София Фоминична Палеолог как яркая историческая дама меня когда-то сильно интересовала, потому фильм надо было увидеть. Тем более, что со времени "когда-то" я помню уже лишь самое главное. В общем, сюжет сериала можно выразить двумя (но длинными) предложениями. Гнусные агенты Рима безуспешно пытаются убить Софью, она же Зоя, племянницу византийского императора и вторую супругу Великого князя Московского Ивана III, за то, что она не обратила мужа и его подданных в католичество. Параллельно происходят основные события правления Ивана, в которых Софья принимает участие на стороне мужа как вдохновительница и любящая жена, а также ведутся придворные интриги, где любовь и верность Софьи противопоставлены козням ее властолюбивой невестки Елены.
В фильме заметно противоречие, с моей точки зрения, слишком резкое, чтобы быть его достоинством. Идея его патриотическая, с очень четкими воззваниями к современности зрителей. Но форма его при этом - очевидно заимствованная, такая, как у сериалов вроде "Тюдоров" и "Медичи": красота и зрелищность при очень наглых вольностях в изображении истории. Очень наглых - это таких, которые быстро обнаруживаются не самым взыскательным зрителем с помощью популярных справочников. Меня особенно насторожило обращение с братом Софьи Андреем Палеологом, который по фильму был убит в государстве сестры при попытке увести казну ее мужа. А он и не знал, что так отличился...
Когда я смотрю тюдорообразные фильмы, я такую подачу воспринимаю как норму (то бишь - современную тенденцию жанра, хотя и не похвальную); когда она же применяется наследниками отечественного исторического кино, я начинаю ностальгировать по фильмам вроде дилогии "Юность Петра" - "В начале славных дел". Почему-то меня особенно коробит недостаточное внимание к стилизации речи персонажей, которое я совершенно прощаю в фильмах о европейской истории. Когда в одном и том же фильме соседствуют русская речь, современная мне, - вроде "папа" в устах маленького Василия в смысле "князь Иван, мой батюшка", - и выражения из эпохи действия - вроде "латинский крыж", - как-то делается неудобно. Конечно, если бы персонажи разговаривали совсем как в XV веке, мне было бы еще хуже. А дело в том, что я привыкла в таких отечественных фильмах к речи "не слишком старой и не слишком новой". Иначе я очень ясно вижу перед собой своих современников в исторических костюмах и ожидаю, что сейчас Иван III достанет из кармана пульт управления телевизором :-) (да, и выключит меня, чтобы не придиралась).
Примерно на середине действия сериал меня захватил, и я согласилась увидеть, что наиболее наглые исторические вольности в фильме носят "символический характер". Например, помянутая позорная смерть Андрея Палеолога должна символизировать печальный конец Византийской империи - видимо, по фильму соединенный с идеей вырождения и возмездия за все предыдущее историческое коварство. А не менее позорная смерть Ивана Фрязина (утоп в болоте при попытке утопить нашу героиню) должна была не только послужить справедливым наказанием, но и быть аналогом исчезновения в истории прототипа данного персонажа, сведения о коем однажды прекратили поступать. И в таком роде. Это как Ричард III в известной пьесе должен был именно непосредственно от руки Ричмонда, он же Генрих VII, погибнуть.
Софья в фильме делает все, что надо, чтобы нравиться зрителям: она и добрая, она и красивая, она и сильная личность, она и любит мужа и свою новую страну, она и помогает, а не интригует. Но главный герой фильма все-таки не она, а Иван III. Он, прежде всего, в центре событий и должен принимать сложные решения. Затем, он подвергается испытаниям вместе со своей страной и как ее глава, и как олицетворение ее судеб. Наконец, он формулирует главную, на мой взгляд, проблему фильма. За Софьей остается роль осторожного понимающего влияния. Что Иван и Софья друг друга любят, мне, конечно, понравилось, но появилась мысль: когда авторы хотят, чтобы историческая героиня стала популярна у зрительниц, они наделяют ее таким множеством ярко выраженных положительных черт, что куда-то испаряется индивидуальность, насколько о ней известно. Я не первый раз вижу такую "штамповку Золушек". Что Софья в фильме - не импортная интриганка, а совсем положительный персонаж, меня радует, но все-таки чего-то не хватает. Полноты Софьиной, что ли?
Из персонажей фильма мне сильнее всего понравилась мама Ивана, Мария Ярославна. Понятно, что она подпадает под вредные влияния и подозрительно относится к Софье (хотя при этом блюдет интересы Ивана, как она их понимает), но все-таки это более сложный по характеру персонаж и дает почувствовать большой темперамент. Я бы, наверное, хотела, чтобы Софья была скорее такой. Отрицательная по фильму Елена Волошанка меня откровенно раздражала, что, как видно, и являлось ее задачей. Иронию фильма усматриваю в том,

Необходимая историческая справка. Что французский король Филипп II Август (р. 1165, король 1180 - 1223 гг.) - монарх значительный и прославленный, оспариванию вряд ли подлежит. Частью его биографии и образа является история его личной жизни, также незаурядная, и можно столь же убедительно утверждать, что первым двум из трех его жен не повезло. Вторую жену он, как известно, отверг сразу же после свадьбы, что вызвало длительный скандал. История первой жены способна взволновать своей устрашающей краткостью.
Изабелла д'Эно (Isabelle d'Hainaut, применяется также прочтение "Геннегау", 1170 - 1190) была выдана в возрасте десяти лет за пятнадцатилетнего Филиппа. Брак ее устроил ее дядя, граф Фландрии Филипп I Эльзасский (ок. 1136 - 1191), с целью укрепления своего влияния. Брак этот доставил Изабелле сильную неприязнь со стороны матери мужа. В 1184 году король Филипп, рассорившийся с дядей и отцом Изабеллы, предпринял попытку отвергнуть ее под предлогом неплодия. Изабелла была удалена в Санлис, где затем собрался совет, который должен был оформить решение; по сообщению хрониста, в это время Изабелла обходила, молясь о защите, церкви города. Сочувствовавший ей народ вступился за нее, и Филипп взял ее обратно. В 1187 г. Изабелла родила сына Людовика; согласно одному преданию, когда она, беременная, пришла выразить благодарность в собор Парижской Богоматери, в соборе сами собой зажглись четыре лампады. В 1190 г. Изабелла умерла, рожая близнецов, которые также не выжили. Погребена она была также в соборе Парижской Богоматери.
Следующий ниже опус, вдохновленный этими данными, на верность всех деталей не претендует.

Филипп Август и жена Изабелла

Муж зовет решать совет:
До сих пор ребенка нет.

Муж - властитель в той стране,
Хочет суд чинить жене.

Эту думает прогнать,
Чтоб с другой детей зачать.

А жена - пышность бросив, молящей простой,
По церквям его города ходит босой.

"Матерь Божья, нечестных людей отгони!
Знаешь Ты: с королем нас венчали детьми,

Чтоб мой дядя над ним власть сумел удержать...
За кого стать в их споре - не мне рассуждать.

Одинокой, судьбину ненужных деля,
Я останусь, когда не укроешь меня!"

В серости свеча дрожит.
Люд все громче говорит:

"Суд неправ, король наш скор.
По невинной бьет укор.

Оба юны, могут ждать,
Время есть, чтоб ей рожать".

Муж тот ропот услыхал,
За руку жену он брал.

Юноша, перед толпой
Встал он с девочкой-женой.

"Будем звать дитя вдвоем.
Возвращаю вас в мой дом".

Через время - кто чудо узнал, славословь! -
Королева идет к Богородице вновь,

С драгоценным под сердцем. А слухи неслись:
В храм вошла - и светильники сами зажглись.

Столь желанного сына король получил,
Но неплохо бы брат у наследника был...

И вступился бы народ -
Незачем. Опять идет

К Богородице жена -
Свитой в скорби внесена.

Новой ей угрозы нет.
Нет и двадцати ей лет.

Сызнова пришлось рожать,
Чтобы после почивать

В Божьей Матери руках...
Отступил презренья страх.

21.09.2017

Известный исследователь Джонатан Бейт в своей книге "Soul of an Age" ("Душа века") высказывает любопытное мнение насчет характера Просперо из "Бури".
По этому мнению (которое я пересказываю обобщенно) Просперо в ту пору, когда он был герцогом Милана и сосредоточился на своих волшебных книгах, в свете представлений эпохи должен рассматриваться как тиран. Потому что не-тирану следовало бы употреблять свои знания на благо народа. Просперо же от дел правления отстранился и поручил их брату, которому таким образом не было трудно его подвинуть. Впоследствии на острове, в финале пьесы, когда Просперо говорит о Калибане "This thing of darkness I acknowledge mine" он, возможно, косвенно признает, что ранее сам относился к darkness, т.е. к темным силам.
Это мнение я вспомнила, когда недавно читала английское издание "Бури" с комментариями (серия New Cambridge Shakespeare). Другой, более известный упрек в адрес Просперо состоит в том, что он - рабовладелец: угнетает даже бедного Ариэля, не говоря уже о самом бедном Калибане, и даже будущего зятя Фердинанда испытывает тяжелым физическим трудом.
Насчет рабовладения - это замечание я давно знала, а мнение насчет тиранства меня сперва удивило. Вроде бы интерпретация в историко-культурном контексте должна быть полезна, и она, наверное, полезна: указывает, как современники должны были воспринимать персонаж. Но я принадлежу к тем читателям, которым больше нравится допускать отличие индивидуальности от общей тенденции (или того, что считается общей тенденцией). То есть то, что герцог засел за книги и отдалился от политики, могло означать, что его будут воспринимать как тирана, в особенности те, кому это выгодно, но не обязательно означает, что он и есть тиран или что вообще все будут считать его таковым (добрый Гонсало, например, не будет). Я предпочитаю в этом вопросе соглашаться с Мирандой, настаивающей на том, что папа у нее добрый, хотя он и на нее гремит (Миранда, как известно, девушка наивная, но ведь это папа учил ее, что есть добро, а она у него хорошо училась и, значит, может сравнивать учителя и уроки).
Я могу себе позволить спорить с самыми квалифицированными учеными лишь постольку, поскольку каждый увлеченный читатель это может, защищая свое прочтение (хотя должен признавать, что, может быть, оно и неверное). Мне скорее нравится то мнение, что Просперо грубит на острове и угрожает даже Ариэлю, потому что должен наконец-то научиться управлять. До того он был слишком доверчив. Он пережил предательство. Он попал с маленькой дочкой в такие условия, где они могли бы погибнуть, если бы он не установил себя наконец-то хозяином положения в своих и ее интересах. Угрозы для них почти до самого конца пьесы не прекращаются, поскольку несчастный, но коварный Калибан умышляет месть и переворот в островных масштабах. Потому Просперо должен был научиться настаивать на своем. Возможно, если дома в Милане он и сходил за тирана, то больше всего потому, что его хотели ославить таковым. На острове же он просто стал человеком, боровшимся за выживание, но все же остался достойным уважения человеком, как ни трудно это ему. Ему труднее быть добрым, чем мечтательному Гонсало, именно потому, что он знает, какой неожиданной может быть опасность, и как зло устойчиво, но именно поэтому он и более убедителен, чем Гонсало со своим проектом прекрасного переустройства жизни на острове (проект, кстати, Гонсало оглашает в присутствии двух предателей, настоящего и будущего). Просперо должен был на этом острове научиться быть и грозным, и милосердным. Вероятно, научиться быть грозным было теперь слишком легко, но и это было нужно, еще и чтобы знать, что милосердие отличается от попустительства.

Известный исследователь Джонатан Бейт в своей книге "Soul of an Age" ("Душа века") высказывает любопытное мнение насчет характера Просперо из "Бури".
По этому мнению (которое я пересказываю обобщенно) Просперо в ту пору, когда он был герцогом Милана и сосредоточился на своих волшебных книгах, в свете представлений эпохи должен рассматриваться как тиран. Потому что не-тирану следовало бы употреблять свои знания на благо народа. Просперо же от дел правления отстранился и поручил их брату, которому таким образом не было трудно его подвинуть. Впоследствии на острове, в финале пьесы, когда Просперо говорит о Калибане "This thing of darkness I acknowledge mine" он, возможно, косвенно признает, что ранее сам относился к darkness, т.е. к темным силам.
Это мнение я вспомнила, когда недавно читала английское издание "Бури" с комментариями (серия New Cambridge Shakespeare). Другой, более известный упрек в адрес Просперо состоит в том, что он - рабовладелец: угнетает даже бедного Ариэля, не говоря уже о самом бедном Калибане, и даже будущего зятя Фердинанда испытывает тяжелым физическим трудом.
Насчет рабовладения - это замечание я давно знала, а мнение насчет тиранства меня сперва удивило. Вроде бы интерпретация в историко-культурном контексте должна быть полезна, и она, наверное, полезна: указывает, как современники должны были воспринимать персонаж. Но я принадлежу к тем читателям, которым больше нравится допускать отличие индивидуальности от общей тенденции (или того, что считается общей тенденцией). То есть то, что герцог засел за книги и отдалился от политики, могло означать, что его будут воспринимать как тирана, в особенности те, кому это выгодно, но не обязательно означает, что он и есть тиран или что вообще все будут считать его таковым (добрый Гонсало, например, не будет). Я предпочитаю в этом вопросе соглашаться с Мирандой, настаивающей на том, что папа у нее добрый, хотя он и на нее гремит (Миранда, как известно, девушка наивная, но ведь это папа учил ее, что есть добро, а она у него хорошо училась и, значит, может сравнивать учителя и уроки).
Я могу себе позволить спорить с самыми квалифицированными учеными лишь постольку, поскольку каждый увлеченный читатель это может, защищая свое прочтение (хотя должен признавать, что, может быть, оно и неверное). Мне скорее нравится то мнение, что Просперо грубит на острове и угрожает даже Ариэлю, потому что должен наконец-то научиться управлять. До того он был слишком доверчив. Он пережил предательство. Он попал с маленькой дочкой в такие условия, где они могли бы погибнуть, если бы он не установил себя наконец-то хозяином положения в своих и ее интересах. Угрозы для них почти до самого конца пьесы не прекращаются, поскольку несчастный, но коварный Калибан умышляет месть и переворот в островных масштабах. Потому Просперо должен был научиться настаивать на своем. Возможно, если дома в Милане он и сходил за тирана, то больше всего потому, что его хотели ославить таковым. На острове же он просто стал человеком, боровшимся за выживание, но все же остался достойным уважения человеком, как ни трудно это ему. Ему труднее быть добрым, чем мечтательному Гонсало, именно потому, что он знает, какой неожиданной может быть опасность, и как зло устойчиво, но именно поэтому он и более убедителен, чем Гонсало со своим проектом прекрасного переустройства жизни на острове (проект, кстати, Гонсало оглашает в присутствии двух предателей, настоящего и будущего). Просперо должен был на этом острове научиться быть и грозным, и милосердным. Вероятно, научиться быть грозным было теперь слишком легко, но и это было нужно, еще и чтобы знать, что милосердие отличается от попустительства.

Известный исследователь Джонатан Бейт в своей книге "Soul of an Age" ("Душа века") высказывает любопытное мнение насчет характера Просперо из "Бури".
По этому мнению (которое я пересказываю обобщенно) Просперо в ту пору, когда он был герцогом Милана и сосредоточился на своих волшебных книгах, в свете представлений эпохи должен рассматриваться как тиран. Потому что не-тирану следовало бы употреблять свои знания на благо народа. Просперо же от дел правления отстранился и поручил их брату, которому таким образом не было трудно его подвинуть. Впоследствии на острове, в финале пьесы, когда Просперо говорит о Калибане "This thing of darkness I acknowledge mine" он, возможно, косвенно признает, что ранее сам относился к darkness, т.е. к темным силам.
Это мнение я вспомнила, когда недавно читала английское издание "Бури" с комментариями (серия New Cambridge Shakespeare). Другой, более известный упрек в адрес Просперо состоит в том, что он - рабовладелец: угнетает даже бедного Ариэля, не говоря уже о самом бедном Калибане, и даже будущего зятя Фердинанда испытывает тяжелым физическим трудом.
Насчет рабовладения - это замечание я давно знала, а мнение насчет тиранства меня сперва удивило. Вроде бы интерпретация в историко-культурном контексте должна быть полезна, и она, наверное, полезна: указывает, как современники должны были воспринимать персонаж. Но я принадлежу к тем читателям, которым больше нравится допускать отличие индивидуальности от общей тенденции (или того, что считается общей тенденцией). То есть то, что герцог засел за книги и отдалился от политики, могло означать, что его будут воспринимать как тирана, в особенности те, кому это выгодно, но не обязательно означает, что он и есть тиран или что вообще все будут считать его таковым (добрый Гонсало, например, не будет). Я предпочитаю в этом вопросе соглашаться с Мирандой, настаивающей на том, что папа у нее добрый, хотя он и на нее гремит (Миранда, как известно, девушка наивная, но ведь это папа учил ее, что есть добро, а она у него хорошо училась и, значит, может сравнивать учителя и уроки).
Я могу себе позволить спорить с самыми квалифицированными учеными лишь постольку, поскольку каждый увлеченный читатель это может, защищая свое прочтение (хотя должен признавать, что, может быть, оно и неверное). Мне скорее нравится то мнение, что Просперо грубит на острове и угрожает даже Ариэлю, потому что должен наконец-то научиться управлять. До того он был слишком доверчив. Он пережил предательство. Он попал с маленькой дочкой в такие условия, где они могли бы погибнуть, если бы он не установил себя наконец-то хозяином положения в своих и ее интересах. Угрозы для них почти до самого конца пьесы не прекращаются, поскольку несчастный, но коварный Калибан умышляет месть и переворот в островных масштабах. Потому Просперо должен был научиться настаивать на своем. Возможно, если дома в Милане он и сходил за тирана, то больше всего потому, что его хотели ославить таковым. На острове же он просто стал человеком, боровшимся за выживание, но все же остался достойным уважения человеком, как ни трудно это ему. Ему труднее быть добрым, чем мечтательному Гонсало, именно потому, что он знает, какой неожиданной может быть опасность, и как зло устойчиво, но именно поэтому он и более убедителен, чем Гонсало со своим проектом прекрасного переустройства жизни на острове (проект, кстати, Гонсало оглашает в присутствии двух предателей, настоящего и будущего). Просперо должен был на этом острове научиться быть и грозным, и милосердным. Вероятно, научиться быть грозным было теперь слишком легко, но и это было нужно, еще и чтобы знать, что милосердие отличается от попустительства.

"Королю, нашему государю.
Бедный ваш вассал Роберт Ганторп, слуга и возчик некоего Роберта Хокина из Лондона, смиренно извещает в своем прошении, что повозка, которой ваш означенный проситель управлял, была нагружена двумя бочонками вашего эля, которые должны были быть доставлены в Лондонский Тауэр для потребления вашим благородным двором и, как раз тогда, когда ваш означенный поставщик двигался с означенной повозкой, должным образом нагруженной, [около Тауэра]...лошади, которые запряжены были в означенную повозку, понесли, по причине великого страха, который они испытали из-за шума, производимого львами [в зверинце Тауэра], и означенная повозка перевернулась, и означенные бочонки разлились и весь эль был утрачен, так что означенный ваш бедный проситель, если только он не получит вашей милости и поддержки...будет принужден платить за означенный эль...и, так как он только бедный работник, который должен зарабатывать себе на жизнь, и уплатить ему нечем...за означенный эль... [без] вашей обильной милостыни, [он просит короля] простить ему неисправность и растрату означенных двух бочонков эля, утраченных таким образом, и повелеть его чиновникам освободить от долга и его, и его господина, не...причинив вреда...[его] телу или имуществу по причине утраты означенного эля, принимая во внимание, что иначе ваш означенный проситель навсегда останется без пристанища, и да будет это [исполнено] для Господа и как дело милосердия".

Подписано: "Король даровал".

"Королю, нашему государю.
Бедный ваш вассал Роберт Ганторп, слуга и возчик некоего Роберта Хокина из Лондона, смиренно извещает в своем прошении, что повозка, которой ваш означенный проситель управлял, была нагружена двумя бочонками вашего эля, которые должны были быть доставлены в Лондонский Тауэр для потребления вашим благородным двором и, как раз тогда, когда ваш означенный поставщик двигался с означенной повозкой, должным образом нагруженной, [около Тауэра]...лошади, которые запряжены были в означенную повозку, понесли, по причине великого страха, который они испытали из-за шума, производимого львами [в зверинце Тауэра], и означенная повозка перевернулась, и означенные бочонки разлились и весь эль был утрачен, так что означенный ваш бедный проситель, если только он не получит вашей милости и поддержки...будет принужден платить за означенный эль...и, так как он только бедный работник, который должен зарабатывать себе на жизнь, и уплатить ему нечем...за означенный эль... [без] вашей обильной милостыни, [он просит короля] простить ему неисправность и растрату означенных двух бочонков эля, утраченных таким образом, и повелеть его чиновникам освободить от долга и его, и его господина, не...причинив вреда...[его] телу или имуществу по причине утраты означенного эля, принимая во внимание, что иначе ваш означенный проситель навсегда останется без пристанища, и да будет это [исполнено] для Господа и как дело милосердия".

Подписано: "Король даровал".

Книга прочитана в связи с моими историко-литературными интересами. У нее две цели - заявленная и косвенная. Заявленная - показать личное участие короля в государственном управлении и проявления его как человека во всех главных сферах деятельности, принятых для властителей в начале XV века. Здесь исторического материала много, так как рассматривается монарх, который стремился активно управлять, даже и при том, что, будучи завоевателем, в своем королевстве он долго отсутствовал: в этой книге освещено видение Генрихом его роли правителя и в Англии, и на занятых территориях во Франции. Другая цель, по-видимому, главная: полемика с известной книгой Яна Мортимера "1415: год славы Генриха V" (Mortimer I.,"1415: Henry V’s Year of Glory"). Одна из заключительных глав книги Я. Мортимера посвящена очерку характера Генриха, и обобщение в очерке строится главным образом на дурных чертах и подлежащих осуждению поступках. Дело даже не в самом Генрихе, а в том, что его некогда назвали "величайшим человеком, когда-либо управлявшим Англией" (вероятно, имея в виду только правителей-мужчин). Оценка эта сделалась популярной, а Я. Мортимер в своей упомянутой работе, напротив, высказывает то мнение, что говорить лучше не о величии правителей, а об их больших или меньших недостатках; у рассматриваемого Генриха недостатков можно назвать все же немало.
М. Вейл в своей книге старается "отмазать" героя, которого он признает "замечательной личностью " (remarkable individual), от громящей характеристики со стороны Я. Мортимера и других преимущественно осуждающих авторов. Делает он это так: показывает те положительные черты и проявления, которые могли бы уравновесить названные недостатки, - или же хотя бы расширить представление о человеке и политике - и борется по мере сил со стереотипом короля Генриха V как "прежде всего воина". Главным материалом для этого исследования служат, по признанию автора, не хроники, а такие документы, как переписка и завещания, - то есть те, где можно услышать голос. Этим же поясняется и выбор названия книги: для Генриха, как можно судить, опять же, по его высказываниям в переписке и инструкциях подчиненным, важно было состояние его совести. Другое дело, что то, что было правильным для него, не всегда является таким для других эпох и для исследователей.
В книге довольно мало войны - почти все, что касается авторского взгляда на деятельность Генриха как воина, сведено к эпилогу. Но при этом книга лишена и антивоенного пафоса: генрихов проект "ланкастерской двойной монархии" рассматривается автором как такой, который оказался неосуществимым, но не считался неосуществимым с самого начала. Начинается книга с описания участия короля в делах гражданской администрации и правовой защиты: Генрих лично рассматривает жалобы подданных либо влияет на рассмотрение жалоб по другой процедуре. Это вид деятельности, ожидаемый от средневекового монарха - один из способов его общения с подданными, но в данном случае к этой деятельности монарх не относился формально. Автор приводит инструкцию короля, из которой следует: для того было важным, чтобы в справедливости не отказывали беднякам. Так именно исторический, а не литературный Генрих получает шансы расположить к себе читателя этой книги. Затем речь идет о том, как личный пример короля способствовал расширению использования английского языка в официальной сфере, как Генрих участвовал в делах церкви - будучи и верующим, и политиком, - как осуществлялась его дипломатия (что особенно интересно для меня), в частности, его отношения с Сигизмундом Люксембургским, как воинственный король Англии поддерживал "мирные искусства" (правда, в значительный мере в качестве способа украшения двора, что объяснимо) и, наконец, что о личности короля говорят составленные им завещания.
Генрих в книге получается сравнительно тихим и даже (по складу характера, не по преобладающей своей политике) не очень воинственным. Автор полагает, что его герой мог бы выбрать для себя должность аббата и поддерживает атрибуцию Генриху двух произведений в жанре духовной музыки. Рассматривая религиозную политику короля, автор различает отношение верующего и поведение монарха. Как верующий, Генрих всячески поддерживал людей церкви и религиозные общины строгого устава, но как король он настаивал на своем контроле над церковными делами, не желая поступаться этим контролем папам, и, хотя работал над преодолением "западной схизмы", понял бы мнение Генриха II - как и, возможно, Генриха VIII. Когда доходит до такой неудобной темы, как борьба королевской власти с лоллардами, автор этой книги полагает, что жестокость Генриха на этом направлении политики преувеличена другими комментаторами.
М. Вейл полемизирует заметно и со знаменитым шекспировским образом Генриха ("Тогда

Книга прочитана в связи с моими историко-литературными интересами. У нее две цели - заявленная и косвенная. Заявленная - показать личное участие короля в государственном управлении и проявления его как человека во всех главных сферах деятельности, принятых для властителей в начале XV века. Здесь исторического материала много, так как рассматривается монарх, который стремился активно управлять, даже и при том, что, будучи завоевателем, в своем королевстве он долго отсутствовал: в этой книге освещено видение Генрихом его роли правителя и в Англии, и на занятых территориях во Франции. Другая цель, по-видимому, главная: полемика с известной книгой Яна Мортимера "1415: год славы Генриха V" (Mortimer I.,"1415: Henry V’s Year of Glory"). Одна из заключительных глав книги Я. Мортимера посвящена очерку характера Генриха, и обобщение в очерке строится главным образом на дурных чертах и подлежащих осуждению поступках. Дело даже не в самом Генрихе, а в том, что его некогда назвали "величайшим человеком, когда-либо управлявшим Англией" (вероятно, имея в виду только правителей-мужчин). Оценка эта сделалась популярной, а Я. Мортимер в своей упомянутой работе, напротив, высказывает то мнение, что говорить лучше не о величии правителей, а об их больших или меньших недостатках; у рассматриваемого Генриха недостатков можно назвать все же немало.
М. Вейл в своей книге старается "отмазать" героя, которого он признает "замечательной личностью " (remarkable individual), от громящей характеристики со стороны Я. Мортимера и других преимущественно осуждающих авторов. Делает он это так: показывает те положительные черты и проявления, которые могли бы уравновесить названные недостатки, - или же хотя бы расширить представление о человеке и политике - и борется по мере сил со стереотипом короля Генриха V как "прежде всего воина". Главным материалом для этого исследования служат, по признанию автора, не хроники, а такие документы, как переписка и завещания, - то есть те, где можно услышать голос. Этим же поясняется и выбор названия книги: для Генриха, как можно судить, опять же, по его высказываниям в переписке и инструкциях подчиненным, важно было состояние его совести. Другое дело, что то, что было правильным для него, не всегда является таким для других эпох и для исследователей.
В книге довольно мало войны - почти все, что касается авторского взгляда на деятельность Генриха как воина, сведено к эпилогу. Но при этом книга лишена и антивоенного пафоса: генрихов проект "ланкастерской двойной монархии" рассматривается автором как такой, который оказался неосуществимым, но не считался неосуществимым с самого начала. Начинается книга с описания участия короля в делах гражданской администрации и правовой защиты: Генрих лично рассматривает жалобы подданных либо влияет на рассмотрение жалоб по другой процедуре. Это вид деятельности, ожидаемый от средневекового монарха - один из способов его общения с подданными, но в данном случае к этой деятельности монарх не относился формально. Автор приводит инструкцию короля, из которой следует: для того было важным, чтобы в справедливости не отказывали беднякам. Так именно исторический, а не литературный Генрих получает шансы расположить к себе читателя этой книги. Затем речь идет о том, как личный пример короля способствовал расширению использования английского языка в официальной сфере, как Генрих участвовал в делах церкви - будучи и верующим, и политиком, - как осуществлялась его дипломатия (что особенно интересно для меня), в частности, его отношения с Сигизмундом Люксембургским, как воинственный король Англии поддерживал "мирные искусства" (правда, в значительный мере в качестве способа украшения двора, что объяснимо) и, наконец, что о личности короля говорят составленные им завещания.
Генрих в книге получается сравнительно тихим и даже (по складу характера, не по преобладающей своей политике) не очень воинственным. Автор полагает, что его герой мог бы выбрать для себя должность аббата и поддерживает атрибуцию Генриху двух произведений в жанре духовной музыки. Рассматривая религиозную политику короля, автор различает отношение верующего и поведение монарха. Как верующий, Генрих всячески поддерживал людей церкви и религиозные общины строгого устава, но как король он настаивал на своем контроле над церковными делами, не желая поступаться этим контролем папам, и, хотя работал над преодолением "западной схизмы", понял бы мнение Генриха II - как и, возможно, Генриха VIII. Когда доходит до такой неудобной темы, как борьба королевской власти с лоллардами, автор этой книги полагает, что жестокость Генриха на этом направлении политики преувеличена другими комментаторами.
М. Вейл полемизирует заметно и со знаменитым шекспировским образом Генриха ("Тогда