14(27) марта 1915 г. - 7 июля 1965 г.
Размышления в день рождения...

Сегодня день рожденья моего.
На размышленья он меня наводит:
во-первых, мне тревожно оттого,
что старость где-то по соседству бродит.

Она ещё не близко, но уже
необходимо быть настороже...
Не то войдёт в незапертые двери
и с ходу станет соблазнять меня
возможностью погреться у огня,
покоем ночи и бездельем дня,
и как ручаться – вдруг я ей поверю?

А дел-то у меня невпроворот,
и жить не бог весть сколько мне осталось...
Сказать придётся: – Извините, Старость,
Мне не до вас, побудьте у ворот. –
Затем смущает несколько меня
смешная мысль: а вдруг бы так случилось,
что я на свет совсем бы не родилась
и этот день не праздновала я.

Представить только: нет меня нигде.
Я не дышу. Не плаваю в воде.
Не ем, не сплю. Не бегаю на лыжах.
Не вижу красок – алых, синих, рыжих,
к любимому в объятья не спешу,
дочь не балую, книжек не пишу.

Какая дикость! В списках бытия
ни в мёртвых, ни в живых не числюсь я.
Но что меня действительно тревожит, –
кусок прошедшей жизни. Как он прожит?

Всегда ли я была честна? Смела?
Ни в чём ли я себе не солгала?
Нет, нет, ни в чём. Моя спокойна совесть.
А вот живу я хуже, чем хочу:
терзаю близких и с друзьями ссорюсь,
коплю обиды, жалуюсь, ворчу.

Я столько раз хорошей стать решала,
и всякий раз мне что-нибудь мешало.
Безденежье, заботы, сплетни, грипп...
И вот глядишь – благой порыв погиб!

Любимый мой, прости меня за это!
Сам виноват, что в жёны взял поэта,
что всё идёт в хозяйстве косо, криво,
что ты порой заброшен и забыт,
что иногда стихийны чувств порывы
и постоянно не налажен быт.

И всё-таки ответь по правде мне:
ты рад тому, что есть я на земле?
Пусть твой ответ известен мне дословно,
но всё-таки ты повтори его,
но всё-таки скажи всё это снова, –
ведь нынче день рожденья моего!


Репродукция акварельного портрета (художник К.Кравченко) Вероники Тушновой - ВерОнички - как ее называли близкие друзья.
[показать]

* * *
А может быть, останусь жить?
Как знать, как знать?
И буду с радостью дружить?
Как знать, как знать?
А может быть, мой черный час
не так уж плох?
Еще в запасе счастья часть,
щепотка крох...
Еще осталось: ночь, мороз,
снегов моря
и безнадежное до слез —
«Любимая!».
И этот свет, на краткий миг,
в твоем лице,
как будто не лицо, а лик
в святом венце.
И в три окна, в сугробах, дом —
леса кругом,
когда февраль, как белый зверь,
скребется в дверь...
Еще в той лампе фитилек
тобой зажжен,
как желтый жалкий мотылек,
трепещет он...
Как ночь души моей грозна,
что делать с ней?
О, честные твои глаза
куда честней!
О, добрые твои глаза
и, словно плеть,
слова, когда потом нельзя
ни спать, ни петь.
. . . . . . . . . . . . . . .
Чуть-чуть бы счастья наскрести,
чтобы суметь
себя спасти, тебя спасти,
не умереть!
ВЗЯЛА ЗДЕСЬ

[300x241]

 

Этот роман начался стремительно. Они познакомились осенью 1897 года, когда Константин Дмитриевич Бальмонт (1867–1942) вернулся из Англии, чтобы издать в России поэтический сборник «Тишина». А летом следующего года он и Мирра — Мария Александровна

Лохвицкая-Жибер (1869–1905) — уже отдыхали в Крыму, в тихой и уютной Балаклаве. Именно там восходящая звезда русской поэзии Константин Бальмонт посвятил своей возлюбленной одно из лучших стихотворений ранних лет «Я знал».



Я знал, что, однажды тебя увидав,

Я буду любить тебя вечно.

Из женственных женщин богиню избрав,

Я жду — я люблю — бесконечно.


Мирра, уже давно блиставшая на литературном небосклоне, со свойственной ей душевной лирикой, отвечала: