Гражданам нашей страны нужна прежде всего экзистенциальная защита
Александр Мелихов считает, что литература должна быть не отражением действительности, а защитой от жестокой и унизительной правды.
– Александр Мотельевич, расскажите, как учёный, кандидат физико-математических наук стал лириком?
– Я всегда им был, это врождённое. Сколько себя помню, я всегда умел читать, видимо, это тоже врождённое, и был запойным пожирателем книг, какие под руку подвернутся. А значит, ещё и мечтателем, и сочинителем: обо всех вокруг я всегда что-то сочинял, всё возвышал и укрупнял, к чему и призвана литература. Но где-то классе в восьмом общественная атмосфера стала посылать сигналы, что самые восхитительные люди – это физики, а вовсе не моряки, лётчики и блатные, как мне казалось раньше (в нашем рудничном посёлке было так же неприлично выйти из дома без финки в кирзовом сапоге с отвёрнутыми голенищами, как в былые времена дворянину без шпаги). У Гранина же физики и идут на грозу, и гусарствуют, и прыгают с парашютом, и покоряют красавиц… И когда я понял, что физика – это красиво, я за неё взялся всерьёз, и, естественно, пошли успехи – победы на олимпиадах, ленинградский матмех, где тогда (надеюсь, и сейчас) работали великие учёные. Особенно меня восхищало, что внутри всё было ободранное, вывеска на здании бывших Бестужевских курсов расколота, но мы выше этого: у джигита бешмет рваный, а оружие в серебре. По математическим дисциплинам я не получил ни одной четвёрки, а тройки были по истории КПСС и научному коммунизму. На математические формулы я просто не мог налюбоваться – бывало, изображу что-нибудь роскошное из тройных интегралов, сигм и частных производных, отойду и полюбуюсь через плечо, и меня прямо обдаст счастьем: да неужели это я написал такую красоту?..
Но всё-таки для меня математика была только входом во что-то ещё более прекрасное и великое, даже героическое – мне грезилось покорение космоса, термояда…
И судьба вроде бы пошла навстречу: на распределении в меня вцепилась очень волевая дама из Арзамаса-16, сразу обещала квартиру, огромную по тогдашним меркам зарплату и новую тематику. Из намёков я понял, что речь идёт о задачах преследования в космосе, то есть прямо то, о чём я грезил. А когда Первый отдел не пропустил меня, хоть я и стоял первым в списке, это для меня был крах мечты, да и вообще шок: моё государство мне не доверяет, а я же был вполне лояльный патриот своего Отечества. Обычная история – за Троцкого расплачивается Рабинович, а за Моше Даяна – Мейлахс. Потом, правда, меня взяли в университет на факультет прикладной математики, после положенных полукровке унижений карьера по прагматическим стандартам пошла благополучно, но чувство красоты, причастности к чему-то прекрасному и бессмертному исчезло. И впоследствии, когда в академической статье требовался практический пример, я всегда старался выбрать уравнения, связанные с ракетами или спутниками. Чтобы просто прочитать эти слова. Но дальше слов дело так и не пошло.
Понемногу исчезло и чувство красоты моей науки – работа как работа. Раньше бывало, если я в постели неосторожно задумаюсь о какой-то математической проблеме, – всё, привет: до трёх часов не засну. А теперь сделалось наоборот: если не спится, начинаю размышлять о какой-нибудь математической проблеме – и засыпаю как убитый. Нет, так жить нельзя! А что ещё хуже, исчезло ощущение, что я для своей страны свой парень, что здесь мой родной дом, что я часть бессмертного целого. Теперь я называю это чувство экзистенциальной защитой и считаю, что забота об экзистенциальной защите населения есть одна из первейших обязанностей государства – иначе люди будут искать её на стороне. Отторжение от государства и пробило первую брешь в моей экзи-защите.
Вот тогда-то мои фантазии и направились в сторону литературы, ибо именно литература – одно из мощнейших средств такой защиты. В конце 80-х я довольно долго работал с людьми, пытавшимися добровольно уйти из жизни, и убедился, что убивают не просто несчастья, а некрасивые несчастья, если изобразить несчастье красивым и значительным, высокой трагедией, то человек наполовину спасён. Так что начал я искать экзистенциальной защиты прежде всего для себя, и только потом возникло желание делиться ею с другими.
А если бы меня допустили к моей мечте, возможно, я бы так и остался «физиком». Так что моим литературным творчеством я обязан властям, собственноручно творившим отщепенцев из вполне лояльных граждан. Впрочем, их предшественникам я обязан даже и жизнью: если бы моего отца не выслали в Северный Казахстан, он бы не встретился с моей матерью и не произвёл бы меня на свет.
И всё-таки, когда меня называют бывшим математиком, я всегда отвечаю, что нельзя быть бывшим математиком, как нельзя быть
Читать далее...