[700x560]
Говорят, что схиархимандрит Илий из Оптиной пустыни — чуть ли не
последний настоящий старец в России. И что он — духовник патриарха. И
чуть ли не Путина. И уверяют, что интервью он не дает, а если и дает, то
редко и только православным изданиям. Я все звоню и звоню его келейнику,
но тот не говорит ничего определенного. Ничего не выйдет, решаю я и
перестаю звонить. И тут старец звонит мне сам. Ты, что ль, хотела со
мной встретиться? — спрашивает он в трубку. — Так приезжай, я тебя жду.
— Куда? — останавливают меня охранники у ворот Оптиной пустыни. — Платок
быстро надела!
Передо мной вырастает стена из четырех немолодых мужчин. Они вжимаются
друг в друга плечами. Рядом останавливаются богомолки и одна монахиня в
черном. И все вместе начинают меня распекать. К ним присоединяется
проходивший мимо батюшка:
— Я вас не благословляю.
— Вообще-то для меня не принципиально сюда попасть, — говорю я ему. — А
вот для вас почему-то принципиально меня не пустить…
Батюшка смотрит строго и молчит. Я поворачиваюсь ко всем спиной и
удаляюсь. Они все никак не могут поверить, что я могу вот так уйти.
Я иду в сосновую рощу, хожу от сосны к сосне, прокладываю между ними
узкие дорожки своих следов, словно ниточки, соединяющие их, и спрашиваю
себя: «Почему никто никого не любит?» Две тысячи лет назад Христос
сказал: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Теперь эту заповедь
знает, похоже, любой ребенок, но выполнить ее почему-то не по силам и
восьмидесятилетнему старику. С чего бы мне любить того батюшку, с
которым я только что говорила? Да и он вряд ли меня любит. Почти у
каждого из нас есть хотя бы короткий список тех ближних, которых мы явно
не любим. К примеру, я не люблю своего соседа за то, что он выставляет в
общем коридоре свой хлам. И я никогда не поверю, что кто-то или что-то
сможет заставить меня его полюбить. Все просто: мой сосед любви не
заслуживает.
Сосны одинаковые — тихие и неподвижные. Я петляю по дорожкам, пока не
набредаю на две сосны, скрестившиеся стволами. Они представляются мне
идеальным примером любви к ближнему. С виду кажется: спили одну сосну,
другой только лучше будет — больше солнца, больше места. Но это только с
виду, ведь в земле они так срослись корнями, что у них давно уже одна
кровеносная система. Если бы я была сосной, то любить своего соседа мне
было бы легко и даже полезно: сосна не нагадит мне под дверью и не
скажет строго: «Не благословляю». Но как только я начинаю представлять,
что рядом со мной сосна-сосед или сосна-батюшка, сразу чувствую
нелюбовь. И, задрав голову к вершинам, с этого кажущегося близким
расстояния я спрашиваю уже не себя, а Бога: «Ну почему никто никого не
любит?!»
Звонит келейник. Я возвращаюсь в Москву — старец остается в Переделкине,
в Оптину не поедет.
***
Двенадцатый час ночи. Узкая скамейка в трапезной у закрытой двери. За
дверью старец. Я сижу с краю, рядом беременная, за ней худая суетливая
женщина. Беременная держится двумя руками за живот и вздыхает так
глубоко, что кажется, будто вместе с ней вздыхает ее ребенок. Я
поглядываю на соседок и думаю, что беременная вот-вот родит, а суетливая
никогда не успокоится. У скамейки, подпирая стену плечом, стоит еще одна
молодая женщина с каким-то убитым лицом.
— Уложи детей спать, — устало говорит она в телефонную трубку. — Я не
приеду, буду ждать.
Открываю Евангелие от Иоанна и нахожу нужные слова: «Кто не любит, тот
не познал Бога, потому что Бог есть любовь». И запутываюсь еще больше.
Где тут ставить ударение? Речь о Боге, который есть любовь, или о любви,
которая есть Бог?
Дверь открывается, и в коридор выходит худой согнутый старичок. Его
седая борода свисает до пояса черной рясы. Он делает шаг к скамейке,
женщины вскакивают, сложив ладони для благословения.
— Ты, что ль, меня ждешь? — старец обращается ко мне и смотрит
внимательными старыми глазами. — Завтра утром приезжай.
Он медленно, еще больше согнувшись, идет к выходу.
— Батюшка! — бегут за ним женщины, а я остаюсь на месте.
Старец оборачивается.
— Напоите их чаем и спать уложите, — чуть слышно говорит он вышедшей
следом за ним матушке. — Завтра, — обещает он женщинам. — Завтра…
— Батюшка совсем без сил, — объясняет келейник. — Еле языком ворочает.
***
— А беременная-то ночью родила! — встречает меня утром суетливая. — Роды
были тяжелые, с ребеночком совсем
Читать далее...