«ТАЙНЫ» ПУШКИНА.
Ф.М.Достоевский недоумевал: «Пушкин…бесспорно унёс с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем». Странная фраза… Достоевский, одна из вершин мировой литературы, признаётся, что Пушкин для него – загадка. Ни про кого другого он таких слов не говорил – даже про Толстого; следовательно, этот, последний, при всём масштабе личности и таланта, был ему вполне понятен и тайны не содержал. Достоевский – слишком крупный человек, чтобы под «тайной» не разуметь нечто, что должно кардинально изменить наши представления…
Слова Достоевского перекликаются с признанием Пушкина: «и тайные стихи обдумывать люблю»; к нему следует отнестись с максимально возможной серьёзностью. Пушкин – не болтун, не пустобрёх, не жалкий хвастунишка; раз говорит о сокрытых в его стихах тайнах, значит, так оно и есть. Не те ли это «тайны», о которых говорил Достоевский? Но последний, как можно понять, к ним допущен не был, а только почувствовал причастность к ним Пушкина. «Унёс с собой в гроб»? Или оставил шансы разгадать? Давайте начнём с «Пророка»:
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился. –
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами лёгкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, -
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замёрзшие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассёк мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
О чём стихотворение? О некоей «трансформации» человека, искавшего высших знаний - «духовной жаждою томим» - после соприкосновения с «божественностью» в образе «серафима». Поневоле вспоминается случай с апостолом Павлом на пути в Дамаск. Для сравнения есть ряд оснований. После «контакта» ап. Павел впал в транс: «и с открытыми глазами никого не видел», «и три дня он не видел, и не ел, и не пил». О том же говорит и Пушкин: «как труп в пустыне я лежал»; понятно, пушкинское изложение – художественное, а, значит, надо понять, что он хочет передать в своих образах. О последствиях «контакта» для Павла читаем: «И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел»; у Пушкина: «отверзлись вещие зеницы», «и внял я…» и т.д. До сих пор всё, в общем, совпадает – вплоть до того, что «трансформация» имеет целью сделать из избранника «орудие божье» для служения людям. Но вот содержание «миссии» резко отличается. У ап. Павла: «он есть сосуд Мой избранный, чтобы возвещать имя Моё перед народами» - то есть, нести христианское учение. Миссия – «исполнись волею моей» - поручается и в «Пророке»; но вот её содержание: «глаголом жги сердца людей». Это не просто другой путь, но это – «благословение» на другой путь. Ни слова не только о христианстве, но даже о Христе. То, что Пушкин не использовал христианские образы – показательно: он настаивает на «божественном» благословении своего «пути». Таким образом, смысл стихотворения можно истолковать и так, что литературное творчество является самостоятельной, отдельной от других, «тропинкой», ведущей «к богу». И ни в чьих дополнительных «благословениях» не нуждается. Не в этом ли один из секретов мнимой пушкинской «безбожности»? Уместно вспомнить странную фразу Ф.Ницше: «Нечто божественное в тебе сделало из тебя безбожника»…
Разумеется, вышеописанное – гипотеза, нуждающаяся в подтверждении. Трудность, однако, в том, что дальше предположений мы всё равно не продвинемся: неопровержимых доказательств тут быть не может. Всегда возможно, как минимум, двоякое толкование – хотя бы потому, что, вспомним, сам поэт имел целью не объяснить нам глубинное содержание «тайных» стихов, а спрятать его. Вот, скажем, известная и
Читать далее...