: из 30 миллионов неграмотных граждан СССР старше 16 лет 84% (или 25 миллионов) признали себя верующими, а из 68,5 миллиона грамотных - 45% (или более 30 миллионов). Даже скорректированные властями, эти цифры заставляли признать явные неуспехи тотальной борьбы с религией и Церковью. Декларированные цели достигнуты не были, хотя НКВД весьма много сделал для "искоренения" религиозных деятелей всех конфессий. Необходимо было принимать какие-либо меры, в том числе и "оживлять" Союз воинствующих безбожников.

Летом 1941 года, после начала Великой Отечественной войны, издания Союза воинствующих безбожников были закрыты, а Союз практически прекратил свое существование. В 1947 году функции пропаганды научно-атеистических знаний были переданы вновь созданному Всесоюзному обществу «Знание».

Бессменным лидером Союза воинствующих безбожников и редактором его печатных изданий был Емельян Ярославский(Миней Израилевич Губельман), который ещё в 1898 году, в возрасте 20 лет вступил в РСДРП, организовал первый марксистский кружок среди рабочих Забайкальской железной дороги, а также кружок учащихся. С октября по декабрь 1905 года был одним из руководителей рабочего движения в Ярославле (отсюда и псевдоним Ярославский).

В июле 1917 года Емельян Ярославский вернулся в Москву, Читать далее...

[показать]

[показать]

если вдруг вам клиент логотип в кореле прислал, а у вас корела нет, то наш конвертер все сделает.

http://www.justbenicestudio.com/converter/

[показать]

[показать]
.....В семидесятых мэрия Нью-Йорка, отчаявшись привлечь туристов традиционными способами, заказала Милтону Глейзеру логотип города. В результате получился знак I♥NY — один из самых узнаваемых в мире. ...
Полная версия с картинками

[показать]

[показать]

Это цитата сообщения Таша92 Оригинальное сообщение

Как сшить кресло Биг бэг

Кресло-мешок, кресло-груша, биг бэг и просто большой пуф – столько разных названий у этой штуки, изготовлению которой посвящен этот мастер-класс! Такое кресло можно купить, но куда интереснее (и, кстати, экономнее) сшить его самой. Все очень и очень просто.

 

[показать]

Читать далее...

[показать]
Фотография © Ирина Шамова

1.
[567x700]

2.


3.
[700x112]

4.
[467x700]

5.
[395x700]

Данное ежегодное собрание считается самым престижным и известным в среде садоводов всего мира
Не большой фото отчёт

1.
[424x640]

2.
[427x640]

3.
[640x427]

4.
[640x480]

5.
[480x640]

6.
[467x640]

7.
[640x473]

8.
[640x596]

9.
[640x474]

10.
[640x640]

11.
[640x640]

12.
[640x427]

13.
[640x427]

14.
[640x427]

15.
Читать далее...

Во время Великой Отечественной войны Новый год был символом мирной жизни, к которой мечтали вернуться все и как можно скорее. Праздник, который внушал надежду на то, что в новом году война наконец закончится.
Для всех тех, кто встречал Новый Год в окопах, или тех, кто их ждал тылу, это был тот же семейный праздник, но в период расставания - со слезами на глазах.
И также как и в мирное время люди слали друг другу новогодние открытки с поздравлениями. Но война накладывала свой отпечаток. Главное пожелание - это Победа над врагом и скорейшее возвращение домой к своим семьям.

1.
[500x309]

2.
[300x417]

3.
[500x349]

4.
[300x430]

5.
[425x288]

6.
[450x406]

7.
[354x500]

8.
[700x505]

9.
[450x333]

10.
[500x393]

11.
[500x367]

12.
Читать далее...

1.
[640x432]

2.
[512x368]

3.
[372x512]

4.
[324x512]

5.
[512x372]

6.
[350x512]

7.
[512x356]

8.
[358x512]

9.
[358x512]

10.
[354x512]

11.
[512x357]

12.
[512x339]

13.
[512x357]

14.
[355x512]

15.
[359x512]

16.
[512x361]

17.
[512x356]

18.
Читать далее...

1.
[499x700]

2.
[499x700]

3.
[499x700]

4.
[499x700]

5.
[499x700]

6.
[499x700]

7.
[499x700]

8.
[499x700]

9.
[499x700]

«Еще развалины Подола продолжали дымиться, — писал о пожаре 1811 года дореволюционный киевовед Орест Левицкий в очерке «Тревожные годы», — как 11-го, 12-го, 14-го и 17 июля в разных частях города снова вспыхнуло несколько пожаров. Панический ужас объял несчастных жителей. Казалось, будто Киев снова переживал те давнопрошедшие времена, о которых повествуется в древних летописях, когда «по вся дни загорашеся неведаемо, и не смеяху людие жити в домех, но на поле живяху». Так и было на самом деле. В дневнике тогдашнего митрополита Серапиона читаем: «14 июля в 11 ч. вечера, паки был пожар на Печерске, сгорел дом войта Рыбальского, и сей пожар навел такой страх, что все выбирали все имение свое из домов и вывозили в поле».

Статья Левицкого была посвящена 80-летию знаменитой катастрофы. Некоторые реалии ее непонятны современному читателю. Войт — это мэр. Его дом стоял на Печерске — довольно далеко от Подола, где были отмечены первые очаги возгорания. А митрополит Серапион, упомянутый Левицким, жил в палатах, находящихся на подворье Софийского собора. На них и сегодня можно сходить посмотреть. Святого отца пожар тоже коснулся. Но несколько комичным образом. Софийский собор, крытый золотом и окруженный каменной стеной, как и кирпичный дворец митрополита, вряд ли могли загореться от случайной искры, долетевшей с Подола. Но так как до Подола было рукой подать, то Серапион натерпелся страху. «Мы всю ризницу выносили в выход, что под полатным амбаром, — записал он в дневнике, — и ночь почти всю не спали, и мои коробы, и вина, и водки в подвал же вынесли».

Очаровательна эта деталь! Вместе с «орудиями труда», содержавшимися в ризнице, митрополит спрятал и тайную усладу души — коллекционные алкогольные напитки. Видно, что их сохранность чрезвычайно беспокоила главу Киевской епархии, раз православный пастырь особой статьей отметил свои усилия по их спасению.

Все же остальное явно говорило об умышленном характере пожара. Он начался практически одновременно в разных частях Подола. А потом очаги вспыхивали еще несколько раз на Печерске, хотя в те времена это был, по сути, отдельный город. Между ним и Подолом лежал незастроенный Крещатик. На месте нынешнего Майдана Незалежности находилось Козье болото. Как всякое болото с утками и жабами, оно слабо поддавалось возгоранию. В районе нынешнего Театра украинской драмы был пруд. По склону от Крещатика до самого Царского дворца поднимался густой лес. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить существование специальной банды злоумышленников, поджегшей Киев с разных сторон. Разве что местную власть не приходилось подозревать. Если сгорел дом самого мэра, то ему уж точно пожар не был на руку.

Имперское правительство с самого начала было убеждено, что пожар Киева — диверсия. Киевский губернатор Милорадович — тот самый, которого через тринадцать лет убьют декабристы на Сенатской площади, сразу же доложил Александру I в Петербург о «подозрениях на злоумышленников». В ответ император приказал командировать в Киев опытного чиновника для производства следствия, дабы «обнаружить злоумышленников в поджоге и поводы к такому злодейству». В самом же Киеве была образована следственная комиссия под председательством местного полицмейстера, а жителям было предложено сообщать ей обо всех подозрительных фактах.

И тут началась вакханалия, способная объяснить психологический феномен даже сталинских репрессий, до которых оставалось еще больше столетия. Добровольные помощники буквально завалили комиссию «фактами». Кто-то из православных притащил евреев, «кои несли по улице веник» — естественно с целью поджога. Другие приволокли компанию поляков-шляхтичей, «ходивших по переулкам, чаятельно, для зажигательства домов». Евреи тоже не отставали в «бдительности» от других этнических групп многонационального Киева — один из них донес полицмейстеру, что слышал в винном погребе купца Рябчикова на Печерске рассказ некоего Давида Моленко — подмастерья на Межигорской фаянсовой фабрике — о «людях великороссийской породы» с трубками из березовой коры, набитыми порохом. Они якобы бродят вокруг Киева, а с ними еще два еврея, и все они принадлежат к банде поджигателей числом в 5000 человек. Банду ту разослали поляки и французы, а во главе ее «три полковника, которые бродят повсюду, одетые в женское платье» и платят поджигателям по 25 рублей в день.

Красноречивого Моленко отыскали и приволокли в полицию. Там он признался, что все то говорил спьяну, желая потешить слушателей. Власти ему поверили, но отправили в киевский поветовый суд для законного возмездия за распускание ложных слухов. И следствие, и обыватели все больше запутывались в самых фантастических версиях.

ВЕЛИКИЙ ДЕТЕКТИВ АНИЧКОВ. Наконец, ровно 12 августа через месяц после пожара в Киев прибыл из Петербурга следственный пристав Аничков — тогдашняя «звезда» всероссийского сыска, в пьяном и трезвом виде раскрывавший самые запутанные уголовные дела. Киев встретил его новым «фейерверком» — сразу же после приезда Аничкова Читать далее...

До сих пор остается загадкой, что стало причиной пожара, уничтожившего целый губернский город


В современном массовом сознании пожар Киева 1811 года совершенно стерт более поздними событиями. Взорванные в сентябре 1941-го Крещатик и Успенский собор затмили мрачную славу предыдущей киевской катастрофы, когда в одночасье сгорел весь Подол! А в XIX веке тот, старый «наполеоновский», пожар хорошо помнили. Ведь Подол и был тогда практически всем Киевом. Крещатика как улицы еще не существовало. Это имя носил обычный яр между запустевшим после нашествия Батыя «Верхним городом» и Печерском. Вокруг Софийского и Михайловского соборов на пустырях попадались кое-где хатки под стрихой. Возле крошечной Десятинной церкви, поставленной в XVII веке на месте той, что разрушили монголо-татары, паслись свиньи. А Подол был всем — и торговым, и культурным, и административным центром Киева. Тут находилась городская власть — Магистрат. Рядом с ним — Академия с чубатыми гоголевскими бурсаками. Да и девять десятых тогдашних киевлян жили именно на Подоле.

Посетивший Киев за двенадцать лет до знаменитого пожара московский литератор Владимир Измайлов так описал столицу древней Руси: «Нет домов каменных, нет порядка в строении, нет регулярности и архитектуры. Улицы не мощены, пески покрывают их. Пешеходец глотает несносную пыль, и туманный столб вьется непрестанно вокруг проезжающих. Самый Подол, более населенный, нежели другие части города, не имеет совсем вида города. Деревянные кровли, низкие хижины прикрываются церквями и монастырем. Улицы так узки на Подоле, что едва ли двое дрожек могут разъехаться. Сообщение между тремя частями города чрезвычайно затруднительно, оттого, что горы отделяют их одна от другой. Кажется, что вы видите три разные селения. Я говорю селения, ибо и весь Киев едва ли заслуживает названия города».

Самим киевлянам почему-то не приходило в голову описывать свой город. «Путешествие в полуденную Россию» Измайлова, откуда я взял эту цитату, выдержало два издания в начале XIX века. Измайлов принадлежал к высшему кругу российского дворянства. Он служил в гвардии, приятельствовал с Карамзиным и, рано выйдя в отставку, «вояжировал», как тогда говорили, для собственного удовольствия. Его любопытство позволило сохранить картину «допожарного» Киева.

Еще один путешественник из Москвы — князь Иван Михайлович Долгорукий — оставил потомкам картину Киева, которую он видел буквально за год до пожара. Мы привыкли связывать Андреевский спуск с именем Булгакова. Но знаменитый вид, открывающийся от Андреевской церкви, поражал зрителей уже и тогда. По крайней мере, тех, у кого было время и желание поднять голову над суетой повседневных дел. Князя Долгорукого, прожившего в Киеве десять дней, потянуло к Андреевской церкви, чтобы попрощаться с городом: «Накануне я ходил еще раз взглянуть на Киев с Андреевской башни или галереи: то было к вечеру. Солнце, оканчивая бег свой, скрывалось от наших стран; закат его был ясен, чист; небо ничем не помрачено, и лазурный свод его принимал на себя отражение последних солнечных лучей. В такое время дня взошел я на Андреевскую гору и окинул глазами весь Киев еще раз в жизни. Нет ничего прекрасней сего зрелища; я от него был вне себя и не вмещал своих восторгов. На Подоле выстроен Магистрат: он держится германических обрядов, будучи образец тамошних ратуш. По обыкновению того края, трубач выходит на каланчу, трубит в час утренней и вечерней зари и в полдень: музыка заиграла в эту самую минуту; я ее слышал с горы, и звук труб раздавался далеко по струям Днепра. Все способствовало к потрясению моих чувств; они были живы, пламенны, обнимали вдруг прошедшее и настоящее. Простясь с солнцем, простился с Киевом и пошел домой готовиться к отъезду».

Сухая статистика свидетельствует, что накануне пожара 1811 года Киев все-таки был похож на большое «село». Из 3968 киевских домов каменных было только 49! Население едва достигало 40 тысяч человек. И если Измайлова и Долгорукого как православных радовали Лавра и Пещеры, куда всякий паломник из центральной России считал своим долгом сходить, то европейских путешественников ничего тут не умиляло. Посетивший Киев в 1787 году вместе с Екатериной II посол британского короля Фиц Герберт меланхолически отметил: «Это очень грустное место, видны только развалины и халупы». В общем, если что и сгорит — не жалко!

Тем не менее, обычным киевлянам было что жалеть. Это был их город. Они тут жили и, как всякие местные жители, надеялись на долгие и счастливые годы, ожидавшие их, а не на какие-нибудь новые «Помпеи».

Одним из тех, кто описал киевский пожар, был историк Николай Закревский. В 1811 году ему едва исполнилось шесть лет. Пожар стал самым ярким впечатлением его детства. Огонь вспыхнул утром 9 июля примерно в 10 утра. Никто поначалу не почувствовал настоящей опасности. Пожары в Киеве были частым и привычным явлением. В деревянном городе то и дело что-то горело. И на этот раз любопытные устремились к тому месту, где впервые вспыхнул пожар — между Читать далее...