Так как я недавно из Парижа...то есть я уже довольно давно из Парижа, но воспоминания мои свежи, привлек мое внимание познавательный фильм "Париж: Путешествие во времени / Paris, The Great Saga / Paris, la ville à remonter le temps" (2012).

Один из фильмов, призванных занимательно рассказывать историю великих городов. Экскурсовод катает на воздушном шаре над Парижем семью из четырех человек начала XXI века (папа, мама, дочка и сын). Видеовариант машины времени к их услугам, и перед ними проходят не только пейзажи, но и многочисленные эпизоды истории города. Появляются исторические персонажи: от семьи, живущей в древней Лютеции, и Святой Женевьевы до Гюстава Эйфеля и барона Османа. Само собой, в этой череде создателей облика города - Людовик XIV и Наполеон I. (Очень сильно мне понравилось, как Пьер Лондиш исполнил маленькую, но значительную роль Короля-Солнца в старости. Всего несколько фраз говорит - а веришь, что это - действительно, Король-Солнце, перед закатом так же, как и прежде). Кроме них появляются, например, Филипп Август и маркиз де Сад - последний очень страдает, заключенный в Бастилии, когда осторожные тюремщики осмеливаются отрывать маркиза от дозволенных ему за его деньги наслаждений. Сцены с участием знаменитых исторических лиц чередуются с жанровыми сценками. Само собой, мощная компьютерная графика: посмотрите, как строился Нотр-Дам и как выглядела Бастилия. Но, вероятно, самое интересное в этом фильме, хотя не рассчитанное прежде всего на то, чтобы поражать зрительское воображение, - разговоры в корзине воздушного шара.
Семейство, путешествующее над Парижем, историю знает и обсуждает. Члены этого семейства представляют разные социально-политические взгляды. Папа уважает материальное обогащение. Мама уважает борьбу за справедливость и права человека. Мальчик - историк-энтузиаст. Девочка - немного потише, но Бастилией интересуется. И так, как только экскурсовод доходит до какого-нибудь очередного проблемного места в истории города, его подопечные этот эпизод обсуждают и спорят между собой, не достигая согласия (хорошо хоть гондола с ними не переворачивается и не падает :-)). Единственное, в чем они совсем едины - это в любви к Парижу.
Получается, что пассажиры воздушного шара в фильме - это еще и интересная метафора нашего современника в истории. Он над прошедшим, но все же - часть продолжающегося. Он в таком положении, что может судить об истории, но это не исключает его сравнительно скромного места в ней: пассажиры смотрят на Париж сверху, а Париж на них - снизу, и они над ним пролетают, а он - стоит, продолжая развиваться. Наш современник знает многое об истории, но так и не сформировал своего определенного мнения о ней, которое было бы для всех равно приемлемым; он признает, что имеет дело с наследием борьбы противоречий, которые и ему также вполне устранить не удалось, но к результатам этой борьбы он привык.

Произошел у меня интересный диалог читателя с писателем: я набросилась на творчество Бориса Пильняка (1894 -1938), экстремального классика, репрессированного автора и деда по отцовской линии дочери Людмилы Гурченко. Раньше я читала его рассказы. Потом захотела прочесть роман "Созревание плодов" - из интереса к народному искусству (роман больше чем о Палехе 1930-х годов и его художниках, а в более широком плане - о творческих достижениях как следствиях революции 1917 года). После этого в короткий срок осилила знаменитые "Голый год" и "Повесть непогашенной луны", две книги о путешествия в Японию - "Корни японского солнца" и "Камни и корни" и еще рассказы.
Я - совершенно неподходящий для Пильняка читатель, именно поэтому, должно быть, его книги меня захватили. Так может быть затягивающим общение совершенно разных. Неподходящий я читатель потому, что Пильняк - автор революционный (я знаю, что его обвиняли в буржуазности, но по существу обвинения эти лживы), певец необходимости и результатов пролетарской революции, но - не снисходительный. Я же читатель в собственном смысле мелкобуржуазный, сделанный несколькими буржуазными революциями. Когда-то я была революционным читателем - это было в детстве. Могу сделать вывод, что любым, наверное, революциям свойственны надежда и безжалостность. Но то, что автор воспевает как рассвет, для меня - догоревший пожар, и я занимаюсь инвентаризацией спасенного имущества.
Вкратце говоря, стиль Пильняка меня чрезвычайно захватывает. Ощущение: тебя несет вихрь, и ты не можешь остановиться. Показателен эпизод в "Корнях японского солнца", когда автора японский пилот на самолете катает - одного. Достигается это чувство вихря большими странными перечислениями. Если в эти перечисления вплетается какая-то нарочно грубая деталь, что бывает, и не раз, чувство брезгливости словно поглощается удовольствием от полета в этом рассказывающем вихре. В этих книгах всегда видишь мир в целом, больше, чем героев и автора-путешественника и комментатора. Природа как участник автору замечательно удается - вернее сказать, даже не природа, а вселенная. Описание грозы в горах в "Созревании плодов", которое заменяет объяснение в любви, меня восхитило. Идеи автора - другое дело: они для меня уже чужие, временами они возмущают меня, я нахожу из временами излишне беспощадными. Автор осуждает инерцию привычки. Я, напротив, за привычки держусь. Он - певец большого разрыва, меня же занимает идея связи времен.
Вроде бы и не поспоришь с высказанной в "Голом годе" мыслью, что созидание - это разрушение: ну да, если я хочу написать строчку на чистом листе, я разрушаю чистоту этого листа. А все-таки чувствуешь, что мысль это страшная, высказанная в таком, как в этом романе, контексте - излишне (для меня) зловещая. Я хочу такого творчества, которое превозмогает разрушение, - вот это подходящая форма для меня.
Я понимаю пильняковскую жестокость (когда речь идет о социальных преобразованиях), и все-таки я ее не хочу.
"Голый год" и "Созревание плодов" я воспринимаю как дополняющие одна другую книги. Мысль, которую я вытянула из "Года": природа, мир вокруг человека - всегда прекрасен, мир человека - состарившийся, мучительный, его необходимо решительно менять. Даже простого принятия поверхности революционной жизни недостаточно - нужно большое изменение по сути. Мысль из "Плодов": мир становится лучше благодаря решительным изменениям, они делают его суть ближе.
Когда автор описывает художника Голикова (у которого, оказывается, было прозвище Таракан, не унизительное) - это отлично; когда он же грубо высказывается, например, об иконописи, за то, что она связана с монастырями, а монастыри теперь осуждены и подлежат упразднению, или когда автор язвит по подводу слишком увлеченного стариной человека - меня это раздражает, я нахожу автора несправедливым или не вполне справедливым. (Не вполне - потому что бранит он не безосновательно, а опираясь на известное ему). Одна какая-то есть фраза насчет того, что искусство иконописи соприкасается с древним народным искусством, - единственная поблажка. Герой "Плодов" Сергей Иванович, в котором надо узнавать автора, по дороге в Палех излагает свои наблюдения над писательским ремеслом - и я отлавливаю мелкие противоречия между описанными "правилами" или "методами" и дальнейшим повествованием; в этих противоречиях нельзя упрекать, они лишь свидетельствуют, что неизбежны. Например: никакое описание красавицы не производит такого впечатления, как описание того, как ее красоту восприняли те, кто ее видит. Но ниже в романе, в песне палехских мастеров на рыбалке будет все же описание красавицы - только песенное, которое одновременно есть черты и впечатление. При чтении вставной новеллы о двух друзьях - колхознике и раскулаченном - я поймала себя на том, что сочувствую второму, хотя требовалось его осудить, и с причинами.
Не в первый раз я ловлю себя на таком чувстве "старой молодости": призыв к чему-то совершенно новому

Произошел у меня интересный диалог читателя с писателем: я набросилась на творчество Бориса Пильняка (1894 -1938), экстремального классика, репрессированного автора и деда по отцовской линии дочери Людмилы Гурченко. Раньше я читала его рассказы. Потом захотела прочесть роман "Созревание плодов" - из интереса к народному искусству (роман больше чем о Палехе 1930-х годов и его художниках, а в более широком плане - о творческих достижениях как следствиях революции 1917 года). После этого в короткий срок осилила знаменитые "Голый год" и "Повесть непогашенной луны", две книги о путешествия в Японию - "Корни японского солнца" и "Камни и корни" и еще рассказы.
Я - совершенно неподходящий для Пильняка читатель, именно поэтому, должно быть, его книги меня захватили. Так может быть затягивающим общение совершенно разных. Неподходящий я читатель потому, что Пильняк - автор революционный (я знаю, что его обвиняли в буржуазности, но по существу обвинения эти лживы), певец необходимости и результатов пролетарской революции, но - не снисходительный. Я же читатель в собственном смысле мелкобуржуазный, сделанный несколькими буржуазными революциями. Когда-то я была революционным читателем - это было в детстве. Могу сделать вывод, что любым, наверное, революциям свойственны надежда и безжалостность. Но то, что автор воспевает как рассвет, для меня - догоревший пожар, и я занимаюсь инвентаризацией спасенного имущества.
Вкратце говоря, стиль Пильняка меня чрезвычайно захватывает. Ощущение: тебя несет вихрь, и ты не можешь остановиться. Показателен эпизод в "Корнях японского солнца", когда автора японский пилот на самолете катает - одного. Достигается это чувство вихря большими странными перечислениями. Если в эти перечисления вплетается какая-то нарочно грубая деталь, что бывает, и не раз, чувство брезгливости словно поглощается удовольствием от полета в этом рассказывающем вихре. В этих книгах всегда видишь мир в целом, больше, чем героев и автора-путешественника и комментатора. Природа как участник автору замечательно удается - вернее сказать, даже не природа, а вселенная. Описание грозы в горах в "Созревании плодов", которое заменяет объяснение в любви, меня восхитило. Идеи автора - другое дело: они для меня уже чужие, временами они возмущают меня, я нахожу из временами излишне беспощадными. Автор осуждает инерцию привычки. Я, напротив, за привычки держусь. Он - певец большого разрыва, меня же занимает идея связи времен.
Вроде бы и не поспоришь с высказанной в "Голом годе" мыслью, что созидание - это разрушение: ну да, если я хочу написать строчку на чистом листе, я разрушаю чистоту этого листа. А все-таки чувствуешь, что мысль это страшная, высказанная в таком, как в этом романе, контексте - излишне (для меня) зловещая. Я хочу такого творчества, которое превозмогает разрушение, - вот это подходящая форма для меня.
Я понимаю пильняковскую жестокость (когда речь идет о социальных преобразованиях), и все-таки я ее не хочу.
"Голый год" и "Созревание плодов" я воспринимаю как дополняющие одна другую книги. Мысль, которую я вытянула из "Года": природа, мир вокруг человека - всегда прекрасен, мир человека - состарившийся, мучительный, его необходимо решительно менять. Даже простого принятия поверхности революционной жизни недостаточно - нужно большое изменение по сути. Мысль из "Плодов": мир становится лучше благодаря решительным изменениям, они делают его суть ближе.
Когда автор описывает художника Голикова (у которого, оказывается, было прозвище Таракан, не унизительное) - это отлично; когда он же грубо высказывается, например, об иконописи, за то, что она связана с монастырями, а монастыри теперь осуждены и подлежат упразднению, или когда автор язвит по подводу слишком увлеченного стариной человека - меня это раздражает, я нахожу автора несправедливым или не вполне справедливым. (Не вполне - потому что бранит он не безосновательно, а опираясь на известное ему). Одна какая-то есть фраза насчет того, что искусство иконописи соприкасается с древним народным искусством, - единственная поблажка. Герой "Плодов" Сергей Иванович, в котором надо узнавать автора, по дороге в Палех излагает свои наблюдения над писательским ремеслом - и я отлавливаю мелкие противоречия между описанными "правилами" или "методами" и дальнейшим повествованием; в этих противоречиях нельзя упрекать, они лишь свидетельствуют, что неизбежны. Например: никакое описание красавицы не производит такого впечатления, как описание того, как ее красоту восприняли те, кто ее видит. Но ниже в романе, в песне палехских мастеров на рыбалке будет все же описание красавицы - только песенное, которое одновременно есть черты и впечатление. При чтении вставной новеллы о двух друзьях - колхознике и раскулаченном - я поймала себя на том, что сочувствую второму, хотя требовалось его осудить, и с причинами.
Не в первый раз я ловлю себя на таком чувстве "старой молодости": призыв к чему-то совершенно новому

Рассматривая фото и видео старинных европейских городов, вот до чего додумалась.
Принято называть "сказочными" - в туристических проспектах и благожелательных комментариях - города с хорошо сохранившейся старинной архитектурой в центре. Что в данном случае должно значить "сказочный"? Место действия сказки. Красивый до того, что пробуждает воображение и расширяет представление о реальности. Те города, где полагается думать "вот сейчас из-за угла выйдет"...Имея в виду, что выйдет не меньше, чем местный добрый волшебник, которого вы непременно сразу узнаете. (По взгляду).
Это приятные образы, но также это штампы. А штампы вызывают сопротивление. О тех же самых сказочных городах обычно полагается помнить обстоятельства, служащие разоблачением сказки, если сказку понимать только - как необычную красоту. Помои выплескивались из окон, головы и прочие части тела казненных могли быть развешаны на видных местах - в назидание, теснота, происходили погромы, жители погибали во время осад и эпидемий, например, чумы...Добрый волшебник боялся раскрывать инкогнито, из боязни быть преданным суду. И все, что еще можно было бы добавить, чтобы архитектура осталась на месте, но ощущение красоты было разрушено или красота в глазах зрителя ожесточилась и вызывала резко неприятное удивление.
Но, если подумать, все это может быть очередным примером непротиворечия. Во-первых, сказки по принятой классификации бывают также бытовыми. А там особой красоты и волшебства не требуется - могут быть ссылки на волшебство из плутовства, а картинок жизни без чудес со всеми обыденными деталями для сюжета этих сказок вполне достаточно.
Во-вторых, все те же детали - некрасивые, грубые, но историчные - могут присутствовать и в волшебной сказке. И они могут сосуществовать с фантастикой. Потому что персонажи (а заодно и автор, и аудитория) могут воспринимать всю эту грязь как обычные явления, и потому специально не заострять внимание на них. А если явления эти чрезвычайных масштабов (эпидемии, например) и страдания приносят чрезвычайные, то им могут пытаться противостоять, отвлекаясь на сказку. Насколько можно. Наконец, все эти явления могут быть формой действия в сказке злых сил - которые по сюжету нужно победить. Например, героя по ложному обвинению предали что ни на есть страшной казни - разрубили на несколько частей, а героиня собрала эти части, смочила их мертвой водой - и они срослись, смочила живой - и герой воскрес.
Или иначе некрасивые детали могут быть поставлены на службу сюжету - неожиданно производя фантастический эффект. Жил был дурак-дураком, попал он как-то под выплеснутые помои и с тех пор сразу же необычайно поумнел. Сразу же заговорил по-латыни и стал преуспевать в коммерции. :-) (А его конкурент, зная об инциденте, попробовал применить к себе то же средство - и подействовало наоборот: сразу же тот поглупел и вскоре совсем разорился).
Cуществование уродства во всех смыслах - не исключает того, чтобы рядом существовала красота, также во всех смыслах. И происходил поиск этой красоты. То и другое, красота и уродство, в сказочной форме могут быть особо подчеркнуты.
Раз на то пошло, сказочным городом может быть самый обычный райцентр, когда в нем по сюжету - согласно чьему-нибудь вымыслу - станут происходить необыкновенные события. В этом случае "самый обычный" как декорация будет нужен именно для того, чтобы подчеркнуть их необычность. Но это, конечно, не отменяет того, что людям может быть приятно мечтать, любуясь старинными городами и забывая на время об их описанной двойственности.

Рассматривая фото и видео старинных европейских городов, вот до чего додумалась.
Принято называть "сказочными" - в туристических проспектах и благожелательных комментариях - города с хорошо сохранившейся старинной архитектурой в центре. Что в данном случае должно значить "сказочный"? Место действия сказки. Красивый до того, что пробуждает воображение и расширяет представление о реальности. Те города, где полагается думать "вот сейчас из-за угла выйдет"...Имея в виду, что выйдет не меньше, чем местный добрый волшебник, которого вы непременно сразу узнаете. (По взгляду).
Это приятные образы, но также это штампы. А штампы вызывают сопротивление. О тех же самых сказочных городах обычно полагается помнить обстоятельства, служащие разоблачением сказки, если сказку понимать только - как необычную красоту. Помои выплескивались из окон, головы и прочие части тела казненных могли быть развешаны на видных местах - в назидание, теснота, происходили погромы, жители погибали во время осад и эпидемий, например, чумы...Добрый волшебник боялся раскрывать инкогнито, из боязни быть преданным суду. И все, что еще можно было бы добавить, чтобы архитектура осталась на месте, но ощущение красоты было разрушено или красота в глазах зрителя ожесточилась и вызывала резко неприятное удивление.
Но, если подумать, все это может быть очередным примером непротиворечия. Во-первых, сказки по принятой классификации бывают также бытовыми. А там особой красоты и волшебства не требуется - могут быть ссылки на волшебство из плутовства, а картинок жизни без чудес со всеми обыденными деталями для сюжета этих сказок вполне достаточно.
Во-вторых, все те же детали - некрасивые, грубые, но историчные - могут присутствовать и в волшебной сказке. И они могут сосуществовать с фантастикой. Потому что персонажи (а заодно и автор, и аудитория) могут воспринимать всю эту грязь как обычные явления, и потому специально не заострять внимание на них. А если явления эти чрезвычайных масштабов (эпидемии, например) и страдания приносят чрезвычайные, то им могут пытаться противостоять, отвлекаясь на сказку. Насколько можно. Наконец, все эти явления могут быть формой действия в сказке злых сил - которые по сюжету нужно победить. Например, героя по ложному обвинению предали что ни на есть страшной казни - разрубили на несколько частей, а героиня собрала эти части, смочила их мертвой водой - и они срослись, смочила живой - и герой воскрес.
Или иначе некрасивые детали могут быть поставлены на службу сюжету - неожиданно производя фантастический эффект. Жил был дурак-дураком, попал он как-то под выплеснутые помои и с тех пор сразу же необычайно поумнел. Сразу же заговорил по-латыни и стал преуспевать в коммерции. :-) (А его конкурент, зная об инциденте, попробовал применить к себе то же средство - и подействовало наоборот: сразу же тот поглупел и вскоре совсем разорился).
Cуществование уродства во всех смыслах - не исключает того, чтобы рядом существовала красота, также во всех смыслах. И происходил поиск этой красоты. То и другое, красота и уродство, в сказочной форме могут быть особо подчеркнуты.
Раз на то пошло, сказочным городом может быть самый обычный райцентр, когда в нем по сюжету - согласно чьему-нибудь вымыслу - станут происходить необыкновенные события. В этом случае "самый обычный" как декорация будет нужен именно для того, чтобы подчеркнуть их необычность. Но это, конечно, не отменяет того, что людям может быть приятно мечтать, любуясь старинными городами и забывая на время об их описанной двойственности.

По известному печальному поводу решила вспомнить одну свою барселонскую прогулку.
По знаменитой Рамбле мы гуляли несколько раз, но я не очень хорошо ее помню. Не стремилась ее разглядывать, потому что это всегда было или самое начало визита в Испанию или конец. Я или готовилась много увидеть или уже уставала - но мы, конечно, ходили и фотографировали. А вспомню я нашу прогулку в конце нашего второго визита - в парк Гуэль.
От гостиницы нашей парк был далеко. Туда надо было на метро ехать. Мы высмотрели по карте два входа и выбрали один, а того не знали, что этот выбранный нами вход - что называется, "задний". Пришлось нам немного помаяться прежде, чем мы не на карте, а на местности его нашли.
По приезде выяснилось, что от выхода из метро (о, барселонское метро! Видела я европейские метрополитены, и даже училась в них раззаблуждаться, а все-таки каждый раз, когда вспоминаю тебя, сердце требует значительной паузы...Всецело в знак почтения). Так вот, выяснилось, что от выхода из метро виден высокий холм с аттракционами. Потому мы сперва чуть было не пошли не в ту сторону, но остановились - вон он, парк, а по карте надо не туда... Проходившая мимо сеньора, услышав, о чем мы вслух рассуждаем, без просьбы указала нам верное направление. По-русски она не знала, только расслышала название парка. Должно быть, мы далеко не первые, кто в тех местах испытывает подобную растерянность и порывается счастливо заблудиться.
Я уж не помню всех подробностей дороги, но помню, что вперед надо было основательно лезть, о чем свидетельствуют и фотографии. Двигаясь по плану и по совету, нашли эскалатор. За эскалатором с балкона второго этажа мечтательно наблюдал сеньор. У него уточнили дорогу еще раз и ступили на лестницу. На тротуар в виде лестницы - эскалатор почему-то не работал, так что поднимались мы с ним рядом. На покоренной вершине отыскалась калитка, через которую мы и проникли в парк.
Вы, может быть, думаете, что таким образом прогулка была с самого начала испорчена, в лучшем случае - совмещена с продолжительными физическими упражнениями (затем-то и собирались гулять подальше от гостиницы...) Но это было как раз испытание из тех, которые оканчиваются вознаграждением. В парке сразу же нашлась площадка, где можно было отдохнуть. А так как вошли мы не с парадного входа, то и попали в часть парка, где людей было мало - не столько туристы, сколько гуляющие местные жители.
Но тут же была горка - еще одна горка - с которой можно было посмотреть на город и сделать фотографии утренней Барселоны, почти застигнутой спросонья. Вот эти виды мне и запомнились больше всего. То ли город на фоне моря, то ли море, расстилающееся за полосой крыш и высоток. Назови как понравится, а все равно будет величественно. Потому что толпой собранные индивидуальности городских домов, как они видны с высоты (и означают человека), подчеркивают ширину и спокойствие моря. Саграда Фамилия строится, окруженная домами, и вырастает среди домов, но все равно ее башни поднимаются - на фоне моря. Море, не стараясь, заставило еще раз его увидеть и еще раз поразиться ему.
Продолжилось все это величие комически. Спускаясь по одной из парковых лесенок, я догадалась взяться за перила. Когда спустилась, ладонь была в гостеприимной ржавчине. Скоро нашлось, где ее смыть, но все-таки происшествие дополнило впечатления дня (точнее, утра), не позволив им состоять из одних лишь мечтаний и еще раз напомнив о коварстве ржав... слишком философского настроения.
Затем на одной из парковых площадок встретился соотечественник, зарабатывающий фотографией. Он просто услышал русскую речь и захотел пообщаться. У нас с ним произошел любезный краткий разговор о погоде и о разнице температур регионов планеты. Или еще о чем...Сейчас уж не помню. Это была взаимно приятная беседа, смысл которой состоял в том, чтобы услышать ближнего и искренне пожелать ему счастья.
Так мы постепенно спустились к главным достопримечательностям парка Гуэль, где уже собралось много лицезреющего народа. (Для осмотра достопримечательностей вблизи требуется билет, но просто так гулять можно было и без билета). Было столь же красиво, сколь весело, как нетрудно представить. Когда мы приветствовали парк, он был тих, а прощался он с нами при параде и в оживлении.

По известному печальному поводу решила вспомнить одну свою барселонскую прогулку.
По знаменитой Рамбле мы гуляли несколько раз, но я не очень хорошо ее помню. Не стремилась ее разглядывать, потому что это всегда было или самое начало визита в Испанию или конец. Я или готовилась много увидеть или уже уставала - но мы, конечно, ходили и фотографировали. А вспомню я нашу прогулку в конце нашего второго визита - в парк Гуэль.
От гостиницы нашей парк был далеко. Туда надо было на метро ехать. Мы высмотрели по карте два входа и выбрали один, а того не знали, что этот выбранный нами вход - что называется, "задний". Пришлось нам немного помаяться прежде, чем мы не на карте, а на местности его нашли.
По приезде выяснилось, что от выхода из метро (о, барселонское метро! Видела я европейские метрополитены, и даже училась в них раззаблуждаться, а все-таки каждый раз, когда вспоминаю тебя, сердце требует значительной паузы...Всецело в знак почтения). Так вот, выяснилось, что от выхода из метро виден высокий холм с аттракционами. Потому мы сперва чуть было не пошли не в ту сторону, но остановились - вон он, парк, а по карте надо не туда... Проходившая мимо сеньора, услышав, о чем мы вслух рассуждаем, без просьбы указала нам верное направление. По-русски она не знала, только расслышала название парка. Должно быть, мы далеко не первые, кто в тех местах испытывает подобную растерянность и порывается счастливо заблудиться.
Я уж не помню всех подробностей дороги, но помню, что вперед надо было основательно лезть, о чем свидетельствуют и фотографии. Двигаясь по плану и по совету, нашли эскалатор. За эскалатором с балкона второго этажа мечтательно наблюдал сеньор. У него уточнили дорогу еще раз и ступили на лестницу. На тротуар в виде лестницы - эскалатор почему-то не работал, так что поднимались мы с ним рядом. На покоренной вершине отыскалась калитка, через которую мы и проникли в парк.
Вы, может быть, думаете, что таким образом прогулка была с самого начала испорчена, в лучшем случае - совмещена с продолжительными физическими упражнениями (затем-то и собирались гулять подальше от гостиницы...) Но это было как раз испытание из тех, которые оканчиваются вознаграждением. В парке сразу же нашлась площадка, где можно было отдохнуть. А так как вошли мы не с парадного входа, то и попали в часть парка, где людей было мало - не столько туристы, сколько гуляющие местные жители.
Но тут же была горка - еще одна горка - с которой можно было посмотреть на город и сделать фотографии утренней Барселоны, почти застигнутой спросонья. Вот эти виды мне и запомнились больше всего. То ли город на фоне моря, то ли море, расстилающееся за полосой крыш и высоток. Назови как понравится, а все равно будет величественно. Потому что толпой собранные индивидуальности городских домов, как они видны с высоты (и означают человека), подчеркивают ширину и спокойствие моря. Саграда Фамилия строится, окруженная домами, и вырастает среди домов, но все равно ее башни поднимаются - на фоне моря. Море, не стараясь, заставило еще раз его увидеть и еще раз поразиться ему.
Продолжилось все это величие комически. Спускаясь по одной из парковых лесенок, я догадалась взяться за перила. Когда спустилась, ладонь была в гостеприимной ржавчине. Скоро нашлось, где ее смыть, но все-таки происшествие дополнило впечатления дня (точнее, утра), не позволив им состоять из одних лишь мечтаний и еще раз напомнив о коварстве ржав... слишком философского настроения.
Затем на одной из парковых площадок встретился соотечественник, зарабатывающий фотографией. Он просто услышал русскую речь и захотел пообщаться. У нас с ним произошел любезный краткий разговор о погоде и о разнице температур регионов планеты. Или еще о чем...Сейчас уж не помню. Это была взаимно приятная беседа, смысл которой состоял в том, чтобы услышать ближнего и искренне пожелать ему счастья.
Так мы постепенно спустились к главным достопримечательностям парка Гуэль, где уже собралось много лицезреющего народа. (Для осмотра достопримечательностей вблизи требуется билет, но просто так гулять можно было и без билета). Было столь же красиво, сколь весело, как нетрудно представить. Когда мы приветствовали парк, он был тих, а прощался он с нами при параде и в оживлении.

Книги, бумажные, как известно, бывают потрепаны. Это утверждает их жизненность.

То, что книга затрепана, может быть хорошо, когда означает, что книгу читали, к ней не были безразличны. Вот одна из книг моего детства - сборник латышских сказок, изданная в 1957 году, толстая, в хорошем оформлении, на русском языке, литературный редактор - Ю. Ванаг (известный писатель). Я ей владею во втором поколении. В Сети можно найти ее отсканированную, и она будет аккуратная. Читать можно, не боясь, что страницы порвутся, цветные иллюстрации на вкладышах выпадут и что-то потеряется или вся книга выпадет из обложки. Но мой бумажный экземпляр местами - очень потрепанный, порваны даже края нескольких страниц, даже тех, на которых есть картинки, и порваны сильно - не залечишь, скорее хуже сделаешь... А именно потому, что книгу я очень любила. Часто возилась с ней, не то, чтобы не зная, что требуется аккуратность, а не замечая серьезности повреждений. Я ведь знала, что это - уже "старая" книга, и отдельные следы читательской благодарности возникли до меня... Сейчас я на нее смотрю и понимаю: да, вид у нее не выставочный и надо было больше ее беречь...а все-таки ее раны вызывают у меня умиление. Они подтверждают нашу любовь.

А вот недавно я переставляла книги и уронила с верхней полки учебник социологии. Учебнику двадцать с лишним лет, но выглядел как совершенно новенький, как будто его и не открывали, а если открывали - так раз или два. Следы внимания к себе он должен был бы приобрести быстро: переплет у него мягкий. Приобретен этот учебник был, еще с другой книгой, чтобы мне вооружиться к зачету, которым завершался семестр. Но важный зачет был заработан "автоматом", а о существовании учебника я надолго забыла. И в результате случайности долго невостребованная книга, которая двадцать лет стояла свеженькая-новенькая, такая же, как была в день покупки, в одно мгновение стала выглядеть, как будто ее всегда с собой носили, с ней спали и добросовестно по ней зубрили - то есть как весьма востребованная. Я не могла бы вспомнить, какие в ней есть главы, а тут у меня сразу же проснулось чувство вины к этой книге - ну неужели нельзя было мне получше смотреть, чтобы ничего не уронить?...Но несчастливая ли это случайность? Ведь благодаря ей я вспомнила о книге и даже уделила ей время. Даже уделила ей чувство.
Лучше, если книги живут без повреждений. Но важнее всего - что они живут.

Книги, бумажные, как известно, бывают потрепаны. Это утверждает их жизненность.

То, что книга затрепана, может быть хорошо, когда означает, что книгу читали, к ней не были безразличны. Вот одна из книг моего детства - сборник латышских сказок, изданная в 1957 году, толстая, в хорошем оформлении, на русском языке, литературный редактор - Ю. Ванаг (известный писатель). Я ей владею во втором поколении. В Сети можно найти ее отсканированную, и она будет аккуратная. Читать можно, не боясь, что страницы порвутся, цветные иллюстрации на вкладышах выпадут и что-то потеряется или вся книга выпадет из обложки. Но мой бумажный экземпляр местами - очень потрепанный, порваны даже края нескольких страниц, даже тех, на которых есть картинки, и порваны сильно - не залечишь, скорее хуже сделаешь... А именно потому, что книгу я очень любила. Часто возилась с ней, не то, чтобы не зная, что требуется аккуратность, а не замечая серьезности повреждений. Я ведь знала, что это - уже "старая" книга, и отдельные следы читательской благодарности возникли до меня... Сейчас я на нее смотрю и понимаю: да, вид у нее не выставочный и надо было больше ее беречь...а все-таки ее раны вызывают у меня умиление. Они подтверждают нашу любовь.

А вот недавно я переставляла книги и уронила с верхней полки учебник социологии. Учебнику двадцать с лишним лет, но выглядел как совершенно новенький, как будто его и не открывали, а если открывали - так раз или два. Следы внимания к себе он должен был бы приобрести быстро: переплет у него мягкий. Приобретен этот учебник был, еще с другой книгой, чтобы мне вооружиться к зачету, которым завершался семестр. Но важный зачет был заработан "автоматом", а о существовании учебника я надолго забыла. И в результате случайности долго невостребованная книга, которая двадцать лет стояла свеженькая-новенькая, такая же, как была в день покупки, в одно мгновение стала выглядеть, как будто ее всегда с собой носили, с ней спали и добросовестно по ней зубрили - то есть как весьма востребованная. Я не могла бы вспомнить, какие в ней есть главы, а тут у меня сразу же проснулось чувство вины к этой книге - ну неужели нельзя было мне получше смотреть, чтобы ничего не уронить?...Но несчастливая ли это случайность? Ведь благодаря ей я вспомнила о книге и даже уделила ей время. Даже уделила ей чувство.
Лучше, если книги живут без повреждений. Но важнее всего - что они живут.

О романе Джин Плейди "Звезда Ланкастеров" (The Star of Lancaster).

Женский исторический роман о судьбах и правлении двух первых представителей английской королевской династии Ланкастеров - Генрихе IV и Генрихе V. Легкое чтение. Название - отголосок эпилога шекспировской пьесы "Генрих V": там Хор называет главного героя "звезда Англии" (Star of England). Но в названии романа этот образ изменен, и значение его сужается: книга - о приходе Ланкастеров к власти и их "звездном часе".
Для кого эта книга: предположим, вы (будучи любознательной дамой, но не профессиональным медиевистом) знакомы с шекспировскими историческими хрониками, но вы знаете, что там есть поэтические вольности и не все совершенно так, как современная нам историческая наука эти события видит. В этом случае здесь вы встретитесь с главными героями, типы характеров которых примерно те же, что и в знаменитых пьесах, составляющих "вторую тетралогию": Генрих IV захватывает власть и не избавлен от тревог до самой смерти, а его старший сын, принц Хал, проявляет бурный темперамент в тавернах, чтобы вдруг превратиться в очень целеустремленного молодого правителя и побеждающего полководца. Но эти фигуры помещены в более подробную историческую картину, так что вы получите более полное представление о династических связях, семейном окружении и настоящем возрасте действующих лиц, а также о последовательности событий. "Легенда" в книге будет почти та же, что и в пьесах, а "непоэтизированной истории" будет несколько больше. (Но все же надо предостеречь, что и в романе историческая концепция не самая современная как для нашего времени. Много на что самые современные историки смотрят по-другому, и их взгляды повлияли на другие художественные произведения).
Кому эта книга не подойдет: прежде всего тем, кто презирает "женские романы" как жанр. Не вообще романы, написанные женщинами и преимущественно для женщин, а именно те, где часто история сужена до размеров детской и многие лица и события представлены в основном через восприятие женских персонажей, даже если главные герои - мужчины. "Женский взгляд" и портреты исторических деятелей в детстве явно нравятся автору больше, чем изображение политических интриг и сражений. В романе нет особенно ярких описаний или выразительных сцен, не говоря уже об остроумии, свойственном тем самым пьесам; диалоги персонажей романа иногда бывают в духе "Это предприятие нам полезно." - "Так поехали!" После того, что я читала перед этим, вернуться к такому способу повествования было - как из полета над землей на землю и на равнину. Однако и у такого стиля можно поучиться, как скупыми средствами рассказать о многих персонажах и событиях.
Вероятно, главный художественный прием этой книги состоит в обыгрывании значений образа "звезды". В романе, как мы сказали, два главных героя - папа-Генрих IV и сын-Генрих V. (Есть и Джон Гонт, и Ричард II, и остальные, кроме Хала, сыновья Генриха IV, но главные герои - сам отец и старший сын). Пока жив Генрих IV, автор, дабы не запутаться, называет отца "Генри", а сына "Гарри"; прозвище "принц Хал" приберегается для названия главы о трактирных и уличных похождениях принца и для обращения к нему сэра Джона Олдкасла. Отец и сын оба по характеру - "звезды", но что это значит? Звезда - то, что восходит и заходит, что привлекает к себе внимание (и должно привлекать), то, что приносит воодушевление, которое может пройти, если не подкрепляется чем-то материальным. Оба героя изображены с симпатией, и по роману каждого из них должны погубить не личные жестокость или коварство, а именно заложенное в нем стремление быть "звездой".
Все главы романа можно объединить в три части. Первая - юность Генриха IV и детство его старшего сына Гарри. Вторая - свержение Ричарда II, правление Генриха IV, юность Гарри и конфликты между отцом и сыном. Третья - правление Генриха V и его победы во Франции, до его смерти. Первая часть - самая "женская": там персонажи и действие показаны почти полностью с точки зрения первой жены Генриха IV и матери Гарри, Мэри де Богун, которая политикой не занимается, но занимается домом и почти все время беременна. Вторая часть - самая занимательная, в ней происходят основные события: Генрих-отец захватывает власть, но и должен расплачиваться за это, кроме прочего - угрызениями совести и испорченным здоровьем. Одновременно Гарри взрослеет, становится и наблюдателем, и участником политических событий. Третья часть, в которой "принц Хал исправился", - наиболее схематична.
Старший Генрих - отец появляется в романе как романтический влюбленный - а точнее, романтический мальчик-подросток. Мэри де Богун еще десятилетней девочкой хотели приневолить в монастырь, а случайно встретившийся в лесу мальчик спас ее от того, чтобы ей "заблудиться" и в прямом, и в переносном смысле: и вывел из лесу, и помог избрать верную для нее дорогу жизни, став женихом и мужем. Знакомство их, правда, подстроил отец жениха Джон Гонт, желавший заполучить в жены

О романе Джин Плейди "Звезда Ланкастеров" (The Star of Lancaster).

Женский исторический роман о судьбах и правлении двух первых представителей английской королевской династии Ланкастеров - Генрихе IV и Генрихе V. Легкое чтение. Название - отголосок эпилога шекспировской пьесы "Генрих V": там Хор называет главного героя "звезда Англии" (Star of England). Но в названии романа этот образ изменен, и значение его сужается: книга - о приходе Ланкастеров к власти и их "звездном часе".
Для кого эта книга: предположим, вы (будучи любознательной дамой, но не профессиональным медиевистом) знакомы с шекспировскими историческими хрониками, но вы знаете, что там есть поэтические вольности и не все совершенно так, как современная нам историческая наука эти события видит. В этом случае здесь вы встретитесь с главными героями, типы характеров которых примерно те же, что и в знаменитых пьесах, составляющих "вторую тетралогию": Генрих IV захватывает власть и не избавлен от тревог до самой смерти, а его старший сын, принц Хал, проявляет бурный темперамент в тавернах, чтобы вдруг превратиться в очень целеустремленного молодого правителя и побеждающего полководца. Но эти фигуры помещены в более подробную историческую картину, так что вы получите более полное представление о династических связях, семейном окружении и настоящем возрасте действующих лиц, а также о последовательности событий. "Легенда" в книге будет почти та же, что и в пьесах, а "непоэтизированной истории" будет несколько больше. (Но все же надо предостеречь, что и в романе историческая концепция не самая современная как для нашего времени. Много на что самые современные историки смотрят по-другому, и их взгляды повлияли на другие художественные произведения).
Кому эта книга не подойдет: прежде всего тем, кто презирает "женские романы" как жанр. Не вообще романы, написанные женщинами и преимущественно для женщин, а именно те, где часто история сужена до размеров детской и многие лица и события представлены в основном через восприятие женских персонажей, даже если главные герои - мужчины. "Женский взгляд" и портреты исторических деятелей в детстве явно нравятся автору больше, чем изображение политических интриг и сражений. В романе нет особенно ярких описаний или выразительных сцен, не говоря уже об остроумии, свойственном тем самым пьесам; диалоги персонажей романа иногда бывают в духе "Это предприятие нам полезно." - "Так поехали!" После того, что я читала перед этим, вернуться к такому способу повествования было - как из полета над землей на землю и на равнину. Однако и у такого стиля можно поучиться, как скупыми средствами рассказать о многих персонажах и событиях.
Вероятно, главный художественный прием этой книги состоит в обыгрывании значений образа "звезды". В романе, как мы сказали, два главных героя - папа-Генрих IV и сын-Генрих V. (Есть и Джон Гонт, и Ричард II, и остальные, кроме Хала, сыновья Генриха IV, но главные герои - сам отец и старший сын). Пока жив Генрих IV, автор, дабы не запутаться, называет отца "Генри", а сына "Гарри"; прозвище "принц Хал" приберегается для названия главы о трактирных и уличных похождениях принца и для обращения к нему сэра Джона Олдкасла. Отец и сын оба по характеру - "звезды", но что это значит? Звезда - то, что восходит и заходит, что привлекает к себе внимание (и должно привлекать), то, что приносит воодушевление, которое может пройти, если не подкрепляется чем-то материальным. Оба героя изображены с симпатией, и по роману каждого из них должны погубить не личные жестокость или коварство, а именно заложенное в нем стремление быть "звездой".
Все главы романа можно объединить в три части. Первая - юность Генриха IV и детство его старшего сына Гарри. Вторая - свержение Ричарда II, правление Генриха IV, юность Гарри и конфликты между отцом и сыном. Третья - правление Генриха V и его победы во Франции, до его смерти. Первая часть - самая "женская": там персонажи и действие показаны почти полностью с точки зрения первой жены Генриха IV и матери Гарри, Мэри де Богун, которая политикой не занимается, но занимается домом и почти все время беременна. Вторая часть - самая занимательная, в ней происходят основные события: Генрих-отец захватывает власть, но и должен расплачиваться за это, кроме прочего - угрызениями совести и испорченным здоровьем. Одновременно Гарри взрослеет, становится и наблюдателем, и участником политических событий. Третья часть, в которой "принц Хал исправился", - наиболее схематична.
Старший Генрих - отец появляется в романе как романтический влюбленный - а точнее, романтический мальчик-подросток. Мэри де Богун еще десятилетней девочкой хотели приневолить в монастырь, а случайно встретившийся в лесу мальчик спас ее от того, чтобы ей "заблудиться" и в прямом, и в переносном смысле: и вывел из лесу, и помог избрать верную для нее дорогу жизни, став женихом и мужем. Знакомство их, правда, подстроил отец жениха Джон Гонт, желавший заполучить в жены

Хуан Сяо (взято здесь)

Рассказывают, что когда-то в небольшой деревушке на берегу реки Хуанхэ жил бедняк, по имени Хуан Сяо. Работал он с утра до ночи без отдыха, а жил впроголодь. И пришлось ему идти в работники к своему богатому дяде.
Раз как-то утром, только принялся Хуан Сяо кормить птиц, прилетел огромный ястреб, схватил самую жирную курицу и понёс на запад. Но курица была тяжёлая, и он летел низко над землёй. Хуан Сяо тотчас же пустился в погоню за ястребом, чтобы отнять у него курицу, как только он опустится.
Ястреб летел всё дальше и дальше и наконец опустился в саду, где росли огромные, пышные хризантемы. В саду Хуан Сяо увидел среди цветов девушку необычайной красоты. Глянула она своими глубокими, как осенняя вода, очами на прекрасного юношу, и полюбили они друг друга.
- Как тебя зовут? - спросил Хуан Сяо.
- Юань Мэй. А тебя?
- Хуан Сяо.
- Я полюбила тебя, Хуан Сяо, и хочу стать твоей женой. Найди почтенного человека и пришли его к моему отцу сватом.
Счастливый вернулся Хуан Сяо домой и упросил своего дядю быть его сватом. Но отец Юань Мэй узнал, что Хуан Сяо бедняк, и дал свату такой ответ:
- Если хочет он быть моим зятем, пусть отыщет и отдаст за Юань Мэй как свадебный подарок десять золотых кирпичей, мерку золотых бобов, три красных волоса и нетонущую жемчужину. Иначе не видать ему моей дочери.
Узнав от дяди, какие редкие сокровища требует от него отец Юань Мэй, Хуан Сяо долго горевал, но ничего не мог придумать. И тогда решил он отправиться к старому мудрецу, чтобы попросить у него совета.
Он быстро собрался и смело отправился в далёкий и трудный путь.
Шёл он, шёл, подошёл к большому городу и видит странное дело - люди строят стену, а стена разваливается. Жители города расспросили Хуан Сяо, куда и зачем он идёт, а когда узнали, что он идёт за советом к старому мудрецу, стали просить его:
- Узнай и для нас у мудреца, почему стена у нас не строится. Вокруг всего города стоит, а на этом месте разваливается.
Пообещал Хуан Сяо выполнить их просьбу и снова пустился вперёд.
Шёл он, шёл и дошёл до деревни. Встретили его крестьяне, узнали, куда и зачем он идёт, и стали просить:
- Узнай и для нас у старого мудреца, почему за нашей деревней вишня цветёт, а плодов не приносит.
Пообещал Хуан Сяо выполнить и эту просьбу и отправился дальше.
Шёл он, шёл и видит - на пороге дома сидит старик. Спросил его старик, куда и зачем он идёт, а потом стал просить:
- Узнай и для меня у мудреца, как вылечить мою дочь. Ей уже восемнадцать лет, но она немая, и никто не берёт её в жёны.
Пообещал Хуан Сяо выполнить просьбу старика и отправился дальше.
Так шёл он много дней и много ночей и немало трудностей встретил на своём пути: то приходилось ему переправляться через бурный поток, то карабкаться на отвесный утёс, то страдать от жажды в безводной пустыне. Наконец перед ним раскинулось бескрайное море. Остановился Хуан Сяо на берегу и стал сам с собой говорить: Как бы переправиться ему через море и попасть к старому мудрецу. Тут подплыла к нему большая чёрная черепаха, услыхала его речь и говорит:
- Я могу перевезти тебя через океан, но только ты и обо мне не позабудь. Вот уже много лет, как я плаваю по волнам и не могу опуститься на дно морское. Узнай и для меня у мудреца, как мне избавиться от этой беды.
Пообещал Хуан Сяо выполнить просьбу черепахи, сел к ней на спину, и она перевезла его через океан.
Вскоре он добрался до жилица мудреца. Старый мудрец увидел Хуан Сяо и спросил, зачем он к нему пришёл. Тогда Хуан Сяо стал рассказывать - сначала о том, что просили его жители города и деревни, старик и черепаха, а потом уже пожаловался на своё горе. И ответил ему старый мудрец:
- Жители города не могут сложить стену потому, что там в земле зарыто десять золотых кирпичей. Вишня не приносит плодов оттого, что под ней находится мерка золотых бобов. Дочери старика мешают говорить три красных волоса на голове. Если их вырвать - она заговорит. У черепахи в пасти нетонущая жемчужина. Вынь жемчужину, и черепаха погрузится на дно морское. И так, помогая другим, ты поможешь себе.
Поблагодарил Хуан Сяо старого мудреца и весело пошёл в обратный путь.
Большая чёрная черепаха давно уже поджидала его и, как только он появился, спросила:
- Ну, что сказал старый мудрец?
- Перевези меня на другой берег - и узнаешь.
На другом берегу Хуан Сяо велел черепахе разинуть пасть, вынул нетонущую жемчужину, и черепаха, довольная, сразу опустилась на дно. Спрятав

Хуан Сяо (взято здесь)

Рассказывают, что когда-то в небольшой деревушке на берегу реки Хуанхэ жил бедняк, по имени Хуан Сяо. Работал он с утра до ночи без отдыха, а жил впроголодь. И пришлось ему идти в работники к своему богатому дяде.
Раз как-то утром, только принялся Хуан Сяо кормить птиц, прилетел огромный ястреб, схватил самую жирную курицу и понёс на запад. Но курица была тяжёлая, и он летел низко над землёй. Хуан Сяо тотчас же пустился в погоню за ястребом, чтобы отнять у него курицу, как только он опустится.
Ястреб летел всё дальше и дальше и наконец опустился в саду, где росли огромные, пышные хризантемы. В саду Хуан Сяо увидел среди цветов девушку необычайной красоты. Глянула она своими глубокими, как осенняя вода, очами на прекрасного юношу, и полюбили они друг друга.
- Как тебя зовут? - спросил Хуан Сяо.
- Юань Мэй. А тебя?
- Хуан Сяо.
- Я полюбила тебя, Хуан Сяо, и хочу стать твоей женой. Найди почтенного человека и пришли его к моему отцу сватом.
Счастливый вернулся Хуан Сяо домой и упросил своего дядю быть его сватом. Но отец Юань Мэй узнал, что Хуан Сяо бедняк, и дал свату такой ответ:
- Если хочет он быть моим зятем, пусть отыщет и отдаст за Юань Мэй как свадебный подарок десять золотых кирпичей, мерку золотых бобов, три красных волоса и нетонущую жемчужину. Иначе не видать ему моей дочери.
Узнав от дяди, какие редкие сокровища требует от него отец Юань Мэй, Хуан Сяо долго горевал, но ничего не мог придумать. И тогда решил он отправиться к старому мудрецу, чтобы попросить у него совета.
Он быстро собрался и смело отправился в далёкий и трудный путь.
Шёл он, шёл, подошёл к большому городу и видит странное дело - люди строят стену, а стена разваливается. Жители города расспросили Хуан Сяо, куда и зачем он идёт, а когда узнали, что он идёт за советом к старому мудрецу, стали просить его:
- Узнай и для нас у мудреца, почему стена у нас не строится. Вокруг всего города стоит, а на этом месте разваливается.
Пообещал Хуан Сяо выполнить их просьбу и снова пустился вперёд.
Шёл он, шёл и дошёл до деревни. Встретили его крестьяне, узнали, куда и зачем он идёт, и стали просить:
- Узнай и для нас у старого мудреца, почему за нашей деревней вишня цветёт, а плодов не приносит.
Пообещал Хуан Сяо выполнить и эту просьбу и отправился дальше.
Шёл он, шёл и видит - на пороге дома сидит старик. Спросил его старик, куда и зачем он идёт, а потом стал просить:
- Узнай и для меня у мудреца, как вылечить мою дочь. Ей уже восемнадцать лет, но она немая, и никто не берёт её в жёны.
Пообещал Хуан Сяо выполнить просьбу старика и отправился дальше.
Так шёл он много дней и много ночей и немало трудностей встретил на своём пути: то приходилось ему переправляться через бурный поток, то карабкаться на отвесный утёс, то страдать от жажды в безводной пустыне. Наконец перед ним раскинулось бескрайное море. Остановился Хуан Сяо на берегу и стал сам с собой говорить: Как бы переправиться ему через море и попасть к старому мудрецу. Тут подплыла к нему большая чёрная черепаха, услыхала его речь и говорит:
- Я могу перевезти тебя через океан, но только ты и обо мне не позабудь. Вот уже много лет, как я плаваю по волнам и не могу опуститься на дно морское. Узнай и для меня у мудреца, как мне избавиться от этой беды.
Пообещал Хуан Сяо выполнить просьбу черепахи, сел к ней на спину, и она перевезла его через океан.
Вскоре он добрался до жилица мудреца. Старый мудрец увидел Хуан Сяо и спросил, зачем он к нему пришёл. Тогда Хуан Сяо стал рассказывать - сначала о том, что просили его жители города и деревни, старик и черепаха, а потом уже пожаловался на своё горе. И ответил ему старый мудрец:
- Жители города не могут сложить стену потому, что там в земле зарыто десять золотых кирпичей. Вишня не приносит плодов оттого, что под ней находится мерка золотых бобов. Дочери старика мешают говорить три красных волоса на голове. Если их вырвать - она заговорит. У черепахи в пасти нетонущая жемчужина. Вынь жемчужину, и черепаха погрузится на дно морское. И так, помогая другим, ты поможешь себе.
Поблагодарил Хуан Сяо старого мудреца и весело пошёл в обратный путь.
Большая чёрная черепаха давно уже поджидала его и, как только он появился, спросила:
- Ну, что сказал старый мудрец?
- Перевези меня на другой берег - и узнаешь.
На другом берегу Хуан Сяо велел черепахе разинуть пасть, вынул нетонущую жемчужину, и черепаха, довольная, сразу опустилась на дно. Спрятав