[700x525]

[700x393]

[700x400]

[700x500]

Зачем?

Я и пытаться не стану описывать вам эту боль. Скажу только, что и под наркозом она была нестерпимой, а я терпел разве потому, что у меня другого выхода не было. После она утихла, и я открыл глаза и взглянул в глаза браминов, стоявших надо мной. Их было трое, и одеты они были в обычные белые хирургические халаты и белые маски из марли.

Эта дрянь для наркоза у меня только что из ушей не текла, так меня ею напичкали, и память работала какими-то урывками.

- Сколько же это я был мертвый? - спросил я.

- Около десяти часов, - ответил один из браминов.

- Как я умер?

- А вы не помните? - спросил самый длинный брамин.

- Нет еще.

- Ну что ж, - сказал длинный, - вы со своим взводом находились в траншее 2645Б- 4. На рассвете вся ваша рота поднялась в атаку с задачей захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5.

- И что? - спросил я.

- Вы остановили собой несколько автоматных пуль. Нового типа - с разрывными головками. Вспоминаете? Одна угодила вам в грудь и еще три в - ноги. Когда санитары вас подобрали, выбыли мертвы.

- А траншею эту самую мы заняли? - спросил я.

- Нет. На этот раз нет.

- Ясно. - По мере того как наркоз проходил, память быстро возвращалась. Я припомнил парней из моего взвода. Старушка 2645Б-4 была мне домом больше года, и для траншеи она была довольно уютной. Противник все пытался нас оттуда выбить, и наша утренняя атака по-настоящему была контратакой. Я вспомнил, как автоматные пули разрывали мне тело и то чудесное облегчение, которое я испытал, когда все кончилось. Припомнил я и еще кое-что...

Я поднялся и сел.

- Эй, ну-ка минуточку! - сказал я.

- В чем дело?

- Мне казалось, что верхней границей возвращения человека к жизни было восемь часов...

- Мы с тех пор усовершенствовали наше искусство, - сказал мне один из браминов. - Мы его постоянно совершенствуем. Теперь мы можем оживлять мертвецов уже после двенадцати часов после смерти, словом, пока не произошло серьезных нарушений работы мозга.

- Молодчаги какие, - сказал я. Теперь память ко мне окончательно вернулась, и я уразумел, что произошло. Только вот вы сделали серьезную ошибку, что меня оживили.

- Какого черта, рядовой? - спросил меня один из них голосом, который бывает только у офицеров.

- Посмотрите на мои нашивки, - сказал я.

Он посмотрел. Его лоб - а это было все, что мне было видно, - наморщился.

- Это в самом деле необычно, - сказал он.

- Необычно! - передразнил я его.

- Понимаете, - заявляет он мне, - вы были в траншее, полным-полнехонькой мертвецами. Нам сообщили, что все они по первому разу. Нам было приказано оживить всех.

- А на нашивки вы сперва не посмотрели?

- У нас было слишком много работы. Времени не было. Я и в самом деле сожалею, дружище. Если бы только я знал...

- Хватит. К черту! - отрезал я. - Хочу видеть Генерал-инспектора.

- Неужели вы в самом деле думаете, что...

- Думаю, - сказал я. - Я не такой, чтобы за закон зубами держаться, но на этот раз меня в самом деле обидели. Имею право повидать Генерал-инспектора.

Они зашептались, а я тем временем осмотрел себя. Брамины эти здорово надо мной потрудились. Хотя, конечно, не так хорошо, как это делалось в первые годы войны.

- Так вот, насчет Генерал-инспектора, - сказал один из них.

- Тут есть некоторые трудности. Понимаете...

Нечего и говорить, что Генерал-инспектора я не увидел. Они отвели меня к здоровенному жирнюге сержанту с этакой добряцкой рожей, немолодому.

- Ну, ну, дружище, - говорит мне этот добряк сержантище. - Я слышал, что ты шум поднимаешь насчет оживления?

- Правильно слышали, - ответил я ему. - Согласно "Актам о войне" даже рядовой солдат имеет свои права. По крайней мере меня так учили.

- Само собой, имеет, - говорит этот добряк.

- Я свой долг выполнил, - заявил я ему. - Семнадцать лет в армии, восемь лет на передовой. Три раза был убитым, три раза меня оживляли. Приказ такой, что после трех раз официально можно требовать, чтобы тебя оставили в мертвых. У меня так все и было, и на моих нашивках так обозначено. Но меня не оставили в мертвых. Проклятые коновалы снова меня оживили, а это нечестно. Я хочу остаться мертвым.

- В живых оставаться куда лучше, - говорит сержант. Когда остаешься в живых, то всегда есть возможность, что тебя уволят из армии на гражданку. Не то, чтобы это случалось сплошь и рядом, потому как людей на фронте не хватает. Но шанс-то все-таки есть.

- Хочу остаться в мертвых, - твердо заявил я. - После третьего раза по "Актам о войне" это моя привилегия.

- Но наши враги превосходят нас в людской силе, - говорит старший сержант. - Все эти миллионы и миллионы их солдат! Нам нужно было иметь больше боеспособных мужчин.

- Мне это все известно. Послушайте, сержант. Я хочу, чтобы мы победили. Я очень этого хочу. Я был хорошим солдатом, но меня уже три раза убивали, и...

- Вся беда в том, - говорит сержант, - что противник тоже оживляет своих убитых. Борьба за живую силу на Читать далее...

[700x420]

[700x423]

[700x466]

[700x437]

[700x466]
[700x466]

[700x500]

Больше всего на свете Леонард Мид любил выйти в тишину, что туманным ноябрьским вечером, часам к восьми, окутывает город, и - руки в карманы - шагать сквозь тишину по неровному асфальту тротуаров, стараясь не наступить на проросшую из трещин траву. Остановясь на перекрестке, он всматривался в длинные улицы, озаренные луной, и решал, в какую сторону пойти, - а впрочем, невелика разница: ведь а этом мире, в лето от Рождества Христова две тысячи пятьдесят третье, он один или все равно что один; и наконец он решался, выбирал дорогу и шагал, и перед ним, точно дым сигары, клубился в морозном воздухе пар его дыхания.

Иногда он шел так часами, отмеряя милю за милей, и возвращался только в полночь. На ходу он оглядывал дома и домики с темными окнами - казалось, идешь по кладбищу, и лишь изредка, точно светлячки, мерцают за окнами слабые, дрожащие отблески. Иное окно еще не завешено на ночь, и в глубине комнаты вдруг мелькнут на стене серые призраки; а другое окно еще не закрыли - и из здания, похожего на склеп, послышатся шорохи и шепот.

Леонард Мид останавливался, склонял голову набок, и прислушивался, и смотрел, а потом неслышно шел дальше по бугристому тротуару. Давно уже он, отправляясь на вечернюю прогулку, предусмотрительно надевал туфли на мягкой подошве: начни он стучать каблуками, в каждом квартале все собаки станут встречать и провожать его яростным лаем, и повсюду защелкают выключатели, и замаячат в окнах лица - всю улицу спугнет он, одинокий путник, своей прогулкой в ранний ноябрьский вечер.

В этот вечер он направился на запад - там, невидимое, лежало море. Такой был славный звонкий морозец, даже пощипывало нос, и в груди будто рождественская елка горела, при каждом вздохе то вспыхивали, то гасли холодные огоньки, и колкие ветки покрывал незримый снег. Приятно было слушать, как шуршат под мягкими подошвами осенние листья, и тихонько, неторопливо насвистывать сквозь зубы, и порой, подобрав сухой лист, при свете редких фонарей всматриваться на ходу в узор тонких жилок, и вдыхать горьковатый запах увядания.

- Эй, вы там, - шептал он, проходя, каждому дому, - что у вас нынче по четвертой программе, по седьмой, по девятой? Куда скачут ковбои? А из-за холма сейчас, конечно, подоспеет на выручку наша храбрая кавалерия?

Улица тянулась вдаль, безмолвная и пустынная, лишь его тень скользила по ней, словно тень ястреба над полями. Если закрыть глаза и стоять не шевелясь, почудится, будто тебя занесло в Аризону, в самое сердце зимней безжизненной равнины, где не дохнет ветер и на тысячи миль не встретить человеческого жилья, и только русла пересохших рек - безлюдные улицы - окружают тебя в твоем одиночестве.

- А что теперь? - спрашивал он у домов, бросив взгляд на ручные часы. - Половина девятого? Самое время для дюжины отборных убийств? Иди викторина? Эстрадное обозрение? Или вверх тормашками валится со сцены комик?

Что это - в доме, побеленном луной, кто-то негромко засмеялся? Леонард Мид помедлил - нет, больше ни звука, и он пошел дальше. Споткнулся - тротуар тут особенно неровный. Асфальта совсем не видно, все заросло цветами и травой. Десять лет он бродит вот так, то среди дня, то ночами, отшагал тысячи миль, но еще ни разу ему не повстречался ни один пешеход, ни разу.

Он вышел на тройной перекресток, здесь в улицу вливались два шоссе, пересекавшие город; сейчас тут было тихо. Весь день по обоим шоссе с ревом мчались автомобили, без передышки работали бензоколонки, машины жужжали и гудели, словно тучи огромных жуков, тесня и обгоняя друг друга, фыркая облаками выхлопных газов, и неслись, неслись каждая к своей далекой цели. Но сейчас и эти магистрали тоже похожи на русла рек, обнаженные засухой, - каменное ложе молча стынет в лунном сиянии.

Он свернул в переулок, пора было возвращаться. До дому оставался всего лишь квартал, как вдруг из-за угла вылетела одинокая машина и его ослепил яркий сноп света. Он замер, словно ночная бабочка в луче фонаря, потом, как завороженный, двинулся на свет.

Металлический голос приказал:

- Смирно! Ни с места! Ни шагу!

Он остановился.

- Руки вверх!

- Но... - начал он.

- Руки вверх! Будем стрелять!

Ясное дело - полиция, редкостный, невероятный случай; ведь на весь город с тремя миллионами жителей осталась одна-единственная полицейская машина, не так ли? Еще год назад, в 2052-м - в год выборов - полицейские силы были сокращены, из трех машин осталась одна. Преступность все убывала; полиция стала не нужна, только эта единственная машина все кружила и кружила по пустынным улицам.

- Имя? - негромким металлическим голосом спросила полицейская машина; яркий свет фар слепил глаза, людей не разглядеть.

- Леонард Мид, - ответил он.

- Громче!

- Леонард Мид!

- Род занятий?

- Пожалуй, меня следует назвать писателем.

- Без определенных занятий, - словно про себя сказала полицейская машина. Луч света упирался ему в грудь, пронизывал насквозь, точно игла жука в коллекции.

- Можно сказать и так, - согласился Мид.

Он ничего Читать далее...

[700x466]

[700x500]

[700x525]

[700x559]

[700x525]

[700x458]