Эта миниатюра из французского манускрипта, представляющего собой перевод произведения итальянского автора Джованни Боккаччо "О знаменитых женщинах", написанного в 1374 году. Сам манускрипт был подарен Филиппу Смелому, герцогу Бургундскому, в Новый 1403 год итальянским торговцем по имени Жак Рапонди и хранится сейчас в Национальной библиотеке в Париже.

Миниатюра открывает текст, посвященный Гайе Цецилии, жене римского царя Тарквиния Старшего. В трудах нескольких римских летописцев Гайя Цецилия упоминается, как образец женской добродетели, искусная хозяйка. Особо отмечалось её искусство прядения и ткачества. Говорят, что она придумала особую тунику - recta, традиционно надеваемую римскими невестами. Плиний Старший, живший через шестьсот лет после Гайи, сообщает, что её веретено и прялка хранились в храме Санка, где стояла бронзовая статуя королевы.
Боккаччо в своем произведении приводит Гайю Цецилию в качестве образца бережливости и простого образа жизни римской старины.
На миниатюре все женщины одеты по моде Средневековья, хотя Гайя жила в начале VI века до н. э. Глядя на это изображение, можно получить представление о средневековом ткацком производстве. Миниатюрист тщательно изобразил различные этапы производства ткани: сначала шерсть расчесывают специальными гребнями, затем прядут. Гайя ткет полотно на ткацком станке.
Производство шерстяных тканей играло огромную роль в средневековой жизни. Итальянские торговцы, такие, как Жак Рапонди, процветали благодаря продаже тканей, произведенных в итальянских городах наподобие Флоренции или его родной Лукки, аристократам Северной Европы.
Эта шпалера была изготовлена в Страсбурге, Верхний Рейн, Германия в 1490-1500 годах. Она соткана из шерстяных, льняных и металлических нитей в технике гладкого плетения с добавлением узла "Гиордес" (или симметричного узла) в одежде персонажей и волосах Соломона. Именно широкое использование этого узла считается характерным для страсбургских мастерских. Характерен и выбор библейского сюжета для шпалеры, а именно визит царицы Савской к царю Соломону, описанный в Ветхом Завете.
Сцена встречи происходит в прекрасном саду, окружённом скалами, вдалеке виднеется крепость. Роскошная одежда соответствует моде XV века.
Золотошвейная мастерская при Успенском подворье Оптиной пустыни
Церковное шитье, как и иконопись, есть творчество литургическое. Это особый путь, и цель этого пути — единение с Богом, обретение духовной целостности и гармонии.
Русское лицевое шитье пришло к нам из Византии во времена принятия христианства. История его зарождения уходит в глубину веков.Древняя Русь, издавна связанная с Византией дипломатическими и торговыми договорами, была одним из мест, куда в течении истории поступали из Византии памятники ее искусства.
Шитые золотом византийские ткани, или «паволоки», были известны на Руси еще в дохристианские времена. И впоследствии летописи нередко отмечали богатые, шитые золотом одежды, церковные завесы, воздухи, пелены, саккосы и другие одеяния духовенства, привозимые из Царьграда.
[359x44]Закончен ещё один гобелен - итог четырёхлетних "непосильных трудов". Насчёт непосильных - это, конечно же шутка. Делался он в свободное время под настроение. Рама для работы настолько "прижилась" в комнате, что сейчас без неё как-то пусто. Размеры полотна 84,5 Х 114,5 см, изготовлен из полушерстяных ниток. Вот что получилось:
Отдельные детали:
Альбрехт Дюрер, "Святой Иероним".1521 г.
Святому Иерониму посвящено огромное количество живописных произведений. Некоторые художники, например Караваджо, Рибера, Дюрер, Беллини, писали его не один раз. Живописцев привлекали сила духа этого человека, его суровый аскетизм и неутолимая тяга к богопознанию. Святой Иероним (урожденный Евсевий Софроний Иероним) считается одним из четырех латинских докторов Церкви наряду с Августином Блаженным, Амвросием и папой Григорием I. Главное деяние святого Иеронима - перевод на латынь еврейского и греческого текстов Ветхого завета и редакция Нового завета. Созданный Иеронимом латинский вариант Библии, названный Вульгата, до сих пор является каноническим.
Фигура, открывающая каждую часть, не сохранилась.
Верхний ряд.
Два первых гобелена отсутствуют. Первый гобелен иллюстрировал слова Откровения о Всаднике на белом коне, топчущем точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя.
На втором полотне был изображен сюжет о птицах, созванных Ангелом, чтобы пожрать трупы на поле битвы.
И вот Иоанн видит зверя с многочисленным воинством царей земных, собранных, чтобы сразиться с Сидящим на белом коне и с воинством Его.
Пятая часть сохранилась не полностью, особенно пострадал нижний ряд. Открывает ее большая фигура человека.
Верхний ряд.
Приближается финал. Иоанну явлено новое знамение, "великое и чудное: семь Ангелов, имеющих семь последних язв, которыми оканчивалась ярость Божия." (Откр. 15:1). Ангелы облачены в одеяния духовенства иерусалимского Храма: белые льняные одежды с золотыми поясами. "И одно из четырех животных дало семи Ангелам семь золотых чаш, наполненных гневом Бога, живущего во веки веков." (Откр. 15:7).
Фигура под балдахином, открывавшая вторую часть, утеряна. От шпалеры, иллюстрировавшей слова Откровения о четырех ветрах, сохранилась лишь часть. На следующей шпалере изображены люди в белых одеждах, стоящие перед престолом. Это мученики, а пальмовые ветви в руках символизируют триумф их праведности. Ткачи почему-то решили сделать их одежды разноцветными.
"Анжерский Апокалипсис" - это самая большая серия средневековых шпалер, дошедших до наших дней. В настоящее время он состоит из 65 сцен, его протяженность - 104 метра, высота двух рядов около 6 метров. Общая площадь коврового покрытия - 775 кв. метров. Но, конечно, он вызывает интерес не только своими размерами. Это не просто иллюстрация к созданному около 98 года н. э. Откровению Иоанна Богослова, но и прекрасный исторический документ.
Заказал эту серию шпалер в 1373 году Людовик I, герцог Анжуйский. Эскизы для будущего гобелена поручили сделать придворному живописцу французского короля Карла V Жану де Брюгге. Возможно, де Брюгге не читал сам текст Иоанна Богослова, а вдохновился миниатюрами из манускриптов англо-норманского цикла.
Не сохранилось никаких документальных источников, почему был выбран именно этот сюжет. Вероятно, это было отражение бед того времени: война между Англией и Францией, позже названная столетней, была в разгаре, и англичане заняли значительную часть Франции. Чума выкосила около трети населения, затем наступил голод. Народные бунты вспыхивали то тут, то там. В сознании средневекового человека все эти бедствия складывались в картину конца света.
Эскизы были увеличены до макетов, и ткачи приступили к работе. Изготавливались шпалеры в Париже, в мастерских придворного ткача Карла V Николя Батая. Они сотканы из шелка и шерсти, окрашенных натуральными красителями - индиго, желтоцвет, кармин, корень марены. Уникальность этого гобелена состоит и в том, что его обратная сторона полностью идентична внешней - все концы ниток спрятаны. Над шпалерами трудились более тридцати человек под руководством мастера Робера Пуансона, и в 1382 году работа была завершена.
Серия состояла из семи частей по четырнадцать шпалер - семь с красным фоном и семь с синим, расположенных в два ряда. Большая фигура сидящего под готическим балдахином благородного человека (Иоанн Богослов?) открывала каждую часть. Вверху располагалась полоса с изображением неба и ангелов, внизу полоса земли с вытканной на ней растительностью. Между рядами помещался текст из святого Иоанна, который не дошел до нас.
Будущий святой родился около 589 года недалеко от Льежа, в богатой и знатной франкской семье, и был назван Алловином. Его отец, граф Пипин Ланденский, был майордомом Австразии и одним из опекунов Дагоберта I. Его мать, Итта (Ида) Нейвельская, происходила из аристократической семьи, давшей многочисленных святых Римско-Католической Церкви, политических и общественных деятелей франкского королевства. Впоследствии сама она также была признана святой. Родители Баво рьяно содействовали распространению христианской веры в своих землях, что в то время было очень непросто.
Но их сын Алловин сначала совсем не походил на святого. Согласно житию, в молодости он имел дикий нрав, был эгоистичен и жесток, с легкостью продавал своих слуг местной знати в качестве рабов. Юноша проводил свою жизнь в соколиной охоте и всяческих увеселениях.
Молодой граф выгодно женился на дочери графа Адилио, и спустя время у супругов родилась дочь Адельтруда. Однако, счастье было недолгим. Жена Алловина умерла, горе и тоска стали его спутниками. И в это время он услышал проповеди бенедиктинского монаха, миссионера Аманда. Эти проповеди перевернули душу грешника. Он осознал , как бессмысленно проживал отпущенные ему годы. Граф Алловин отказался от титула, принял имя Баво (это его семейное прозвище, означающее "малыш"), разделил свои владения и раздал имущество бедным, оставив дочери небольшой участок земли с домовладением.
Master of the Brunswick "Святой Баво", 1490 год
Хуберт и Ян ван Эйки - нидерландские живописцы первой половины XV века, основатели ранней нидерландской живописи. Их творчество относят к эпохе раннего Возрождения, хотя во многом оно ещё остается средневековым. Современники считали работы Яна ван Эйка «новым искусством». А вот факт существования у Яна ван Эйка брата Хуберта уже долгое время подвергается сомнению. Высказываются предположения, что это был вовсе не брат знаменитого художника.Есть даже версия, что такого человека не существовало. Тем не менее в городе Маасейк установлен памятник двум братьям ван Эйкам.
Памятник братьям ван Эйкам в городе Маасейк
|
Хуберт ван Эйк (гравюра Edme de Boulonois) |
Хуберт был старшим братом Яна, а также Маргарет и Ламберта (тоже художников). В настоящее время не сохранилось ни одного произведения, про которое можно с уверенностью сказать, что это работа Хуберта ван Эйка.
Предполагается, что братья родились в городе Маасейк (т.е. Эйк на реке Маас) в Северных Нидерландах (сейчас бельгийская провинция Лимбург) в семье мелких дворян. Год рождения Хуберта - около 1370 года, Ян родился между 1385 и 1390 годами. О ранних годах братьев ничего не известно, но в книгах 1560-х годов упоминается, что Яна обучал живописи его старший брат Хуберт. Какое образование они получили, тоже не ясно, но, судя по отзывам современников, Ян ван Эйк был литературно образован, читал классиков, занимался изучением геометрии. И на картинах художника встречаются надписи на французском, латинском, греческом, фламандском (родном для ван Эйка) и на иврите. Знание языков, символика и образы картин, показывают человека с пытливым, острым умом и хорошим образованием.
Основываясь на том, что имя Хуберт было не очень распространено, исследователи предполагают, что именно Хуберт ван Эйк упоминается как "Magister Hubertus, pictor" (Мастер Хуберт, художник), получивший в1409 году плату за выполнение заказа для церкви Пресвятой Богородицы в Тонгерене. Он, вероятно, и Master Hubert, чью картину завещал Ян де Виш ван дер Капелле своей дочери, монахине бенедиктинского монастыря возле Гревелингена. Однако, его имя не появляется в записях гильдий и завещание не включает ни одного ребенка. Предполагают, что около 1420 года Хуберт поселился в Генте. Примерно в это время художник начал работу над своим единственным выжившим произведением - алтарем для собора в Генте, известным сейчас под названием "Гентский алтарь". Однако эта работа была закончена Яном ван Эйком лишь в 1432 году, спустя шесть лет после смерти Хуберта. Так что сложно говорить, в какой степени это работа старшего брата. Надпись на раме, обнаруженная в начале XIX века на латинском языке, на основании которой искусствоведы и сделали важные заключения об авторах алтаря, гласила: "Хуберт ван Эйк, величайший художник, что когда либо жил, начал эту работу, которую Ян, его брат, второй только в мастерстве, имел счастье продолжать" Неизвестно, насколько достоверна эта запись.. Некоторые исследователи рассматривают ее в качестве сверхщедрой братской дани.
Гентский алтарь в закрытом виде
Портреты занимают в творчестве Яна ван Эйка особое место. По сути, именно ван Эйк наряду с Робером Кампеном, Рогиром ван дер Вейденом превратили портрет в самостоятельный жанр. До этого портрет был неотъемлемой частью религиозных произведений, как, например, портреты донаторов. Работы мастеров ранней нидерландской живописи "отличаются большей (в сравнении с итальянским портретом) духовной заостренностью, предметной точностью изображения... Герой их портретов нередко предстает как неотделимая частица мироздания, органически включённая в его бесконечно сложную систему."
Портреты работы Яна ван Эйка невелики по размерам и выполнены маслом на деревянной доске. Их отличает строгая простота и отточенность средств. Внешние черты человека переданы очень тщательно, можно сказать, с беспощадной реалистичностью. Его герои погружены в себя, полны достоинства. По словам исследователей, Эйк первым попытался открыть окно во внутренний мир своих героев.
Один из ранних сохранившихся портретов работы ван Эйка - "Портрет мужчины в голубом шапероне". Эта небольшая картина (22,5 см х 16,6 см с рамой) была создана около 1430 года. Человек изображен на темном фоне, его фигура повернута в три четверти и вписана в узкое пространство, что характерно для стиля художника. Лицо модели резко освещено слева, что дает поразительную игру света и тени, привлекая взгляд зрителя. Следует также отметить реализм и ювелирную точность в изображении мелких деталей внешности. Мужчина на портрете изображен с одно- или двухдневной щетиной, выписанной очень тщательно.
Живописцы того периода не давали названий своим произведениям, и личность изображенного на портрете мужчины остается неизвестной. Так как он держит в руках кольцо, предполагали, что это портрет ювелира. Недавно появилась версия, что кольцо - это символ обручения. Небольшие размеры картины подтверждают это предположение - портрет можно было отправить с предложением о браке невесте и её семье.
В левом верхнем углу виден знак, которым подписывал свои картины Альбрехт Дюрер. Но было установлено, что знак был нарисован позднее. Кем и с какой целью - не установлено.
"Портрет мужчины в голубом шапероне"
Картина «Мадонна канцлера Ролена» или Отенский алтарь была создана Яном ван Эйком в 1435 году по заказу Николаса Ролена, канцлера герцогства Бургундия при Филиппе Добром. Он заказал эту работу для свой приходской церкви Нотр-Дам-дю-Шатель в Отёне.
А это песня на ту же тему. Канцлер Ги (Майя Котовская), "Мадонна канцлера Ролена":
Пятнадцатая художественная выставка Товарищества передвижников была открыта в Петербурге 25 февраля 1887 года. На выставке экспонировались картины В. И. Сурикова, В. Д. Поленова, В. Е. Маковского, И. Е. Репина, М. К. Клодта, Н. В. Неврева, Н. С. Матвеева и других. Знаменитый художественный критик Владимир Васильевич Стасов, активно поддерживавший движение передвижников, с восторгом встретил эту выставку. В "Новостях и биржевой газете" от 1 марта 1887 года была опубликована его статья "Выставка передвижников", где описывались наиболее значимые, на взгляд критика, работы. (Полностью статью можно прочитать здесь).
Особое внимание Стасов уделил полотну Сурикова "Боярыня Морозова":
"Кто между членами Товарищества сделал громадный шаг вперед -- это Суриков. Он выступил вдруг каким-то преображенным, сильно выросшим художником. Его нынешний шаг вперед напомнил мне тот шаг, какой несколько лет тому назад сделал Куинджи, когда выставил свою "Ночь на Днепре". Это было целое откровение, это было что-то вроде завесы, приподнятой над углом русского искусства. Суриков создал теперь такую картину, которая, по-моему, есть первая из всех наших картин на сюжеты из русской истории. Выше и дальше этой картины и наше искусство, то, которое берет задачей изображение старой русской истории, не ходило еще. При первом взгляде на эту картину я был поражен до глубины души. Такое впечатление производили на меня очень немногие, лишь самые редкие русские картины. Сила правды, сила историчности, которыми дышит новая картина Сурикова, поразительны."
Суриков Василий Иванович "Боярыня Морозова"
"Со своею нынешнею картиной "Боярыня Морозова" Суриков идет именно по этой верной и глубоко правдивой дороге. Все, к чему стремился в последние годы жизни Перов и чего не достигал в своих картинах: "Никита Пустосвят и "Пугачевцы", -- то теперь осуществилось у Сурикова. Русская история, русский XVII век так и живут, так и дышат у него в картине. Глядишь на картину и чувствуешь себя перенесенным в тогдашнюю Москву, еще полудеревню, но сияющую стройными церквами; чувствуешь себя среди тогдашнего люда, среди тогдашних насущных, жгучих интересов. Вся эта толпа, движущаяся перед нашими глазами, наполнена тогдашними делами, тогдашними волнениями. Все московское население высыпало из своих домов, на сугробы снега, навалившиеся горами на улицы. И молодые, и старые, и богатые, и бедные, и знатные аристократы, и темная чернь, все это повыскакало из домов и толпится на улице, на ступеньках церкви, на заборах. Грозная,, всех захватывающая сцена совершается в эту минуту в Москве. Важную госпожу, знаменитую, всему городу известную боярыню Морозову, везут на пытку, на страшные истязания, в подземную тюрьму, где ей суждено без вести пропасть и умереть; но наперед надо, чтобы вся Москва ее повидала, поглумилась и покуражилась над нею, дала бы ей хорошенько испытать, что такое народная ненависть и расправа. Морозова должна быть всей Москвой опозорена и оплевана. Вот для этого боярыню и посадили в розвальни и возят по всей Москве. Впереди идет взвод стрельцов, другие стрельцы идут по сторонам, в своих красных кафтанах, с секирами на плечах. Но чего желали, на что надеялись враги, стоящие у власти, того не случилось. Не вся Москва, не весь народ согласился позорить Морозову и глумиться над нею. Только самая тупая, неразумная, грубая, полуживотная чернь, еще не способная что-нибудь понимать, да аристократия тогдашняя -- бояре в золоте и галунах, да попы темные хохочут и радуются, когда мимо них проезжает, на своих страшных розвальнях, несчастная женщина. Масса народная, все "униженные и оскорбленные", все малые и ничтожные, смотрят на свою боярыню с потрясенной душой, с глубокой симпатией. Они знают только одно: какая она была добрая и чудесная, какая она была до всех милостивая, и как она сокрушалась о народных нуждах, и как она стояла за старую жизнь, за старые отцовские предания, всем дорогие и любезные. И вот они стоят все, по дороге, где едут розвальни, выразив на лице глубокое чувство любви и сострадания. Тут встретились и смешались в густой толпе и сестра Морозовой, княгиня Ухтомская, в дорогих уборах XVII века, вся в бархате, драгоценных мехах, жемчугах, шелке, и богатые посадские женщины, в шитых шапочках и платках, штофных сарафанах, -- но еще больше тут монахинь, монахов, служек, юродивых, нищих, мужиков и баб, тайно или явно стоящих за старую жизнь и за старую веру. Даже маленькие мальчишки, и те не все -- равнодушные зеваки, взобравшиеся на забор и оттуда рассматривающие спектакль, не все они также злобные
Первая передвижная выставка Товарищества открылась в Петербурге в залах Академии художеств 29 ноября 1871 года и вызвала огромный интерес у публики. Это было новое, небывалое явление, "выход в свет" первого в России вольного творческого содружества. И, конечно, критик Владимир Васильевич Стасов, горячо приветствовавший создание сначала «Артели», а затем Товарищества передвижников, не мог не осветить это событие. В газете "С.-Петербургские ведомости" была опубликована его статья "Передвижная выставка 1871 года". (Полный текст здесь). Вот выдержки из этой статьи.
"Общая статистика передвижной выставки следующая. Всех картин и рисунков -- сорок шесть; из них прислано: семью московскими художниками -- шестнадцать; восемью петербургскими художниками -- тридцать. Систематически же разделяются эти произведения так: пейзажей и видов -- двадцать четыре; портретов -- двенадцать; сочинений на сюжеты из жизни -- десять. Из сорока шести картин и рисунков до начала выставки куплено уже двадцать. Сверх того, одно скульптурное произведение."
"Теперь обратимся к самой выставке, так как нам, петербуржцам, выпала доля первым видеть первую выставку Товарищества.
Выставка поразительна не по одному только прекрасному своему намерению -- она тоже поразительна и по прекрасному осуществлению его. Почему? -- Потому что теперешнее поколение художников другое. Это люди с таким же талантом, что и прежде, но только голова у них другая. "
"Между всеми теми, чьи картины появились нынче на выставке, выше всех стоят: петербургский профессор г. Ге и московский -- г. Перов. Оба уже давно известны у нас, обоих уже давно считают славою русского искусства, но никогда еще они не создавали произведений, равных тем, какие создали теперь, не взирая на свой профессорский чин. Талант их только теперь достиг высшего своего полета и зрелости...
Картина г. Ге представляет сцену из жизни Петра I: он допрашивает в Петергофе, в маленьком дворце своем Монплезире, сына своего, царевича Алексея, вороченного из бегства его в Австрию и Неаполь. Грозный царь, уже начинающий седеть, сидит у стола, на котором лежат письма, уличающие царевича в его интригах и изменнических сношениях. Перед ним стоит сын его, притворно или искренно кающийся, -- длинный и тощий, настоящая фигура тупого, узкоголового дьячка, -- несмотря на его черный бархатный богатый наряд. Отец и сын одни, -- никого больше в этой низкой комнате, с холодным мраморным полом и голландскими картинами по стенам. Но какая драма тут совершается! Точно две крайние противоположности людские сошлись с разных концов мира. Один -- это сама энергия, непреклонная и могучая воля, великан-красавец в Преображенском кафтане и высоких военных сапогах -- весь волнующийся и поворотивший свою чудесную, разгоревшуюся голову к этому сыну, этому неразумному, этому врагу, вздумавшему стать ему на дороге. Гнев, упрек, презрение -- все тут горит во взгляде у него, и под этим взглядом словно поникла и упала бесцветная голова молодого преступника, не смеющего глядеть прямо на грозного судию. Он ничтожен, он презренен, он гадок в своей бледности и старообрядческой трусости. Как все это написано, как все это представлено -- нельзя довольно надивиться. Еще ни одна из прежних картин г. Ге не носила такой печати зрелости и мастерства, как эта. Сила и колоритность письма даже в таких мелочах, как, например, разноцветный ковер на столе, простота и необыкновенная правда каждой подробности, начиная от головы Петра -- истинного chef d'oeuvr'a в каждом штрихе и до его пыльных сапогов и кафтана, делают эту картину одною из русских драгоценностей, наравне с лучшими историческими картинами нового западного искусства. "Кромвель", или "Елизавета английская", или "Жанна Грей" Делароша -- не выше этой картины.
Ге Николай Николаевич "Петр 1 допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе"
В июле 2014 года отмечалось 700 лет со дня рождения преподобного Сергия Радонежского, чье имя знакомо большинству россиян. Сергий почитается Русской православной церковью в лике святых как преподобный и считается величайшим подвижником земли Русской. Это исключительно яркая историческая личность , и неудивительно, что многие художники обращались и обращаются к его образу.
Наверное, самые известные работы, посвященные Сергию, принадлежат художнику Михаилу Васильевичу Нестерову. За свою долгую творческую жизнь он создал цикл произведений, посвященных жизни и деяниям святого. Сам художник говорил об этом: "Я не писал и не хотел писать историю в красках. Я писал жизнь хорошего русского человека XIV века, чуткого к природе и ее красоте, по-своему любившего родину и по-своему стремившегося к правде. Я передаю легенду, сложенную в давние годы родным моим народом о людях, которых он отметил любовью и памятью". Первым произведением цикла стала картина "Видение отрока Варфоломея", написанная в 1889-1890 годах.
М. В. Нестеров. "Видение отрока Варфоломея"