...Когда экзистенций камень
Снова потянет вниз,
Сделайтесь маяками,
Сотни холодных Лид!

Лид-экзи-стен-ци-альный
Лидо-идеализм.
Словно лекция Хайдегера,
Гордое "Хайль Лид!"

Здесь мертвая зона. Занозой
Правда впивается в мозг.
А вы, гимназисточки гнозиса,
Мимо неслись МГИМО.
......................................................
Диджействует смерть-канарейка
Ремейком Дахао, Бахом Канар.
Сжигает элиту реива рейхом-
Пламени Леопард,

Карающий леопадаль,
Хищный как Новый Век.
Как Рерих и Леонардо
Этот Последний Рейх.

Ван Даммом с картин Ван Дейка
Против дарвиновских обезьян,
Выходит Последнего Рейха
Дендический партизан.


Не лгите "Не легитимно!"
Поллитический Арлекин,
Когда-нибудь гильотина
Легельно придет в мейнстрим.

Взрываются башни безбашенно.
Ной кровью, Нью Йорка Орк!
Как дикторша о-ша-ра-шен-но
В рашен-экраны врет!

Фальшивят ваши флеш-мобы.
Энди Уорхл -лох.
Когда взрываются бомбы,
Тогда рождается бог.

Кто точен террористически?
Кто считывает как штрих-код
С реальности немистической
Момент Ульрики Майнхофф?

Это сигнал террора,
Некий немецкий мем.
Еще один взорван город.
И взрыв леги-ти -мен.

Кто эти воины тайные?
Моджахеды чужих надежд?
Голливудские Тайлеры?
Гитлеры, как и преж?

О, это не неофиты
Каких-то таинственных сект.
Холодные девочки Лиды
Играют финальный сет.

Таких, как она мир неона
Не жаждет реинкарна.
Такую Лиду Омона
ОМОНОМ прострелят нах.

Моделей этих мадоновых
РАФаэлевский PАФ пленит.
Они как русские Омены,
Ада Апартеид.

***

© Алина Витухновская

***

Оторвали мишке лапу,
оторвали зайцу ухо,
угостили Зверееда,
прозвенели погремушкой.

Прозвенели погремушкой,
отодрали звуку визги,
посидели на дорогу,
ели рыбу, пили виски.

Ели рыбу, пили виски,
вырезали рыбе глазки,
Рыбья-глазка погремышка,
горемушка для затравки.

Рогомошка на закуску.
Шестирукая ромашка.
Рукошерстная промашка.
Расписная великанша.
Распинает великаншу
пеликанша-маникюрша.
Приходите на завивку,
скушав кошку и кукушку.
Мрачно кошке и кукушке.
Звереед приходит ночью.
У него в руках газета,
у него в кармане ножик.

У него глаза в сметане,
у него в крови рубашка.
Он сжимает открывалку.
Никому уже не страшно.

Никому уже не страшно.
На веревках как игрушки
с узким мятым мокрым горлом
виснут кошка и кукушка.

А в дали непонарошку
два зверька свисают с вишни.
Нету нету больше зайца,
Нету нету больше мишки.

***
© Алина Витухновская

***

Русь утрирует безвыходное
Вирусы МуслимГауза
Мыслим Триумфом Кризиса
Футурум Ада
Микс Викернеса
Реал Фон Триера
На фоне трипа реальности
Под трёп экзистенциальности
Вмазывается Ибица.

Убийца в экстазе
Экстаз в убийстве
Русь утрирует безвыходное
Маслинами МуслимГауза
Муссолини Матисса
Италия улыбается
Красной пастью фашизма
Русь утрирует хаос хаоса
Трип Баухаоса

Скачет «Ах!» мертвячье
Червь похоти
Вечер – мячик
Чёрного солнца хохоты

Солнце – пицца
Цапля Малевича
Маслом выцепи
Суть человечью
Мазком кисти
Ползком пальца
Скользкий ледок фашизма
Айн, цвай…

2
Дискурс убийства
В эхе Умберто Эко
Экскурсия в Эго
Нутрь дикости

Утрирую трепанацию
Панцирем Заратустры
Мир раскалывается
Орешком безумства.



Мы как в хоспис безвизово
В Русь скатились предсмертные
Ренессансом Викернеса
Кризис Эры. Клык Эроса.

Казанской матери
В узорах Кандинского
В терзаньях закатности
Звёздами выкатились
Глаза невозможные
Матерь божья

Тревожность кружева
Облаком виснет
Блеском Викернеса
Обволакивающий ужас
Щи Лавкрафта
Щекотка LOVE
Аватара автора
Тора Гитлера
Ева – гетера
В ритме оргии
Фашизм – любовь.

Мы как в хоспис безвизово
В Русь скатились предсмертные
Кандинский Викернеса
Визг геометрии
Марка Бернеса
Радио-рот орёт
Содом-Одесса
Пол Пот

Потная бренность опыта
Лапотность баррикад
Хохот пропасти
Вглядывающейся в ад

Карма – бегство от беса
От самости кросс
Мрак Бернеса
Осени прах как Босх

Достоевского бесы
Революции диатез
Бренер в Бернесе
Аненэрбе в репрессиях
Ананасы в шампанском ест
Элвис поэзии



Гумилев на небе –
Не раб аненэрбе
Анограмою нервной
Серебряных веков волк
Оберег стихотворный
От воронов
Уберёг

Девочка с персиками
лубочной невестой
Лолиточную невинность
выблёвывает любви
Я Хлебниковым выхлёбываю
из болота яви божественное
Я – золото молчания невежественного
Языческим богом норвежского
Нордическим язычком,
вылизывающим трещину
Ницшеанская бездна –
менструирующая женщина
Ничто как самец блаженствует,
купаясь в крови
Мы как в хоспис безвизово
В Русь приходим предсмертные
Мы в ремиссии бессмысленного
В дискурсе беспредметного

Мы мутируя в дикости
В скудной бедности
Взвизгнем Викернесом

В дисурсе беспредметного
«Хайль Вымыслу!»
Постигаем миссию
Мы блаженные
Боже милостивый
Тоже Викернесовый
Нас прижми к щекам!
Русь Баженова
Мы в отражении
Мы в вымысле

Мы униженные
Черви книжные
Мы в рефлексии
Рэп-лексика
Препарируясь,
Ори, поэзия!
Лексика Лефовского
Классика Маяковского
Лимонов в Лефортово –
Не в Париже

Мы вылетим в Осло трепетным рейсом
Мы русского леса утробные призраки
Мы в клевера веруем дерзкого ясность
Взлетим махаонами русского хаоса
Осыпавшись в осень пыльцою бессмысленной
Мы в хосписе русском погибнем безвизово

Варг Викернес, анаграммой повисни!
Читайте молитву Апокалипсиса!
Валькирии словно с полотен Веласкеса
Варг Викернес Велесом дуализма
Послом вампирическим, чёрным викингом
Восстанови в Моргограде неласковом
Ад языческого!

***

© Алина Витухновская

***

Я рос хилой пунцовой опасной креветкой.
Пугался хрустящих в болячках ножек.
По вечерам рыжая сквозь занавески
соседка показывала мне ножик.

Я ел лимоны и от луковиц плакал.
Мечтал о мести над гороховым супом.
Надо мной шелушился, старея, папа,
обманывая, что был мне другом.

Я не любил его за потный палец,
за леденцы, пропахшие воблой.
Мне часто снился седой китаец.
Я превращался в вопль.

Когда он гнался за мной на лыже,
одноногий убийца с глиной в кармане,
по тому, как он говорит и дышит,
я узнавал в нем маму.

Мама утром целовала меня слюнями.
Тесто бухло под батареей.
Я думал, что это глина.
Пустыми днями я боялся смерти и хотел быстрее.

Я убил попугая и был наказан.
Плакал в углу и китайца слышал.
Я знал, что из глины вылепят вазу,
бросят меня туда и закроют крышкой.

Китаец прятался под кроватью.
Я дышал как рыба из пылесоса.
Потом на меня набросились братья.
Я смотрел, как солнце течет из носа.

Однажды я выпил 13 таблеток.
Было скучно смотреть телевизор.
Меня не любили сверстники:
"Этот, - кричали, - креветка, выжатая клизма."

В больнице меня пожалел мужчина.
Взял к себе в дом, рассказывал мне о прошлом.
Он лепил большие вазы из глины,
покупал мне одежду и был хорошим.

Я слепил на праздник в подарок лошадь.
Я спросил: "Красивая?" Он не ответил.
Он сказал, что теперь без меня не сможет.
Мы поклялись быть вместе до смерти.

Мы прожили 20 лет. Я забыл о детстве.
Мать умерла. Я смотрел, пытаясь
уловить раздвоенье. Но глаза убедили сердце -
Это была мама, а не китаец.

Папа не захотел разговаривать после смерти.
Он все еще пах селедкой и разбухал от горя.
Я ушел от него. И работы вместо смотрел на друга,
думал, хорошо, что нас двое.

Нас пригласили в город с другим названием.
Там платили больше, ценя работу.
Новый дом был чужим. Я лежал на диване двое суток.
Друг спросил меня: "Что ты?"

Мы одели костюмы и вышли в центр.
Многолюдье не стерло клыки улиц.
Моя жизнь как медуза теряла цельность.
Мне хотелось, чтоб мы вернулись.

Я упал на скамейку. Мне было плохо.
Я соврал, что голоден. Магазины
новых улиц убеждали в чувстве подвоха.
Я внял пространству и знал уже, что будущее необратимо.

Друг предложил прогуляться до ресторана.
Все кафе центральные были закрыты.
Мы прошли весь центр и добрались до окраин.
Я давился словами, но молчап как рыба.

Мы были не мы уже. Мне был знаком сценарий.
В мякоть медузы впился костяк романа.
Мозг узнал из обоих своих полушарий
ВСЕ, за секунду как мы открыли дверь Китайского ресторана.

Друг купил вино, теребил этикетку.
"Неприлично, - подумал я, - ведет себя гнусно.
Я его ненавижу." Мне улыбались креветки.
Я смотрел в тарелку и не мог отвернуться.

Я хочу быть один. Я изменить пытался
грядущее, мыслью мешая годы.
"Здесь есть столик?" - "Нет", - официанта-китайца
голос был обязателен и угодлив.

Мама... Я многое вспомнил сразу.
Я рос хилой пунцовой опасной креветкой.
... На столе в ресторане стояла ваза...
... По вечерам рыжая сквозь занавески ножик показывала
соседка...

Я дышал как рыба. Тошнил паштетом.
Мечтал о мести над гороховым супом.
За столом со мною обедает некто,
обманывающий, что был мне другом.

Ножик вошел в него обыденно, словно в блюдо.
На столе стояла большая ваза.
Я старался быстрей, пока не увидят люди.
Толкнул его внутрь. Он вошел туда сразу.

Я закрыл его крышкой, давил, натужась.
Сквозь нее как мухи метались пятна
глаз. И когда я увидел ужас,
он меня убедил и в одном, и в обратном.

Ум застыл в точке пересечений,
в пункте обмена взаимообразной ложью.
В нем, имея бесчисленные значенья,
безвыборно созерцаю рыжей соседки ножик.

.....................................................................................

В справочнике по городу нет ни одного китайского ресторана.
Полицейский уверенно отрицает:
"Вашего друга нет и не было! Это выдумка наркомана
или безумца." Я бегу домой. Под кроватью лежит китаец.

Я живу один. Смотрю под кровать и вижу тайные знаки.
А сегодня я выпил 13 таблеток
оттого, что я ел лимоны и от луковиц плакал,
и рос хилой пунцовой опасной креветкой.

***

© Алина Витухновская

[показать]

***

В бараке для пленных лишь частые драки
Могли ненадолго развлечь офицеров.
Немецкая речь с завываньем собаки –
Как смех Люцифера.

И наголо бритая аристократка,
Красивая крыска надменно-английская
Была как туристка, актриска. Украдкой
Она улыбалась. Плевала на выстрелы.

Ее приглашает на танец гестаповец.
И голая грудь, и подтяжки фашистские.
Ее непристойная стильность растаптывать
Готова готовых убить её и влюбившихся.

– «В Валгаллу из них бог отправит которого?
С таким бы я стала!»
Она увидала красивого, гордого.
Она улыбалась.

И снова на танец приводит гестаповец.
Ревнует к другому он.
Его убивает и дарит красавице
Соперника голову.

Гестаповец спал с ней с любовницей-пленницей?..
Она отдавалась? Сдавалась? Имела его?
Он клялся ей в верности, в револьверности,
Боясь ее смелости.

Германия словно в предсмертной агонии.
И пули нулей. И капитуляция.
И пленницу то ли, то ли любовницу
в детском платьице
Увозят на родину. За вагонами

Как преданный пес бежал гестаповец.
Она стала всем его: галлюцинацией.
Она была явью, была его прошлым.
Лишенный ее, он был уничтожен.

Он стал ничем, пустотой с лицом
Другой пустоты, он грезил ей.
Он стал работать Ночным портье,
Порочным животным и мертвецом.

Он ночью имел ее членом черта.
А днем превращался в ничто, работал.
Однажды увидел с чертами ее красотку:
«Кто ты?»
Она смотрела на него, как смотрят
На врагов и любовников.

Она была с музыкантом-мужем.
Сняли номер, отчужденные двое.
А гестаповец был ей нужен.
Он чувствовал, как она хочет, воет.

– «Сучка, уже отрастила волосы.
В шубе, в колье бриллиантовом. Брили
Тебя, помнишь? Голую били.
Ты узнала меня по глазам, по голосу?

Я пустой остаток, кусок нашей страсти».
– «Я узнала тебя по запаху наших пороков».
Он бросил работу. Она – родину и богатство.
Отец ее проклял.

Они заперлись на конспиративной квартире,
О которой знал узкий круг эсэсовцев,
скрывающихся от суда.
Они трахались на полу, в ванной, в сортире.
Ничто не вызывало стыда.

Они вылизывали друг друга, глотая остатки еды.
Он порезал ногу о стекло,
побитое их истериками.
Она ползала по полу и целовала его следы.
Все было постелью их.

Их покидали силы. Улица
Улыбалась полицейскими ружьями.
Она держала его хуй на лице,
Как девочка плюшевую игрушку.

Однажды они не выдержали и вышли.
Она одело то детское платье, его порадовать.
Пули летели, словно гнилые вишни.
Тела их неловко и кукольно падали.

Вот сказка о любви пленницы и фашиста.
Красавица и гестаповец. Туристка – Ночной портье.
Редко страсть оказывается фальшивой,
В отличие от бриллиантового колье.

***

© Алина Витухновская

***
Где ты,
Ева Браунинг,
Мглистая девочка зверства
Лолиточка пистолетов
Ласковых окупаций.

Корявая куколка смерти
Муза рассовых чисток
Пациентка Конца
Любовница Абсолюта?

Где ты,
Ева Браунинг,
Мудрая бабочка Вагнера
Муть арийского хаоса
Русская мать насилия?

***

© Алина Витухновская

***

То ли чего-то желает Русь,
То ли нам скучно без,
Все безразлично уже, так пусть
Кружится черный бес
Бредит больной серебряный Блок.
Начинается страшный век.
Каждый раз, когда умирает бог,
Рождается человек.

Город ложится в свой Питер-гроб.
Народ похотливо пьян.
Блудливых рабов собирают, чтоб
Выдавливать кровь в стакан.

И, выпив жадно, мотать на ус
Водоросли их тел.
У тех, кто любит их липкий вкус
Лица бледны, как мел.

И хищностью морд, насекомой тьмой,
чудовищем рыхлых рыл
Морщинисто-общий узор сквозь гной
Их тайную суть открыл.

***


Некапризные девочки
Ездят в авто
Ибо это пробег фашистский
А услужливый волг
Подает им пальто
И подносит вино и сосиски.

А капризные суки
Сидят по домам
Им сосиски привозит
Латентный,
Но хам.
Этим сукам достаточно вкусно.
"Супермаркет какой-то !"_
Возмутился Ульбрек.
Волг добавил :" Мишель,
Это тоже пробег
И фашистский,
И вообщем, как ясно всем нам,
Это явно пробег антирусский."

***

© Алина Витухновская