ДОМ У ДОРОГИ
Распускались такие цветы, что хотелось плакать, глядя на них.
Когда он и она, любящие друг друга, гуляли по саду или встречались с цветами, выходя из своего дома, в их сердцах возникала необъяснимая грусть, будто они сталкивались с тревожной неизвестной неизбежностью. Когда он и она забывали обо всем на свете и жили лишь в мире своих чудесных переживаний, те дивные цветы казались уже просто сказкой, рассветным сном. Цветы же оставались сами собой и продолжали жить, и пахли ароматами дождя, влажной земли и воздуха полей, огородов и реки. Они были и желтые, и коричневые, и голубые, мягкие, как дыхание весны, иногда — холодные, как шелест осени. Цветы жили, оставаясь сами с собой, когда он и она, любящие друг друга, уходили в свой маленький мир.
Дом их стоял на обрыве над монастырем у реки, а с другой стороны — у дороги. По одну сторону были обветшалые стены, бойницы и сторожевые башни, давно пустующие в своем сне над течением времени, с другой — гул бетонированной дороги, тяжелые самосвалы, медленно ползущие с речных карьеров.
Они любили свой дом, друг друга и то, что принадлежало им: новый утюг, подаренный на свадьбу, ковер с двумя оленями, вышитыми по голубому фону, даже посуду и овальное зеркало с белой окантовкой, которое стояло всегда на столе и мешало им обедать или завтракать, но никогда не убиралось. Все это они любили так же, с такой же силою — возможно, не осознанной, потому что не изъясненной, — как любили друг друга. Не будь они вместе, и эти вещи остались бы навсегда без такой нежности и внимания.
По вечерам они выходили прогуляться, подышать свежим воздухом и полюбоваться видом старинной монастырской крепости. Нужно было отвлечься от дорожной грязи, канав, из которых выскакивали ошалелые кошки, от прелого запаха навозных куч, чтоб полюбоваться видами и помечтать молча. Замечала ли она цветы? Он не знал, так же и она не решалась спросить его. Они видели цветы и думали по–разному, но всегда об одном и том же...
Если б музыка, звучащая в душах, могла сама по себе прорываться на свет, жизнь показалась бы людям такой, какой она может быть только в детских глазах.
Были ли те цветы причастны к чувствам, возникающим вдруг у него, он не знал, как и она не знала об этом. Они видели цветы, и иногда слышался монастырский колокол в пробудившихся развалинах церкви. Цветы были чисты и красивы, удивительны и тревожны. Но нельзя было их принять до конца, полюбить и понять.
В первую ночь, когда он вышел из дома за спичками и ждал у дороги машину, чтоб прикурить у шофера, он подумал об этих цветах, и дело было не в цветах, — они, верно, и были ни при чем. Тревожная сила, какую познают люди за свою жизнь редко, представилась ему тогда, в ту ночь. Он стоял в свадебном пиджаке с бумажными цветами на лацканах. Он увидел ее, любимую свою, ощутил всем своим телом и сердцем — вот выходит она, идет через сад, он ясно видел, и так щемило в груди, с такой нарастающей силой ждал он чего–то, чего боялся не выдержать, а что бы тогда стало, он не представлял. Захотелось бы схватить ее руки, встать в этих цветах на колени, заплакать ли, чтоб не сойти с ума только. Но это было невозможно. Она спала, тихонько посапывая, поеживаясь в мягкой постели. Ее окружало тепло, сон, тишина их дома. А в этой синеве, прохладе открывающегося утра, он понял, что есть уже безвозвратно уходящая от него земля, и теряет он этим утром тепло ее, как ребенок, отданный божеством матери миру.
Он вернулся и увидел ее спящей, закрыл дверь, скрипнувшую в спокойной привычной тишине. Утюг, стиральная доска, ведро... Все ждало его внимания. И он вздохнул облегченно, вздохнул запах ее волос и забылся в своем доме.
Он часто потом испытывал смутное желание оставить свою любимую спящей и выйти в сад одному, чтобы узнать то, что волновало его. Но сдерживался, не признаваясь себе в страхе своем, и оттягивал минуту откровения. И будет ли она еще?
Он не вставал, прикоснувшись щекой к ее теплой руке. Так проходили ночи, дни, а вечером, запирая окно, он видел вдруг свой маленький дом со стороны... Вот кто–то потревожил занавеску, она колыхнулась, освобождая створку оконной рамы. Стекло блеснуло, отражая на миг теплый свет дома. Дом отдалился от окружающей ночи, от ветра с реки и песен кошек, от бабочки в окне, которая стучала всеми своими силами, но не могла достучаться.
— Милый, ты любишь меня? — спрашивала она, засыпая и наивно стесняясь того, что устала уже и засыпает.
Он не сразу понимал ее, и только, отбросив чей–то взгляд, которым сейчас видел из ночи окно по ту сторону, отвечал ей.
— Господи, как ты еще спрашиваешь!
Он вздыхал облегченно, вдыхал запах ее волос и, плотнее укутываясь одеялом, знал уже, что никуда не выйдет один, не спросит никого. И что спрашивать, у кого, не бред ли это?
Цветы жили своей жизнью. Ночь смолкла, успокаивалась, стихала и дорога, а редкие шоферы, что останавливали машины, чтоб набрать у колонки возле дома воды, набирали воду, устало глядя под ноги, и не замечали никаких
Читать далее...